Ренэ Юлианович, собиратель забытой России

 ВЯЧЕСЛАВ МОИСЕЕВ 

КОГДА стало известно, что Ренэ Герра приезжает в Оренбургскую область – сначала в Бугуруслан, а после и в Оренбург, — коллеги‐журналисты принялись меня выспрашивать: как правильно обозначить этого «чудесного француза»? Три дня общения с ним дали ответ: Герра – уникальное явление мировой цивилизации, человек, который с 11 лет начал изучать русский язык и навсегда влюбился в Россию, в ее культуру. Причем влюбленность эта не созерцательная, а очень даже деятельная. Но любое действие рождает противодействие. Не избежал его в своей жизни, посвященной собиранию культурного наследия русской эмиграции, и Ренэ Герра. Ренэ Юлианович, как уважительно называли его русские в Париже.

Сейчас ему 60, он знаменит, его коллекция картин русских художников‐эмигрантов насчитывает 5 тысяч работ, а рукописи, письма наших литераторов, одно перечисление имен которых рождает благоговейную дрожь у любого грамотного человека, исчисляются десятками тысяч «единиц хранения». Но в начале своего пути Ренэ Герра обнаружил, что путь этот устлан не розами, а все больше терниями.

– 45 лет назад я понял, насколько важно для русской культуры ХХ века наследие русской эмиграции – и литература, и искусство. Тогда об этом никто не думал и не мог думать. А для меня это было ясно, как дважды два – четыре. В 1975 году профессор Института восточных языков граф Франсуа де Лабриоль (написавший докторскую диссертацию об И.А. Крылове) побывал на защите моей диссертации. Он был ректором этого института и одновременно деканом факультета славистики. Он пригласил меня на работу. Тогда некоторые коллеги, в том числе Леон Робель, известный переводчик с русского, потребовали, как противоядие от меня, ввести курс марксизма‐ленинизма в нашем институте. Если вы возьмете ежегодник Института восточных языков за 1975 год, то там найдете, что Ренэ Герра читал лекции о старшем поколении литературы русской эмиграции – Бунине, Зайцеве, Ремизове, Шмелеве. И что в институте был курс диамата!

– А журнал «Пансе коммюнист», теоретический орган Французской компартии, студентов не заставляли штудировать?

– Ну нет, конечно. Я к чему это говорю? Тогда звучало дико и странно, но я утверждал, что это великие русские писатели ХХ века. Несмотря на то, что их десятилетиями не печатали ни в Советском Союзе, что было закономерно, ни, что грустно, на Западе. У Бориса Зайцева при жизни вышло три книги в переводе на французский, у Шмелева примерно столько же. У Бунина немного больше благодаря его Нобелевской премии. И то это было в основном до 1935 года, поскольку потом стало неактуально.

– Все же, Ренэ Юлианович, кем вы считаете себя сами?

– Я собиратель и исследователь литературы и искусства русского зарубежья. «Спаси и сохрани», написанное на православных крестах, всегда было моим лозунгом.

– Вы православный?

– Я католик и родился католиком.

– Но супруга ваша православная?

– Она православная, наш сын православный и мой первый сын тоже православный. Ему 30 лет, зовут его Александр. Моя первая жена – русская, из белых эмигрантов. Второму сыну скоро семь, он Алексей. Имена выбирал я сам и для первого, и для второго сына. Александр – как Невский, как русские императоры, а Алексей – как царь Алексей Михайлович, отец Петра I, и отчасти из‐за Бориса Зайцева, у него есть рассказ «Алексей Божий человек». А моя нынешняя жена Ирина из Москвы, она родилась в СССР, но по духу все же не советский человек.

– Вы начали учить русский язык в 11 лет. Как это получилось?

– Волею судьбы я встретился с дореволюционной Россией на Лазурном берегу, в Каннах, где находили убежище белые эмигранты. Мне повезло – я начал изучать русский не в гимназии, не в лицее, не в Сорбонне, Боже упаси, – там его преподавали как мертвый язык. Меня учила русскому одна дама из Киева, Валентина Павловна Рассудовская, которая по‐французски почти не говорила, но у нее был дар педагога. Как‐то раз она пришла к маме, которая преподавала математику, а потом стала директрисой женского лицея, и попросила дать уроки ее внучке. Директриса не дает частных уроков, но мама все же согласилась. Женщина продолжила: «Мы люди бедные, мы русские». Мама ответила: «Не волнуйтесь, это будет бесплатно». Но Валентина Павловна предложила, в свою очередь, давать уроки русского мне и моему старшему брату Алену. Зачем русский язык в Каннах в конце 1950‐х годов? Я уже изучал латынь, немецкий и английский – вполне достаточно. Но мама предложила нам брать уроки русского. Мой брат отказался, а я попал в этот странный мир русской эмиграции.

Уроки Валентины Павловны иногда длились три‐четыре часа. В 12 лет я, хотя и не понимая до конца, знал стихи Пушкина и Лермонтова. То есть она хотела сделать из меня русского человека для будущей России. А через год, когда я уже умел читать и писать по‐русски, появилась вторая учительница – поэтесса Екатерина Леонидовна Таубер, по мужу Старова. Ее стихи благословил Ходасевич, она переписывалась с Буниным, и эта переписка находится у меня… Она была учительницей в лицее, где я продолжал изучение русского языка.

– Как принято писать у нас в автобиографиях, по окончании школы вы поступили в вуз…

– Правильно. Для получения аттестата зрелости я взял русский язык. В департаменте Приморские Альпы в 1963 году русский как первый язык – это было в диковинку. И благодаря русскому в 17 лет я поехал в Париж, чтобы поступить и в Сорбонну, и в Институт восточных языков. К ужасу моих родителей, потому что сами они были педагогами и хотели, чтобы я стал врачом, архитектором, адвокатом, а не госслужащим. Я поступаю на филфак Сорбонны и продолжаю изучать русский язык.

– И логика событий вас приводит к писателям‐эмигрантам?

– Да, именно логика, потому что я – чистый продукт белой эмиграции. Я не понимал, что где‐то есть другая Россия, Совдепия, если хотите. Все равно что человек увлекался бы древнегреческим языком, ни разу не побывав в Афинах, тем более, что сейчас это новая Греция. Мой путь был – стать преподавателем русского языка. По окончании Второй мировой войны русский во Франции впервые стали преподавать в школах, и понадобились учителя. В 1965 году, мне было 19 лет, я получил диплом Института восточных языков, пройдя курс за два года вместо четырех. Диплом с отличием. Одновременно я учился в Сорбонне, выбрав специализацией славистику. Вот тогда я начал много общаться с белоэмигрантами в Париже.

 – Как же вы на них вышли?

– Очень просто. Приехав из Канн в 1963‐м, я недели три ждал комнаты в общежитии и все это время болтался среди русских. У меня был приятель Николай Бейбутов – князь, он был сантехником, играл на гитаре в кабаре, а красавица Ольга Потемкина пела. А познакомились мы в 1961–62-м, когда я два лета подряд проводил август в лагере Русского студенческого христианского движения. Первая любовь была там, русская, конечно. Там были офицеры Добровольческой армии. Там находился философ Владимир Николаевич Ильин, и я его, старика, слушал часами. Мы поднимали российский флаг, ходили в походы, кухня была русская. Поэтому в Париже у меня были зацепки.

Немудрено, что, окончив Сорбонну, для магистерской диссертации я решил впервые почти за 50 лет во Франции написать о Борисе Зайцеве. И отправил ему летом 1966 года письмо из Ниццы. Борис Константинович страшно обрадовался, что, наконец, нашелся француз, который им интересуется. Он, как человек учтивый, дореволюционной культуры, мне ответил: приезжайте, вместе поужинаем, выпьем бордо (он любил бордо) и поговорим. Ему было уже 85 лет. И когда мы встретились, то, могу вам сказать, просто влюбились друг в друга, несмотря на разницу в 65 лет. Недавно в Москве вышла переписка Бориса Зайцева, и там, в именном указателе, есть десяток ссылок на меня. Не скрою от вас, это для меня была большая радость. С 1967 года Борис Константинович пишет разным адресатам, что есть такой странный француз, бородач, более русский, чем многие русские, словно родился в Калуге. По этой «наводке» меня потом сделали почетным гражданином Калуги… Естественно, он помог мне написать работу. У меня есть живой автор, а у него есть и время, и желание. И мы работали. И потом никто не мог мне сказать, что здесь что‐то неправильно, – простите, я его секретарь! Но я старался, я не мог ударить лицом в грязь и должен был получить только оценку «tres bien» – «отлично».

– Ваше общение после этого продолжилось?

– Конечно, мы много общались. Простой пример. 1970 год, я уже вернулся из Советского Союза, Борис Константинович мне звонит: «Ренэ, мне надо с вами поговорить. Вы можете приехать?». Я понял, что он взволнован. Хорошо, на метро это 20 минут, я приезжаю. Он говорит: «Я хочу с вами советоваться. Поступило предложение из Москвы напечататься в Советском Союзе. Что вы думаете по этому поводу?». Он знал, что я побывал в Москве в 1968‐м — начале 1969‐го, мы переписывались через диппочту – я, француз, писал русскому, московскому писателю из Москвы через посольство, и он мне отвечал тем же путем. Иначе письма бы не доходили… И я ему говорю: «Борис Константинович, вопрос сложный. Я понимаю, что вы, как любой автор, мечтаете, чтобы вас читали. Ваши дореволюционные книги есть в книжных магазинах. Но того, что вы написали в эмиграции, естественно, нет. Положа руку на сердце, я вам категорически не советую соглашаться. Выберут то, что написано до 1922 года, а из эмигрантского дадут отрывки, в которых тоска по Родине. И обязательно какой‐то сатрап, литературовед в штатском напишет предисловие, от которого вы будете краснеть». Я спросил прямым текстом: «Вы хотите испортить свою биографию под занавес?». Не могу сказать, что Борис Константинович послушал именно меня, но от этого заманчивого, если не сказать обманчивого, предложения он отказался.

Я не жалею, что дал ему такой совет. Будущее показало, что он поступил правильно. В 1977 году, к 100‐летию со дня рождения Ремизова, в СССР вышел его однотомник, и даже тем, кто тяготел к Советскому Союзу, стало стыдно. К тому же эта книга продавалась только на Западе, в сети магазинов «Международная книга» и в «Березках». Простой читатель ее не увидел. То же произошло бы и с книгой Зайцева.

Ну и, конечно, надо сказать, что в доме Бориса Константиновича собирались все последние литераторы русского Парижа. Для меня это было стратегическое место. Здесь я впервые встретился с Георгием Адамовичем, который пришел с Ириной Одоевцевой на Пасху. Одоевцева меня тут же пригласила к себе, и она об этом пишет в своих воспоминаниях «На берегах Сены».

– А как получилось, что Юрий Анненков написал ваш портрет?

– В те годы русские эмигранты были невостребованы. Никто из французских славистов – профессоров и даже студентов – не общался с этими «изгоями и отщепенцами». Это считалось неполиткорректным, интеллектуалы заискивали перед Советским Союзом. Никому бы не пришло в голову, что интересно познакомиться с Анненковым. Но я‐то знал, кто он такой! Я взял телефонную книгу, нашел его номер и позвонил. Он сказал: «Приходите». Так мы начали встречаться, он писал отчеты о художественных выставках для еженедельника «Русская мысль», я иногда катал его на машине. И в один прекрасный день он предложил: «Вы бы не хотели, чтобы я нарисовал ваш портрет?». Это был 70‐й год, я еще жил в общежитии, Анненков приходил ко мне с папкой и рисовал меня. Было три сеанса, он очень старался, и это было трогательно. Портрет он мне подарил и сказал: «У меня есть одно условие: я хочу, чтобы этот портрет был окантован, а не просто где‐нибудь лежал». Я сказал «пожалуйста», и он отдал работу своему рамочнику. Я тогда преподавал в лицее, и эта окантовка – красивая, она до сих пор та самая – стоила половину моей месячной зарплаты. Сейчас у меня около пятидесяти моих портретов. Последний написала маслом Наташа Нестерова, я считаю, одна из лучших ныне живущих художниц России. Позже мне дарили работы Анненкова, в том числе такие, под репродукциями которых в Советском Союзе писали: «Местонахождение неизвестно».

– Вы приехали в Оренбургскую область вместе с нашей землячкой – поэтом Надеждой Кондаковой, чтобы отдать дань памяти художнику Сергею Ивановичу Шаршуну, родившемуся в Бугуруслане. Как вы познакомились с ним, и как вышло, что он сделал вас своим душеприказчиком?

- Мы стали общаться, я приходил к нему в мастерскую, он разрешал мне смотреть, как он пишет картины. Он работал, как каторжник, жил отшельником, бобылем много лет. Я уже говорил и в Бугуруслане, и в Оренбурге, что Шаршун был фанатиком живописи и литературы, занимался только ими.– Читая русскую периодику довоенного Парижа, я открыл его для себя как писателя. Узнал, где он живет, набрал номер и попросил о встрече. Это был 1969 год. У него была маленькая мастерская под Парижем, мы посидели, поговорили, и в конце беседы я сказал, что хотел бы купить его книги. Шаршун был уже известным художником, его работы продавались по 10–20 тысяч долларов, и когда в 1961‐м у него появились деньги, он начал издавать свои книги. И еще до войны при альманахе «Числа» вышли четыре его книги. Все они сейчас являются библиографической редкостью, каждая стоит от одной до пяти тысяч долларов. Его роман «Долголиков», отчасти автобиографическое произведение, я подарил Бугуруслану… А тогда Сергей Иванович был в шоке – наконец кто‐то хочет купить его книги! Его считали чудаком, он приносил в магазины свои книги, но их никто не покупал, и время от времени магазины чистили свои залежи и выбрасывали их. Я купил у него две книги за 10 долларов, а третью он мне подарил. И надписал: «Ренэ Юлиановичу, так прекрасно говорящему по‐русски». Как человек умный, он сразу понял, что я – залог будущего: молодой француз, славист, говорю и пишу по‐русски. И после его ухода в мир иной смогу о нем говорить. Что я сегодня и делаю.

С конца 1970 года я начал устраивать «Медонские вечера», и Сергей Иванович был постоянным их участником. Для него это была возможность общаться с теми, с кем он дружил еще задолго до моего рождения. А потом я оставался для него мостиком между Францией и Россией. Не без моего участия он помогал русским литераторам. Они знали Шаршуна, но попросить у него денег на издание книг стеснялись. Я это делал за них.

– По поводу Бугуруслана, родины Шаршуна: что бы вы хотели, чтобы там было сделано для увековечения его памяти?

– Я говорил в Бугуруслане, что благодаря Шаршуну на Западе уже много лет знают название этого города. Бугуруслан для любого человека на Западе, который интересуется русским искусством ХХ века, – город Шаршуна. Он в своих книгах пишет о городе, о природе в его окрестностях, о реке Кинель. Три выставки Шаршуна подряд прошло в России, в том числе одна персональная в Русском музее – это о чем‐то говорит. Думаю, бугурусланцы в долгу перед Сергеем Ивановичем. Тем более, никакой политики в его биографии нет, он уехал в Париж в 1912 году, задолго до революции, потому что хотел жить и работать именно там. В Бугуруслане сохранился дом Ивана Шаршуна, купца третьей гильдии, еще недавно существовало помещение, где был его галантерейный магазин. Наверное, для города, который, я подозреваю, небогат, важно, чтобы появилась не только мемориальная доска, но и сад или набережная имени Шаршуна. А он любил реки, русские реки, и не раз об этом писал. Одна из составных частей его творчества – водная стихия. Для мемориальной комнаты Шаршуна в доме, где он родился, я привез книги, альбомы – целый чемодан. Привез бы больше, но в самолет берут максимум 20 килограммов.

Я могу только советовать вам, бугурусланцам, оренбуржцам. Свой долг перед Сергеем Ивановичем я выполнил – приехал в Бугуруслан и Оренбург и напомнил о Шаршуне.

 

МОИСЕЕВ Вячеслав Геннадьевич родился в 1962 году в Оренбурге, окончил факультет иностранных языков Оренбургского пединститута, служил в Советской армии, работал в областной молодежной газете. В 1992 году организовал пресс‐службу губернатора Оренбургской области, работал главным редактором газет «Оренбуржье», «Оренбургский курьер», «Оренбургский университет», «Оренбургская неделя», руководителем Оренбургского бюро «Российской газеты».  

Выпустил сборники стихов и переводов «Предлог», «Тропы свободы», «Естественный отбор», «В саду незнакомом», книгу прозы «Теплые руки/Кольцо в стене», повесть‐сказку «В поисках Живой воды» (в соавторстве с Сергеем Хомутовым), документальную повесть «Репетиция Апокалипсиса. Тоцкое – 1954», книгу стихотворений Виктора Сержа «Костер в пустыне» в переводе с французского. Печатался в журналах «Урал», «Континент», «Литературный Омск», в альманахах «Гостиный двор» (Оренбург), «Литературные знакомства» (Москва), «Под часами» (Смоленск), «Чаша круговая» (Екатеринбург). Член Союза российских писателей, в 2000–2010 годах был председателем Оренбургского регионального отделения СРП. Редактор литературного альманаха «Башня», книжных серий «Автограф» и «Новые имена». Руководитель Издательского центра МВГ, занимающегося выпуском книг оренбургских авторов.

Лауреат Всероссийской литературной премии имени Д.Н. Мамина‐Сибиряка, литературной премии имени П.И. Рычкова, дважды лауреат открытого Евразийского конкурса переводчиков.

 

Shares

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *