Никчема

 Оксана ВАСИЛЬЕВА 

Совсем непро­сто живёт лите­ра­тор. Меч­та­ет себе о море – а там меду­зы. Стро­ит замок люб­ви – а он тонет в боло­те. Начи­та­ет­ся ска­зок – и фан­та­зи­ру­ет, дитя муз. Рас­щеп­лён­ная нату­ра, моде­ра­тор собы­тий – что он может-то, кро­ме как напи­сать?.. Но в этой сла­бо­сти и ста­рин­ное могу­ще­ство.

Оксане Васи­лье­вой повез­ло, и не раз. Жить в неко­то­рой изо­ля­ции от мощ­ных поли­ти­че­ских потря­се­ний – это при­ви­ле­гия. Ста­рые писа­те­ли из послед­них сил ста­ра­лись выстро­ить себе сад-огород со сво­и­ми рас­те­ни­я­ми и живот­ны­ми. Кто в глу­бине Сиби­ри орга­ни­зу­ет свой запо­вед­ник, кто на Ура­ле, ну хоть в Пере­дел­кине под Моск­вой – в наши ток­сич­ные вре­ме­на это ста­ло ката­ли­за­то­ром силь­нее, чем быва­ло преж­де.

Цен­тро­стре­ми­тель­ный лите­ра­тур­ный мир дав­но пока­зал себя как место, опас­ное для оби­та­ния души тон­кой. Окса­на Васи­лье­ва вда­ли от Моск­вы, Пите­ра и даже Ека­те­рин­бур­га нача­ла стро­ить мир сво­их рас­ска­зов, да и постро­и­ла, сра­зу же. Види­мо, све­жие силы и чистый отно­си­тель­но воз­дух про­вин­ции сра­бо­та­ли.

Начать с книж­ки рас­ска­зов – это почёт­но. Совер­шен­но не чехов­ские вре­ме­на на дво­ре. Недлин­ной стро­ке, гра­фи­че­ски чёт­ко напи­сан­но­му порт­ре­ту нет той цены, какая была в ста­ро­мод­ной лите­ра­ту­ре. Во всём мире рас­сказ дав­но тер­пит упа­док и фиа­ско.

А все ж чуда­ки есть. И чудач­ки.

Я позна­ко­ми­лась с Окса­ной несколь­ко лет назад. Она пишет упор­но и бод­ро, пора вый­ти и книж­ке. Это упрям­ство – часть рабо­ты лите­ра­то­ра. Не толь­ко фан­та­зия и поиск сво­е­го соб­ствен­но­го язы­ка. Хотя это пер­вей­шие инстру­мен­ты. Ими тот, кто пишет, обу­ча­ет­ся рабо­тать всю жизнь при неко­то­ром везе­нии. Кажет­ся, Оксане везёт, как я уже заме­ти­ла. Будем чита­те­ля­ми её пер­вой книж­ки.

Веро­ни­ка Доли­на
Москва
Декабрь 2017

Кни­гу рас­ска­зов Окса­ны Васи­лье­вой «Песнь кули­ка о сча­стье» вы може­те ска­чать в раз­де­ле «Наши кни­ги» (pdf, 580 Кб) вот по этой ссыл­ке.

Никчёма

Я все­гда рань­ше при­ез­жаю, что­бы не про­пу­стить. Мало ли как быва­ет: при­бо­ле­ла, или началь­ство куда отпра­ви­ло. Я ведь, если её не уви­жу, неде­лю не про­тя­ну. По осе­ни как-то празд­ник на поне­дель­ник выпал, так я с тос­ки чуть не загнул­ся. Еле дождал­ся. В трам­вае еду, а у само­го всё внут­ри дро­жит. Паль­цы как дере­вян­ные. Думал, играть не смо­гу.

За это и празд­ни­ки любить пере­стал, что её не вижу. Мне поне­дель­ни­ки как воз­дух: дох­нул и даль­ше живу.

- Витю­ша при­е­хал! Как жизнь, Витю­ша? – бабуль­ки здо­ро­ва­ют­ся. Они тут на оста­нов­ке семеч­ка­ми тор­гу­ют. Жалу­ют­ся, что тор­гов­ля не идёт, а каж­дый день с короб­ка­ми выхо­дят. Скуч­но им дома.

- Нор­ма­лёк жизнь! Всё пуч­ком! – гово­рю. Они сме­ют­ся. Все­гда так гово­рю, а они сме­ют­ся.

- Давай, Витю­ша! Пове­се­ли нас!

Я аккор­де­он достаю, футляр у ног рас­кла­ды­ваю, на стуль­чик матер­ча­тый сажусь и наиг­ры­ваю что-нибудь весё­лое. Или частуш­ки пою, когда настро­е­ние:

При­че­са­лись, при­оде­лись
Бабушки-соседушки.
Коли пар­ни загля­де­лись,
То куда уж дедуш­кам!

Бабуль­ки зали­ва­ют­ся.

Играю, а сам на угол дома погля­ды­ваю. Она отту­да обыч­но к оста­нов­ке выхо­дит. Кон­то­ра у них во дво­ре.

До пяти ещё дер­жусь, а в пять меня уже коло­тить начи­на­ет. Аж ску­лы сво­дит, и в живо­те пусто ста­но­вит­ся. Тут я заку­ри­ваю, как буд­то слу­чай­но, чтоб на сере­дине пес­ни не пре­ры­вать­ся. И жду.

Людей на оста­нов­ке при­бав­ля­ет­ся. Вот сей­час, сей­час!

Она из-за угла появ­ля­ет­ся, почти бежит. Худень­кая, блед­нень­кая, устав­шая, кру­ги вон под гла­за­ми. И гла­за такие боль­шие, и тос­ка в них. Валеч­ка моя! Серд­це у меня вниз – у-у-ух! И тут я «Амур­ские вол­ны» начи­наю. А она на оста­нов­ке сто­ит, трам­вая ждет, гла­за при­кро­ет и улы­ба­ет­ся. Так и уез­жа­ет, улы­ба­ясь, а я вслед трам­ваю доиг­ры­ваю.

 

* * *

Мама­ка меня ник­чё­мой зва­ла. Как я чаш­ку разо­бью или шта­ны порву, она не руга­ет­ся, а взды­ха­ет толь­ко:

- Ник­чё­ма ты! И отец твой такой же был!

А я и прав­да ник­чё­ма: малень­кий, нека­зи­стый с виду, к уче­бе неспо­соб­ный. Учи­те­ля жале­ли, «трой­ки» рисо­ва­ли, за то что тихий и невред­ный. А я и рад. Домой при­ду, порт­фель в угол кину – и за аккор­де­он. Рем­ни наде­ну, обни­му его и сижу, с ним раз­го­ва­ри­ваю, как с живым.

Аккор­де­он мне дядя Вася, сосед по бара­ку, оста­вил, когда в Сибирь уез­жал. Мама­ка воз­ра­жать нача­ла:

- Вещь-то доро­гая, Вась. Может, про­дашь кому?

А дядя Вася гово­рит:

- Мы, Вера, мно­го лет сосе­дя­ми хоро­ши­ми были. Вот хочу Вить­ку тво­е­му пода­рок сде­лать.

Мама­ка улы­ба­ет­ся толь­ко и голо­вой кача­ет.

Мне тогда лет восемь было. Я сна­ча­ла при­смат­ри­вал­ся к инстру­мен­ту. Крыш­ку футля­ра открою, кла­ви­ши погла­жу, а в руки брать боюсь. Меся­ца два вокруг ходил. А потом вынул всё-таки. Тяжё­лый он. Я на кро­вать с ним сел, рас­тя­нул и кла­ви­шу нажал. Звук появил­ся чистый, мяг­кий. Я ещё рас­тя­нул и нажал. Так и пошло.

Кани­ку­лы как раз были. Мама­ка на рабо­ту, а я сижу часа­ми, зву­ки слу­шаю.

Мама­ка уви­де­ла, в шко­лу музы­каль­ную меня пове­ла. Они там гово­рят мне: ноты учи. А я как погля­жу на эти кру­жоч­ки с хво­сти­ка­ми, такая тос­ка берет. При­ду к музы­кал­ке, как буд­то на заня­тия, постою под окна­ми откры­ты­ми, послу­шаю музы­ку вся­кую и ухо­жу.

Анна Сер­ге­ев­на, учи­тель­ни­ца моя по спе­ци­аль­но­сти, даже к нам домой при­хо­ди­ла, уго­ва­ри­ва­ла мама­ку, что­бы я не бро­сал. Толь­ко я сам не захо­тел: гам­мы, этю­ды – нежи­вые они какие-то.

Пока­за­ли мне там, как за инстру­мент брать­ся: с рук-то я быст­ро схва­ты­ваю. Вот и начал я по слу­ху вся­кие песен­ки под­би­рать. Мама­ка с рабо­ты при­дёт устав­шая, а я ей новую пес­ню играю. Сядет она за стол, рука­ми голо­ву подо­прёт и смот­рит на меня.

А как заиг­рал немно­го, начал я во двор с аккор­део­ном выхо­дить. Летом по вече­рам собе­рут­ся вокруг меня сосе­ди на лавоч­ке (мы с мама­кой к тому вре­ме­ни уж из бара­ков пере­еха­ли) и поют: «Над окош­ком месяц, за окош­ком ветер…».

А на небе месяц моло­дой висит, слу­ша­ет.

 

* * *

Я в коб­лу­хе уже тре­тий год учил­ся, когда к нам Толич при­шёл. Он при ДК ансамбль народ­ной музы­ки орга­ни­зо­вал.

- Хочу, — гово­рит, — вос­ста­но­вить ту народ­ную куль­ту­ру, кото­рая была в нача­ле два­дца­то­го века и сей­час поти­хонь­ку забы­ва­ет­ся. Чем про­стые люди тогда жили, какие пес­ни пели, на каких инстру­мен­тах игра­ли, во что оде­ва­лись, как тан­це­ва­ли. Ско­ро ведь совсем про это забу­дут.

В общем, мно­го он тогда гово­рил, я все­го не пом­ню. Толь­ко мне инте­рес­но ста­ло. Схо­жу, думаю, гля­ну, что да как.

Ансамбль назы­вал­ся «Роси­чи». Толи­чу в ДК боль­шую ком­на­ту на вто­ром эта­же дали. На стене костю­мы висе­ли народ­ные. Не такие, как на тан­цах, с блест­ка­ми, а почти как насто­я­щие, с руч­ной вышив­кой. И вез­де инстру­мен­ты лежа­ли раз­ные: лож­ки, тре­щот­ки, бала­лай­ки, сви­стуль­ки, даже боч­ка со стру­на­ми. Толич их по дерев­ням насо­би­рал и отре­мон­ти­ро­вал.

В общем, понра­ви­лось мне.

Толич хотел, что­бы ансамбль семью напо­ми­нал. Были у нас там два деда – Иван Васи­лич и Иван Пет­ро­вич. Васи­лич – высо­кий, с длин­ной, до гру­ди, седой боро­дой – был бала­ла­еч­ник. А Пет­ро­вич – ростом чуть пони­же, и боро­да неболь­шая, серая – гар­мо­нист. Пет­ро­вич с женой при­хо­дил, бабой Катей, она частуш­ки пела. Лицо у неё было всё в мор­щи­нах, а голос высо­кий и звон­кий.

Ещё при­хо­ди­ли веру­ю­щие Сави­ны, муж с женой. Тогда мода как раз пошла – все кре­стить­ся кину­лись. А они по-настоящему веру­ю­щие были: в цер­ковь ходи­ли, все обря­ды соблю­да­ли. И гово­ри­ли как-то по-особому – сми­рен­но. Как буд­то ими всё уже поня­то в жиз­ни и всё при­ня­то.

Сави­ны при­во­ди­ли с собой детей – двой­ня­шек Ваню и Маню. Дети как дети, подвиж­ные и смеш­ли­вые. Маня пела тонень­ко и чисто. А Ваня лож­ка­ми, тре­щот­ка­ми и дру­ги­ми гре­мя­щи­ми пред­ме­та­ми заве­до­вал.

Ещё Толи­чу моло­дёжь нуж­на была: он и пошёл по сосед­ним шко­лам и учи­ли­щам. На пер­вом заня­тии нас чело­век пять было. А потом оста­лось двое: Саш­ка Борт­ни­ков и я.

Про Саш­ку надо отдель­но ска­зать. Саш­ка кра­са­вец был. По-настоящему. Таким людям без тол­ку зави­до­вать, ими любо­вать­ся нуж­но. Мы все и любо­ва­лись. Вста­нет он посре­ди сце­ны, высо­кий, пле­чи­стый, куд­ри тём­ные со лба убе­рёт, обве­дёт всех весё­лым взгля­дом и пой­дёт впри­сяд­ку. И голос у Саш­ки был хоро­ший: негром­кий, низ­ко­ва­тый, но мяг­кий.

Подру­жил­ся я со все­ми. У меня, кро­ме мама­ки, не было нико­го, а тут как буд­то семья появи­лась. А они меня чуть ли не с пер­во­го дня ста­ли Витю­шей назы­вать. После заня­тия мы обыч­но не сра­зу рас­хо­ди­лись, а сиде­ли ещё за чаем, Толи­ча слу­ша­ли и пирож­ки с капу­стой жева­ли, баба Катя их дела­ла.

Толич мно­го инте­рес­но­го рас­ска­зы­вал про нача­ло века: про дере­вен­ских, про город­ских, про куп­цов, про мона­сты­ри. Так выхо­ди­ло у него, буд­то сам он тогда жил и всё сво­и­ми гла­за­ми видел.

Я, конеч­но, аккор­де­он свой при­та­щил. Но Толич ска­зал, что аккор­део­нов тогда в Рос­сии не было, так что он мне гар­монь даст. Ну гар­монь так гар­монь.

Стал я в ДК к Толи­чу чуть ли не каж­дый день бегать. Когда заня­тий не было, Толич мне что-нибудь на гар­мош­ке или на аккор­деоне пока­зы­вал. Да я и на дру­гих инстру­мен­тах немно­го играть научил­ся.

И вот, в октяб­ре уже, сидим мы как-то с Толи­чем в ком­на­те у нас, гар­мош­ку одну нала­жи­ва­ем. Толи­чу зна­ко­мые дедо­во наслед­ство отда­ли. Очень любил я вече­ра, когда мы с Толи­чем вдво­ём оста­ва­лись и с инстру­мен­та­ми вози­лись. И тут – стук в дверь такой тихонь­кий. Я, пом­ню, ещё насу­пил­ся, что при­шел кто-то.

Толич кри­чит:

- Вхо­ди­те!

И вхо­дит она, Валеч­ка моя! Я голо­ву от сто­ла под­нял и замер. Сто­ит она на поро­ге, тонень­кая, свет­лень­кая, гла­за серые и испу­ган­ные.

Быва­ет так: видишь чело­ве­ка в пер­вый раз, а как буд­то всё уже про него зна­ешь. Вот и у меня так с Валеч­кой слу­чи­лось. Смот­рю я на неё и пони­маю, что про­пал, и ещё в гру­ди так боль­но вдруг сде­ла­лось за неё, пото­му что будет она не очень счаст­ли­вой. Не знаю, отку­да это взя­лось.

Толич навстре­чу под­нял­ся:

- Про­хо­ди­те, барыш­ня!

Под­хо­дит она к сто­лу, а я, как дурак, тара­щусь на неё и чув­ствую, как рожа в улыб­ке разъ­ез­жа­ет­ся. Смот­рю, и Толич заулы­бал­ся.

А она гово­рит:

- Вы в ансамбль ещё запи­сы­ва­е­те? Вы у нас в шко­ле в сен­тяб­ре были. Толь­ко я сра­зу не смог­ла прий­ти, забо­ле­ла. А сей­час ещё не позд­но?

Толич гово­рит:

- К нам нико­гда не позд­но. Как вас зовут, барыш­ня?

- Валя Про­хо­ро­ва.

- А петь вы уме­е­те, Валя Про­хо­ро­ва?

- Умею, я музы­каль­ную шко­лу в про­шлом году окон­чи­ла.

- Ну при­хо­ди­те к нам зав­тра, Валеч­ка, в шесть часов вече­ра на репе­ти­цию.

Она уж мину­ты две как ушла, а я всё сижу и дви­нуть­ся не могу.

Толич погла­дил бород­ку и гово­рит:

- Витюш, а картинка-то, похо­же, сло­жи­лась. Чув­ство­вал я, что не хва­та­ет нам обра­за. Какая девуш­ка, а? А коса какая? Чудо, про­сто чудо!

Как я этой репе­ти­ции ждал, как боял­ся, что она не при­дёт, что я боль­ше её не уви­жу! Уви­дел. А она Саш­ку уви­де­ла.

 

* * *

Толич про­грам­му делать решил — «На город­ской окра­ине». Как буд­то соби­ра­ют­ся где-то на краю горо­да под вечер раз­ные люди: рабо­чие, кре­стьяне, в город пере­ехав­шие, сту­ден­ты, сол­да­ты. Раз­го­ва­ри­ва­ют, пес­ни поют, тан­цы устра­и­ва­ют.

На сцене мы по оче­ре­ди появ­ля­лись. Сна­ча­ла наши ста­ри­ки выхо­ди­ли, уса­жи­ва­лись на лавоч­ках и начи­на­ли наиг­ры­вать. Потом семей­ные под­тя­ги­ва­лись, дети на сце­ну выбе­га­ли. Потом я со сво­ей гар­мош­кой являл­ся и вро­де как спор с Пет­ро­ви­чем устра­и­вал – кто кого пере­иг­ра­ет.

Валеч­ка девушкой-гимназисткой была – буд­то она слу­чай­но мимо шла, оста­но­ви­лась да заслу­ша­лась. Мы с Пет­ро­ви­чем «Амур­ские вол­ны» зате­ва­ли. А Саш­ка, оде­тый в каза­чью фор­му, Валеч­ку на танец при­гла­шал.

Кру­жат­ся они по сцене, Саш­ка ей что-то нашёп­ты­ва­ет, а она гла­за на него вски­нет, и такое сча­стье в них. Ведёт её потом Саш­ка под локо­ток к лавоч­ке, а она улы­ба­ет­ся и не видит вокруг ниче­го. И так каж­дый раз. А у меня серд­це рвёт­ся от неж­но­сти, я на гар­мош­ке жарю, а сам всё смот­рю на них, смот­рю…

Одна­жды, по весне уже, дож­дик был, и все как-то под­за­дер­жа­лись. Даже Толич ещё не при­шёл. Стою я у нашей ком­на­ты. Кори­дор там тём­ный, а свет толь­ко в двер­ном про­ёме от лест­ни­цы. И вдруг Валеч­ка появ­ля­ет­ся и пря­мо ко мне в тем­но­ту шага­ет. Я ей навстре­чу шаг­нул и гово­рю:

- При­вет!

- При­вет, Витю­ша! Нет ещё нико­го?

- Нет.

А она гово­рит:

- Я так замёрз­ла, пока шла. Руки совсем зако­че­не­ли.

А я гово­рю:

- Давай погрею.

И беру её руки в свои. В жиз­ни бы не решил­ся, если б свет­ло было. Паль­чи­ки у неё тонень­кие, мяг­кие. Я накло­нил­ся и дышу на них, а они ябло­ка­ми пах­нут. У меня даже голо­ва закру­жи­лась.

Тут в две­рях Сави­ны появи­лись. Мы руки опу­сти­ли, а Валеч­ка гово­рит:

- Спа­си­бо тебе, Витю­ша, ты меня про­сто спас.

А я бор­мо­чу что-то в ответ и к стен­ке при­сло­ня­юсь, что­бы не грох­нуть­ся.

А через пол­го­да Толич уехал. Что-то он с началь­ством не поде­лил, а тут ему рабо­ту в област­ном цен­тре пред­ло­жи­ли. Отнес­ли мы инстру­мен­ты в город­ской музей, поси­де­ли послед­ний раз в нашей ком­на­те все вме­сте за чаем. Неве­сё­лый чай полу­чил­ся. А Саш­ка ещё возь­ми да ска­жи, что тоже ско­ро уез­жа­ет: дядь­ка у него в Сама­ре фир­му свою открыл. Валеч­ка и так сиде­ла несчаст­ная, а тут и вовсе рас­пла­ка­лась. Отвер­нёт­ся от сто­ла, слё­зы выти­ра­ет, а они всё рав­но бегут.

Саш­ка её потом до дома про­во­дил, обнял на про­ща­нье, а она к нему при­жа­лась и сно­ва пла­кать. Саш­ка её уго­ва­ри­ва­ет, по голо­ве гла­дит. Лас­ко­вый он, Саш­ка.

А я за углом дома пря­чусь и тоже чуть не пла­чу. Так мне жал­ко всех: и Валеч­ку, и Саш­ку, и Толи­ча, и себя.

Я уж и рабо­тать начал, а всё по Валеч­ке тос­ко­вал. Подой­ду к её подъ­ез­ду, постою. Пол-лета ходил — думал, уви­жу. А потом не выдер­жал и позво­нил одна­жды. А мама её мне гово­рит:

- А Валеч­ка теперь учит­ся в Челя­бин­ске, в инсти­ту­те.

Так всё и закон­чи­лось.

 

* * *

Мама­ка моя перед смер­тью дол­го боле­ла. В послед­ние дни совсем заму­чи­лась, кри­ча­ла от боли. Я ей на аккор­деоне играл. Она слу­шать нач­нёт и зати­ха­ет нена­дол­го. А то смот­рит на меня и взды­ха­ет. Очень уж она пере­жи­ва­ла, что один я оста­нусь: ни жены, ни детей, ни род­ни.

Про­во­дил я сосе­дей после поми­нок, дверь закрыл за ними, собрал посу­ду со сто­ла, на кух­ню иду и кри­чу мама­ке:

- Мама­ка, я посу­ду несу!

А на кухне тихо. Нету мама­ки моей, нету!

Я посу­ду выро­нил, упал на коле­ни и закри­чал…

Пусто внут­ри ста­ло.

При­ду с рабо­ты, сяду и сижу часа­ми, в одну точ­ку смот­рю. Нет у меня нико­го. Нико­му я не нужен. Ниче­го не хочу. Даже аккор­де­он в руки брать пере­стал. Совсем уж дохо­дил. Сосед­ка наша, тётя Зоя, оста­но­ви­ла меня одна­жды в подъ­ез­де и гово­рит:

- Ну что ж ты так муча­ешь­ся, Витюш? Смот­ри, поху­дел как, совсем на чело­ве­ка не похож! Ну напей­ся уж, что ли, может, отпу­стит!

Лег­ко ска­зать напей­ся! Мама­ка пья­ных не люби­ла очень. Даже если я пива с мужи­ка­ми после рабо­ты пере­хва­чу, она запах учу­ет и мор­щит­ся. А тут – напей­ся! Ну взял я лит­руш­ку, за стол на кухне сел, смот­рю на неё. А за бутыл­кой на стене Микки-Маус висит. Это я мама­ке в шестом клас­се открыт­ку на Вось­мое мар­та рисо­вал, а мама­ка её на сте­ну на кухне пове­си­ла, пря­мо над сто­лом. И вот этот Микки-Маус через бутыл­ку смот­рит на меня, и взгляд у него такой весё­лый: мол, ну чего ты сидишь-то? Нали­вай…

Мышь, а хоро­шим пар­нем ока­зал­ся, понят­ли­вым. Я ему в тот вечер всю жизнь свою рас­ска­зал, как есть: и про мама­ку, и про Толи­ча, и про Валеч­ку. А потом аккор­де­он достал, и мы петь нача­ли: я затя­ги­ваю, а он поти­хонь­ку к сере­дине куп­ле­та под­стра­и­ва­ет­ся.

Так по вече­рам и пели. При­хо­жу я с рабо­ты, а он уже ждёт, носом вер­тит, при­ню­хи­ва­ет­ся. Ну я, конеч­но, делаю вид, что неко­гда мне тут с ним рас­си­жи­вать­ся, по дому суе­чусь, а он, хит­рый, толь­ко улы­ба­ет­ся: я, мол, подо­жду, подо­жду, не торо­пись!

…А потом меня с рабо­ты уво­ли­ли. Тогда мы уж целы­ми дня­ми петь ста­ли…

Как-то тётя Зоя при­шла, запри­чи­та­ла с поро­га:

- Ох, Витю­ша, Витю­ша, что ж ты дела­ешь? Насо­ве­то­ва­ла я тебе на свою голо­ву… Я ж Вере-то, покой­ни­це, обе­ща­ла при­смат­ри­вать за тобой. А как тут при­смот­ришь, если ты то дохо­дишь на гла­зах, то пьёшь неде­ля­ми, про­сти Гос­по­ди! Рабо­ту тебе искать надо, женить­ся. Жена тебя дер­жать будет, пить не даст. А так-то про­па­дёшь совсем!

Тут тетя Зоя повзды­ха­ла и гово­рит:

- Давай я тебя на рынок устрою, у меня там Ирка, пле­мян­ни­ца, обу­вью тор­гу­ет. Груз­чи­ков у них не хва­та­ет. Рабо­тать нач­нёшь, а там, может, и при­гля­дишь себе кого-нибудь: дев­ки у них ядрё­ные, одна Ирка моя чего сто­ит! Давай, Витю­ша, давай, пора уже за ум брать­ся!

Так я на Город­ской рынок попал.

 

* * *

Шум­но на рын­ке, все кри­чат, руга­ют­ся.

Рабо­ты у меня немно­го: в нача­ле дня товар со скла­да при­вез­ти на тележ­ке, в кон­це дня увез­ти. Сум­ки у дев­чат боль­шие, тяжё­лые. Вот, что­бы им лиш­ний раз не над­ры­вать­ся, я и нужен. А пока тор­гов­ля идёт, мне вро­де как и занять­ся нечем. Ну я и начал с аккор­део­ном ходить. Помо­гу дев­ча­там с това­ром, а потом сяду и наиг­ры­ваю целы­ми дня­ми. Хоро­шо мне с аккор­део­ном. Дев­ча­та послушали-послушали и гово­рят:

- А чего ты, Витю­ша, про­сто так игра­ешь? Тебе день­ги лиш­ние?

Стал я футляр от аккор­део­на у ног рас­кла­ды­вать – денеж­ки посы­па­лись! Мелочь, конеч­но, но мне-то одно­му мно­го ли надо?

А с Мари­шей как вышло… Вообще-то дев­ча­та ко мне хоро­шо отно­си­лись. Всё вре­мя шути­ли, что на сви­да­ние меня не зовут, пото­му что меж­ду собой поде­лить не могут. Ну и я с ними обыч­но постою, пого­во­рю минуту-другую. Толь­ко Мари­ша со мной нико­гда не сме­я­лась. Сверк­нёт гла­за­ми и при­крик­нет:

- Ну чё встал-то? Дви­гай уже!

Я не оби­жал­ся: ну не любит она меня, ну и лад­но! За что ей меня любить-то? Дев­ча­та гово­ри­ли, что бежен­ка она: мужа уби­ли, дом сго­рел. Мыка­ет­ся с дву­мя детьми малень­ки­ми.

При­позд­ни­лись мы с ней одна­жды, поз­же всех товар на склад повез­ли. Мари­ша меня в спи­ну тол­ка­ет:

- Ну давай, давай уже! Еле пол­зёшь!

А я и гово­рю ей:

- Ну что ж ты всё вре­мя кри­чишь?

А Мари­ша вдруг как вски­нет­ся:

- Да ты зна­ешь, что у меня дети дома одни? Ты зна­ешь, что такое жить в нашей обща­ге? Там нари­ки сплош­ные! А у меня сын рас­тёт! Да я доч­ку не могу в туа­лет одну отпу­стить, пото­му что ута­щат и изна­си­лу­ют! Что ты вооб­ще пони­ма­ешь? Ты зна­ешь, что такое жить одной в чужом горо­де? Что такое дво­их детей кор­мить и оде­вать, когда рабо­ты нет? Ты же ниче­го вокруг себя не видишь, кро­ме гар­мош­ки сво­ей дебиль­ной! Ты ж боль­ной на всю голо­ву! Урод!

Кри­чит, а у самой слё­зы льют­ся. Толк­ну­ла меня от тележ­ки, ухва­ти­лась за руч­ку и пота­щи­ла к скла­ду. А я ей в спи­ну гово­рю:

- Пере­ез­жай­те ко мне, у меня ком­на­та сво­бод­ная!

Мари­ша оста­но­ви­лась, пово­ра­чи­ва­ет­ся ко мне и гово­рит уже без зло­бы:

- Не, ну ты точ­но боль­ной!

Пере­вёз я их к себе, ком­на­ту им боль­шую отдал, а сам в мама­ки­ной посе­лил­ся. Мари­ша поря­док наве­ла: вымы­ла всё, вычи­сти­ла, пере­сти­ра­ла. Ста­ли жить поти­хонь­ку. Стар­ший сын Мари­ши Гарик как-то всё сто­ро­нил­ся меня, всё молч­ком да молч­ком. А с Юляш­кой мы подру­жи­лись.

В пер­вый же вечер она ко мне в ком­на­ту зашла в пижа­ме, такой жёл­тень­кой, с беге­мо­та­ми, и гово­рит:

- Мож­но мне твою гар­мош­ку посмот­реть?

- Мож­но, — гово­рю, — толь­ко это не гар­мош­ка, а аккор­де­он.

- А, гармошка-аккордеошка! И как ты на ней игра­ешь?

Тут Мари­ша её зовёт:

- Юль­ка, быст­ро спать!

Юляш­ка к две­ри пошла, а потом обер­ну­лась и гово­рит:

- Я зав­тра ещё при­ду, и ты мне пока­жешь, как на этой гармошке-аккордеошке играть мож­но.

- Конеч­но пока­жу, — гово­рю, — при­хо­ди!

Понра­ви­лось Юляш­ке с аккор­део­ном играть, с той сто­ро­ны, где кла­ви­ши. Пока­зал я ей пару мело­дий. Рас­тя­ги­ваю аккор­де­он, на кноп­ки жму, а Юляш­ка под боком по кла­ви­шам бьёт, и полу­ча­ет­ся у нас музы­ка. Юляш­ка сме­ёт­ся, и я вме­сте с ней. По вече­рам Мари­ша с Гари­ком теле­ви­зор смот­рят, а мы с Юляш­кой музы­ку игра­ем.

 

* * *

Меся­ца два-три уже они у меня про­жи­ли, когда Юляш­ка забо­ле­ла. Анги­ной. Тем­пе­ра­ту­ра у неё была стра­шен­ная: сорок – за сорок. Мы даже «ско­рую» вызы­ва­ли. Пять дней тем­пе­ра­ту­ра дер­жа­лась. Гарик в моей ком­на­те спал, а мы с Мари­шей у Юляш­ки дежу­ри­ли, боя­лись, что задох­нёт­ся ночью. Мари­ша, конеч­но, дома сиде­ла, а я на рабо­ту ухо­дил. Толь­ко рабо­та в тягость была: я всё вре­мя домой рвал­ся. А тут по доро­ге уви­дел в киос­ке двух соба­чек рези­но­вых. Малень­кие такие фигур­ки, как раз в ладонь уме­ща­ют­ся. Одна, помень­ше, – пуши­стая собач­ка, на Юляш­ку похо­жа, когда Мари­ша ей на голо­ве хво­сти­ки дела­ет по бокам. А вто­рая, чуть боль­ше, – пёс-барбос. Купил я их, домой при­нёс и Юляш­ке гово­рю:

- Теперь у нас с тобой соба­ки будут. Твоя соба­ка будет с тобой дома сидеть, тебя охра­нять. А моя – со мной на рабо­ту ходить. А вече­ром будут они встре­чать­ся и ново­сти друг дру­гу рас­ска­зы­вать. А если ты будешь пла­кать без меня, твоя соба­ка моей всё про тебя рас­ска­жет. И ещё – как ты куша­ешь и лекар­ства пьёшь. Я теперь всё про тебя буду знать.

Юляш­ка руку из-под оде­я­ла высу­ну­ла, взя­ла собач­ку мох­на­тую, а от руки так жаром и пышет. Утя­ну­ла игруш­ку к себе и гово­рит:

- Хоро­шо. Я её Лушей назо­ву. А твою как зовут?

Я бар­бо­са на ладонь поста­вил и смот­рю вни­ма­тель­но:

- На кого же пёс похож? Мне кажет­ся, его зовут Кекс. Как дума­ешь?

- Кекс? Смеш­но.

Кекс у меня в кар­мане курт­ки посе­лил­ся. Я его всё вре­мя с собой тас­кал. А вече­ром выни­мал и к Юляш­ке захо­дил. Мой Кекс с её Лушей носа­ми тёр­лись, а потом друг дру­гу рас­ска­зы­ва­ли, как день про­шёл.

Кекс отваж­ным псом был: он выпав­ших из гнез­да птен­цов от кошек защи­щал, бабуш­кам про­пав­шие кошель­ки отыс­ки­вал и жули­ков ловить помо­гал. Очень Юляш­ке такие исто­рии нра­ви­лись. Иду с рабо­ты, при­ду­мы­ваю Кек­су при­клю­че­ния раз­ные, а сам раду­юсь – меня дома ждут. И так мне от это­го теп­ло.

Дол­го Юляш­ка выздо­рав­ли­ва­ла, неде­ли три. А потом всё пошло по-старому. Толь­ко все мы как буд­то род­нее ста­ли. Даже Гарик мне заулы­бал­ся. А как-то ночью Мари­ша ко мне в ком­на­ту при­шла.

Так я семей­ным чело­ве­ком стал. Мы с Мари­шей мно­го про это не раз­го­ва­ри­ва­ли. А чего гово­рить, люди мы взрос­лые, всё и так понят­но, без слов.

Мари­ша совсем на Валеч­ку не похо­жа была: тём­но­во­ло­сая, креп­ко сби­тая и нелас­ко­вая. Может, от при­ро­ды так, а может, жизнь при­учи­ла. Толь­ко я всё рав­но был бла­го­да­рен ей за семью, осо­бен­но за Юляш­ку.

Мы с Мари­шей в моей ком­на­те обу­стро­и­лись. А Гари­ку в боль­шую ком­на­ту тах­ту купи­ли и ещё стол пись­мен­ный, чтоб уро­ки делать.

 

* * *

Одна­жды на рын­ке ко мне жен­щи­на пожи­лая подо­шла:

- Вы меня изви­ни­те, вас ведь Вик­тор зовут, да? Я в про­дук­то­вых рядах рабо­таю и каж­дый день слу­шаю, как вы игра­е­те. Пони­ма­е­те, мое­му мужу испол­ня­ет­ся шесть­де­сят лет, к нам при­едут род­ствен­ни­ки из дерев­ни, они все очень петь любят. И муж мой тоже. Вы зна­е­те, у него такой голос хоро­ший… Вот если бы вы при­шли к нам с инстру­мен­том да поиг­ра­ли бы… Не бес­плат­но, конеч­но…

Ну, я согла­сил­ся. Деньги-то ведь нико­гда не лиш­ние, а мне теперь семью кор­мить. Жен­щи­на эта, Нина Васи­льев­на, и запла­ти­ла хоро­шо, и всем зна­ко­мым меня насо­ве­то­ва­ла. Ста­ли меня на празд­ни­ки при­гла­шать: на дни рож­де­ния, на сва­дьбы, где люди пожи­лые быва­ют. Моло­дёжь тан­цу­ет, а ста­ри­ки со мной пес­ни поют.

Мари­ша мне костюм купи­ла и рубаш­ку новую. Гово­рит:

- Ты к людям ходишь, выгля­деть дол­жен при­лич­но!

Раз меня на сва­дьбу позва­ли. Я, конеч­но, костюм надел, Мари­ша мне гал­стук повя­за­ла. Посмот­рел на себя в зер­ка­ло: ну не кра­са­вец, но вро­де даже как-то солид­но выгля­жу. Жал­ко, мама­ка меня не видит.

Меня на празд­ни­ках уго­ща­ют все­гда. Но я ста­ра­юсь побыст­рей поесть — и за аккор­де­он. А уж пить-то совсем не пью.

Толь­ко на этой сва­дьбе всё по-другому пошло. Моло­дё­жи мно­го, музы­ку вклю­чи­ли, смот­рю, и ста­ри­ки пля­сать пошли. А я вро­де как и не нужен. Я уж ухо­дить собрал­ся тихо­неч­ко. А тут ко мне дядя неве­сты под­са­жи­ва­ет­ся, здо­ро­вый такой мужик. Кла­дёт мне на пле­чо лапи­щу воло­са­тую и гово­рит:

- Бра­тан, давай выпьем! Я – Коля!

- А я – Витя, — гово­рю, — толь­ко я не пью!

- И я не пью! Но сего­дня такой день! Пле­мяш­ка моя замуж выхо­дит! Лёль­ка моя! Я ж её из род­до­ма с сест­ру­хой заби­рал вме­сто Петь­ки это­го, коз­ли­ны! Она у меня на гла­зах рос­ла. Ты посмот­ри, какая кра­са­ви­ца девка-то! Она ж мне как дочь! Давай, Витёк, выпьем, чтоб у неё всё было хоро­шо! Да брось ты гар­мош­ку свою, всё рав­но все тан­цу­ют! Давай за Лёль­ку!

Домой меня потом довез­ли, толь­ко я доро­гу пло­хо пом­ню. Пом­ню, фона­ри у меня перед гла­за­ми как-то закру­чи­ва­лись. А я всё футляр с аккор­део­ном к себе тянул, боял­ся, что уро­ню. А перед подъ­ез­дом меня и вовсе стош­ни­ло.

Заполз в квар­ти­ру, у поро­га сел, а дви­нуть­ся даль­ше не могу. Мари­ша ботин­ки с меня сня­ла, пиджак запач­кан­ный, взя­ла под мыш­ки и в ком­на­ту пота­щи­ла. Я нога­ми пыта­юсь оттолк­нуть­ся, помочь ей, а не полу­ча­ет­ся. Она меня на кро­вать пова­ли­ла, опу­сти­лась рядом, лицо рука­ми закры­ла и завы­ла, тихо­неч­ко так. А потом рас­ка­чи­вать­ся нача­ла:

- Не могу боль­ше! Не могу… Не могу! Гос­по­ди, как же жить-то?!. Я дума­ла смо­гу, что­бы дети… А я не могу! Уез­жать надо… Гос­по­ди, что же делать?.. Что делать?..

Так я и уснул под её сто­ны.

Проснул­ся на сле­ду­ю­щее утро – голо­ва болит, внут­ри всё наизнан­ку выво­ра­чи­ва­ет­ся, а в ушах Мари­ши­ны сло­ва сто­ят, и от них хуже все­го. Хотел пого­во­рить с Мари­шей начи­сто­ту, а потом испу­гал­ся. Вдруг и вправ­ду она уедет и детей с собой забе­рёт. Как же я жить-то тогда буду? Не могу я один.

При­плёл­ся на кух­ню и гово­рю Мари­ше:

- Про­сти меня дура­ка!

- Ты хоть пом­нишь, как до дому вче­ра добрал­ся, а? Костюм испо­га­нил! Как я тебя на кро­вать затас­ки­ва­ла, пом­нишь?

- Ниче­го не пом­ню, — гово­рю. – Ты уж не ругай­ся, Мари­ша! Мне и само­му про­тив­но! Про­сти меня!

- Лад­но, — гово­рит, — садись зав­тра­кать!

Толь­ко всё рав­но душа у меня не на месте была. Я же пони­маю, насиль­но мил не будешь, хоть и неку­да им идти! Пошёл в домо­управ­ле­ние и про­пи­сал их у себя. Доку­мен­ты Мари­ше отдал, а она запла­ка­ла.

Ста­ли даль­ше жить. Мари­ша вро­де успо­ко­и­лась, пове­се­ле­ла. Толь­ко всё рав­но тяже­ло ей со мной, я же вижу. И мне тягост­но. Начал я из дому ухо­дить чаще. То на оста­нов­ках по вече­рам играю, а то про­сто по горо­ду бро­жу. Ино­гда, в хоро­шую пого­ду, Юляш­ку с собой при­хва­ты­вал. А так всё боль­ше один ходил. Всё при­ду­мы­вал, как бы мне с Мари­шей пого­во­рить, чтоб не оби­деть её. Да ниче­го на ум не при­шло.

Осень как раз холод­ная вышла, с дождя­ми. Как-то в суб­бо­ту вече­ром, в кон­це сен­тяб­ря, бро­жу я по горо­ду, три часа уже как бро­жу, замёрз совсем, устал. И домой не хочу. Мутор­но на душе. И зачем я такой на свет уро­дил­ся, ник­чём­ный, нико­му не нуж­ный? И зачем мне жить? Толь­ко мешаю всем. Да и помру если, никто пере­жи­вать силь­но не будет. Ну, может, Юляш­ка поску­ча­ет.

Так вот раз­ду­мы­ваю, иду, по сто­ро­нам не гля­жу. И вдруг из-за угла жен­щи­на вывёр­ты­ва­ет и пле­чом меня заде­ва­ет. Я голо­ву под­нял и обмер: Валеч­ка! Даже ска­зать ниче­го не успел, а она мне:

- Ох, изви­ни­те пожа­луй­ста!

И даль­ше побе­жа­ла.

Я за ней! До подъ­ез­да её шёл, а потом ещё по дво­ру с час кру­жил, всё успо­ко­ить­ся не мог. У меня как буд­то сол­ныш­ко на душе про­гля­ну­ло и согре­ло все­го! Три­на­дцать лет про­шло! Как же я по ней ску­чал!

Всё про неё вызнал: и в какой квар­ти­ре живёт, и где рабо­та­ет. И что муж у неё стар­ше её намно­го и началь­ник боль­шой. И что сыну пять лет, Данил­кой зовут. Видел я, как в маши­ну они сади­лись. Муж у неё солид­ный такой, кра­си­вый, что-то ей выго­ва­ри­ва­ет. А она сына к себе при­жа­ла, голо­ву опу­сти­ла и слу­ша­ет. А потом гла­за под­ня­ла, а в них такая печаль!

 

* * *

По поне­дель­ни­кам рынок не рабо­та­ет, так что у меня выход­ной. Я уже с утра соби­рать­ся начи­наю и все­гда рань­ше на оста­нов­ку при­ез­жаю, что­бы не про­пу­стить.

Она меня узна­ла конеч­но. Я видел, узна­ла и даже подой­ти хоте­ла, а потом оста­но­ви­лась. Ну и пра­виль­но. Что она мне ска­жет? И что я ей ска­жу?

Каж­дый поне­дель­ник я «Амур­ские вол­ны» толь­ко для неё играю. И она это зна­ет и улы­ба­ет­ся. Так и уез­жа­ет, улы­ба­ясь, а я вслед трам­ваю доиг­ры­ваю.

А дома меня доч­ка Юляш­ка ждёт.

А что ещё для сча­стья нуж­но?


Окса­на Вла­ди­ми­ров­на Васи­лье­ва роди­лась 27 октяб­ря 1975 года в Ново­тро­иц­ке Орен­бург­ской обла­сти. Окон­чи­ла фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Орско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та име­ни Т.Г. Шев­чен­ко. Рабо­та­ет педа­го­гом допол­ни­тель­но­го обра­зо­ва­ния при Цен­тре раз­ви­тия твор­че­ства детей и юно­ше­ства горо­да Ново­тро­иц­ка, руко­во­дит Клу­бом автор­ской пес­ни «Васи­льев­ский ост­ров». Ини­ци­а­тор и орга­ни­за­тор Меж­ре­ги­о­наль­но­го детско-юношеского фести­ва­ля автор­ской пес­ни и поэ­зии «Васи­льев­ка». Лау­ре­ат фести­ва­лей автор­ской пес­ни в Орске, Куван­ды­ке, Уфе, Тюме­ни, Пер­ми, Вол­го­дон­ске, Кеме­ро­ве, Переславле-Залесском. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ско­го Иль­мен­ско­го фести­ва­ля автор­ской пес­ни и дипло­мант Все­рос­сий­ско­го фести­ва­ля автор­ской пес­ни име­ни Вале­рия Гру­ши­на в поэ­ти­че­ской номи­на­ции.

Пуб­ли­ко­ва­лась в мест­ной и област­ной пери­о­ди­че­ской печа­ти, в лите­ра­тур­ных аль­ма­на­хах «Вечер­ние огни» (Ново­тро­ицк), «Гости­ный двор» (Орен­бург), участ­ник кол­лек­тив­но­го сбор­ни­ка моло­дых поэтов Орен­бург­ской обла­сти «Крас­ный угол». В авгу­сте 2008 года сов­мест­но со Свет­ла­ной Сма­ги­ной выпу­сти­ла сбор­ник «Сти­хо­те­ра­пия». Автор сце­на­рия дет­ско­го мюзик­ла «Толь­ко вме­сте».

Заму­жем, рас­тит сына.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.