Маменькин сынок

 АНТОН ЕРМОЛИН 

ПРОШЛО два меся­ца с тех пор, как мы живём на поли­гоне – в холод­ной осен­ней яме. Поли­гон – огром­ное поле с ред­ки­ми леса­ми, но для меня он холод­ная яма – так я вижу и чув­ствую его…

Сол­да­ты мир­но спят. Лежат в два ряда – два ряда нар. Лысые, моло­дые и устав­шие. Сол­да­ты мир­но спят… Но толь­ко не я. Пото­му что я не сол­дат. И у меня очень бес­по­кой­ный сон. Вот я слы­шу голос моло­до­го лей­те­нан­та Сажен­це­ва: «Бата­рея, подъ­ём!». Надо вста­вать, думаю я горь­ко. Начи­наю оде­вать­ся… Мне оста­ёт­ся запра­вить китель и затя­нуть ремень, когда пони­маю, что на постро­е­ние соби­ра­юсь я один. Вот и сно­ва мне поме­ре­щи­лось во сне, что лей­те­нант объ­явил постро­е­ние. Он мир­но спит в дру­гом кон­це палат­ки, у выхо­да… Что снит­ся лей­те­нан­ту Сажен­це­ву? Сапёр­ная лопа­та и сырая холод­ная зем­ля све­же­го око­па… Как-то закре­пил­ся пере­до мной этот образ. Лей­те­нант Сажен­цев любит рас­ска­зы­вать про свои пять лет в шко­ле лей­те­нан­тов.

Про­сы­па­юсь раз два­дцать за ночь – не мень­ше. Пять из них – «постро­е­ние». Почти все­гда, когда про­сы­па­юсь, вижу сол­да­та. Сол­дат сидит на корот­ком бревне и наблю­да­ет за печ­кой, под­ки­ды­ва­ет дро­виш­ки вре­мя от вре­ме­ни. Печ­ка игра­ет пла­ме­нем и теп­лом внут­ри себя. Про­сы­па­юсь  в сле­ду­ю­щий раз – и уже дру­гой сол­дат сле­дит за печ­кой. Ино­гда я не вижу сол­да­та — зна­чит, сол­дат ушёл в туа­лет или курить.

Меня осво­бо­ди­ли от этих риту­а­лов: дают спать всю ночь и не застав­ля­ют кор­мить язы­ки пла­ме­ни. Язы­ки пла­ме­ни — так я назы­ваю жизнь печ­ки внут­ри себя… Меня не допу­сти­ли к ней. Такие, как я — не сол­да­ты — неуме­ло топят, а днём спят на ходу, если ста­вить их в ноч­ной наряд. Все видят и чув­ству­ют, что я – не сол­дат – мамень­кин сынок… Один раз, в нача­ле служ­бы, уже на поли­гоне, мне ста­ло страш­но от этой мыс­ли, когда я проснул­ся и посмот­рел на спя­ще­го Вале­ру. Вале­ра – высо­кий парень, все­гда уве­рен­ный в себе, иро­нич­ный, с тон­ким орли­ным носом. У Вале­ры есть осо­бен­ность. Он спит с откры­ты­ми гла­за­ми. Гово­рит, пере­да­лось от отца. Как-то раз я забыл про его осо­бен­ность. «Чего ты смот­ришь?» — спро­сил я невер­ным голо­сом, когда проснул­ся. Вале­ра – ниче­го в ответ, конеч­но же. Он мол­ча спал, я смот­рел в его боль­шие откры­тые гла­за, и мне ста­но­ви­лось тяже­ло на душе от взгля­да в них. Ещё, на лице его, даже во сне, оста­ва­лась слег­ка иро­нич­ная, доволь­ная улыб­ка. И мне пред­ста­ви­лось, что Вале­ра на самом деле мёртв. Так и пом­ню: «Ниче­го, бок­сёр, я-то уже умер, а тебе ещё слу­жить», — буд­то гово­ри­ли мне боль­шие впа­ди­ны глаз и иро­нич­но улы­ба­лись сол­дат­ские губы… Вале­ра назы­ва­ет меня бок­сё­ром. Одна­жды капи­тан Про­ко­пен­ко набил мне лицо. Не силь­но, но остал­ся боль­шой синяк под пра­вым гла­зом. «Бок­сёр», — почему-то шутил капи­тан на сле­ду­ю­щей день, когда «ото­шёл от зла». Так и Вале­ра стал меня кли­чить бок­сё­ром. По име­ни меня почему-то никто не назы­ва­ет, а тут как раз – бок­сёр – ёмко и иро­нич­но, как он любит – Вале­ра.

Я посто­ян­но зада­юсь вопро­сом: что я здесь делаю? Ночью этот вопрос не так стра­шен. Ночью служ­ба дрем­лет, гля­дя одним гла­зом. Вопрос этот вста­ёт от зем­ли до само­го неба, когда начи­на­ет­ся день. Служ­ба рас­се­и­ва­ет весь свой холод имен­но днём. Хоро­шо, когда вокруг такие сол­да­ты, как Вале­ра… или дем­бель Бай­хан… или Горо­до­вой – Дима Горо­до­вой. С ними как-то спо­кой­ней. Но их кажет­ся очень мало, когда ты не пере­но­сишь физи­че­ские и пси­хи­че­ские муки тру­да, тру­да и побо­ев. В армии мамень­ки­но­му сын­ку часто не везёт насчёт тру­да и побо­ев. Осо­бен­но, если у тебя болит спи­на от нагру­зок – у меня хро­ни­че­ский кифоз. Толь­ко ночью моя спи­на отды­ха­ет, она нежит­ся, как может, на мяг­ких нарах…

Поче­му я так часто про­сы­па­юсь сре­ди ночи… от непри­выч­ки, во-первых. Во-вторых, меня зно­бит от посто­ян­ной внут­рен­ней тре­во­ги. Хотя ночью в палат­ке теп­ло, но меня зно­бит от страш­ных снов — страш­ных снов о том, как тол­па сол­дат бьёт меня нога­ми. Жут­кие сны… Ещё меня муча­ют вопро­сы. Что я здесь делаю… Мно­го вопро­сов.

Они сол­да­ты, а я – нет…

Ещё одна при­чи­на, поче­му я про­сы­па­юсь: на служ­бе с моим орга­низ­мом ста­ло что-то не так, пото­му часто гло­таю слю­ну во сне и — три-четыре раза за ночь бегаю в туа­лет. Пси­хо­со­ма­ти­ка, назы­ва­ет­ся, кажет­ся. Я бегал бы в туа­лет чаще, если бы не холод – не хочет­ся выле­зать из спаль­ни­ка и идти две­сти мет­ров до туа­ле­та…

Мороз­но сна­ру­жи, све­та нет. Подо мной сон­но скри­пят дос­ки – они выло­же­ны дорож­кой до самых туа­ле­тов. Где-то там, за две­сти мет­ров, как боль­шие пни сруб­лен­ных дере­вьев, их – туа­ле­тов – целый ряд. Идёшь, как корабль, «ори­ен­ти­ру­ясь по звёз­дам и луне». Я люб­лю смот­реть в небо… уле­теть бы отсю­да…

Встре­ча­ешь сол­да­та из сосед­ней бата­реи. Это Горо­до­вой. Дима Горо­до­вой. Здо­ро­вый и невы­со­кий. Он все­гда без фураж­ки – не носит – отка­зы­ва­ет­ся носить. Не знаю поче­му, но ему про­ща­ют это нару­ше­ние, даже офи­це­ры. Горо­до­вой идёт мне навстре­чу и кли­чет: «Рыжий, сука, ты чё тут дела­ешь?» Я знаю, что он про­сто пошу­тит, знаю, что даже при­ят­но, когда он пошу­тит — хоть какая-то жизнь. Пото­му иду спо­кой­но ему навстре­чу, улы­ба­юсь, мол­чу. «Чё, рыжий, зубы сушишь? Иди сюда». Он под­хо­дит почти вплот­ную, берёт тебя за ухо и выво­ра­чи­ва­ет. Тебе боль­но, ты шипишь от боли, но тебе при­ят­но. Потом он гово­рит: «Иди, рыжий» — и мед­лен­но шага­ет даль­ше, к лысым моло­дым сол­да­там, мир­но спя­щим у язы­ков пла­ме­ни…

Ты тоже шага­ешь даль­ше…

И вот дорож­ка кон­ча­ет­ся. Туа­ле­ты немно­го ниже и в гря­зи, в шагах трид­ца­ти. Они тянут­ся сплош­ной лини­ей. Инте­рес­но, сколь­ко их — туа­ле­тов? Штук два­дцать или чуть боль­ше. Мно­го. Я знаю, мне мыть их зав­тра. Но я не жалу­юсь, ведь уни­зи­тель­ное – не самое страш­ное. Вме­сто тяжё­лой рабо­ты рука­ми и спи­ной меня часто отправ­ля­ют мыть туа­ле­ты и уби­рать палат­ки сво­ей бата­реи. Тяжё­лая физи­че­ски рабо­та на холо­де и весь день – вот что страш­но. А мне гово­рят делать про­стое и уни­зи­тель­ное – это не страш­но.

И я спус­ка­юсь вниз. В чистых бер­цах. Глав­ное, не зама­рать, что­бы не мыть их с утра…

Туа­ле­ты гряз­ные, из них несёт.

Потом под­ни­ма­юсь обрат­но. И я сно­ва на дорож­ке. Смот­рю на две­сти мет­ров и ещё даль­ше. О, эти пусто­ты и ноч­ная тьма поли­го­на. Сле­ва – дол­гий гори­зонт кра­си­вых и страш­ных полей. Спра­ва, не так дале­ко – высо­кие тём­ные леса. Рядом с ними КПП в лагерь. Впе­ре­ди меня – сам лагерь, палат­ки. Едва уло­ви­мый чёр­ный дым и ред­кие искры уле­та­ют из их труб. Вот бы и мне уле­теть… Как же холод­но. С полей несёт­ся мёрт­вый ветер. С этих кра­си­вых полей несёт­ся мёрт­вый ветер моей тре­во­ги… Зав­тра служ­ба, пол­ная тягот и лише­ний.

Я воз­вра­ща­юсь в палат­ку и вижу сол­да­та – сей­час его сме­на. Сол­дат сидит на корот­ком бревне в полу­дрё­ме. «Я боюсь их, я не могу жить с ними бок о бок», — думаю горь­ко, зале­зая в спаль­ник. Я вижу, как сол­дат откры­ва­ет печ­ную двер­цу и заки­ды­ва­ет несколь­ко чурок. Внут­ри игра­ют язы­ки пла­ме­ни. Сол­дат закры­ва­ет двер­цу.


Антон ЕРМОЛИН: «Если корот­ко о сво­ём лите­ра­тур­ном твор­че­стве: оно очень лич­ное. Есть такие авто­ры, кото­рые пишут очень близ­ко к сво­ей реаль­ной жиз­ни. Я один из них. Юность ска­зы­ва­ет­ся. Дер­жусь тако­го прин­ци­па: сна­ча­ла нуж­но понять, кто есть ты, и опре­де­лить своё место в этом мире, а потом уже брать­ся писать о ближ­нем, даль­нем, о всём чело­ве­че­стве.»

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.