Ренэ Юлианович, собиратель забытой России

 ВЯЧЕСЛАВ МОИСЕЕВ 

КОГДА ста­ло извест­но, что Ренэ Гер­ра при­ез­жа­ет в Орен­бург­скую область – сна­ча­ла в Бугу­рус­лан, а после и в Орен­бург, — коллеги-журналисты при­ня­лись меня выспра­ши­вать: как пра­виль­но обо­зна­чить это­го «чудес­но­го фран­цу­за»? Три дня обще­ния с ним дали ответ: Гер­ра – уни­каль­ное явле­ние миро­вой циви­ли­за­ции, чело­век, кото­рый с 11 лет начал изу­чать рус­ский язык и навсе­гда влю­бил­ся в Рос­сию, в ее куль­ту­ру. При­чем влюб­лен­ность эта не созер­ца­тель­ная, а очень даже дея­тель­ная. Но любое дей­ствие рож­да­ет про­ти­во­дей­ствие. Не избе­жал его в сво­ей жиз­ни, посвя­щен­ной соби­ра­нию куль­тур­но­го насле­дия рус­ской эми­гра­ции, и Ренэ Гер­ра. Ренэ Юли­а­но­вич, как ува­жи­тель­но назы­ва­ли его рус­ские в Пари­же.

Сей­час ему 60, он зна­ме­нит, его кол­лек­ция кар­тин рус­ских художников-эмигрантов насчи­ты­ва­ет 5 тысяч работ, а руко­пи­си, пись­ма наших лите­ра­то­ров, одно пере­чис­ле­ние имен кото­рых рож­да­ет бла­го­го­вей­ную дрожь у любо­го гра­мот­но­го чело­ве­ка, исчис­ля­ют­ся десят­ка­ми тысяч «еди­ниц хра­не­ния». Но в нача­ле сво­е­го пути Ренэ Гер­ра обна­ру­жил, что путь этот устлан не роза­ми, а все боль­ше тер­ни­я­ми.

Герра и Кондакова на набережной Урала

Ренэ Гер­ра в Орен­бур­ге на Набе­реж­ной Ура­ла со сво­ей женой Ири­ной (спра­ва) и поэтес­сой Надеж­дой Конда­ко­вой.

– 45 лет назад я понял, насколь­ко важ­но для рус­ской куль­ту­ры ХХ века насле­дие рус­ской эми­гра­ции – и лите­ра­ту­ра, и искус­ство. Тогда об этом никто не думал и не мог думать. А для меня это было ясно, как два­жды два – четы­ре. В 1975 году про­фес­сор Инсти­ту­та восточ­ных язы­ков граф Фран­с­уа де Лаб­риоль (напи­сав­ший док­тор­скую дис­сер­та­цию об И.А. Кры­ло­ве) побы­вал на защи­те моей дис­сер­та­ции. Он был рек­то­ром это­го инсти­ту­та и одно­вре­мен­но дека­ном факуль­те­та сла­ви­сти­ки. Он при­гла­сил меня на рабо­ту. Тогда неко­то­рые кол­ле­ги, в том чис­ле Леон Робель, извест­ный пере­вод­чик с рус­ско­го, потре­бо­ва­ли, как про­ти­во­ядие от меня, вве­сти курс марксизма-ленинизма в нашем инсти­ту­те. Если вы возь­ме­те еже­год­ник Инсти­ту­та восточ­ных язы­ков за 1975 год, то там най­де­те, что Ренэ Гер­ра читал лек­ции о стар­шем поко­ле­нии лите­ра­ту­ры рус­ской эми­гра­ции – Бунине, Зай­це­ве, Реми­зо­ве, Шме­ле­ве. И что в инсти­ту­те был курс диа­ма­та!

– А жур­нал «Пан­се ком­мю­нист», тео­ре­ти­че­ский орган Фран­цуз­ской ком­пар­тии, сту­ден­тов не застав­ля­ли шту­ди­ро­вать?

– Ну нет, конеч­но. Я к чему это гово­рю? Тогда зву­ча­ло дико и стран­но, но я утвер­ждал, что это вели­кие рус­ские писа­те­ли ХХ века. Несмот­ря на то, что их деся­ти­ле­ти­я­ми не печа­та­ли ни в Совет­ском Сою­зе, что было зако­но­мер­но, ни, что груст­но, на Запа­де. У Бори­са Зай­це­ва при жиз­ни вышло три кни­ги в пере­во­де на фран­цуз­ский, у Шме­ле­ва при­мер­но столь­ко же. У Буни­на немно­го боль­ше бла­го­да­ря его Нобе­лев­ской пре­мии. И то это было в основ­ном до 1935 года, посколь­ку потом ста­ло неак­ту­аль­но.

– Все же, Ренэ Юли­а­но­вич, кем вы счи­та­е­те себя сами?

– Я соби­ра­тель и иссле­до­ва­тель лите­ра­ту­ры и искус­ства рус­ско­го зару­бе­жья. «Спа­си и сохра­ни», напи­сан­ное на пра­во­слав­ных кре­стах, все­гда было моим лозун­гом.

– Вы пра­во­слав­ный?

– Я като­лик и родил­ся като­ли­ком.

– Но супру­га ваша пра­во­слав­ная?

– Она пра­во­слав­ная, наш сын пра­во­слав­ный и мой пер­вый сын тоже пра­во­слав­ный. Ему 30 лет, зовут его Алек­сандр. Моя пер­вая жена – рус­ская, из белых эми­гран­тов. Вто­ро­му сыну ско­ро семь, он Алек­сей. Име­на выби­рал я сам и для пер­во­го, и для вто­ро­го сына. Алек­сандр – как Нев­ский, как рус­ские импе­ра­то­ры, а Алек­сей – как царь Алек­сей Михай­ло­вич, отец Пет­ра I, и отча­сти из-за Бори­са Зай­це­ва, у него есть рас­сказ «Алек­сей Божий чело­век». А моя нынеш­няя жена Ири­на из Моск­вы, она роди­лась в СССР, но по духу все же не совет­ский чело­век.

– Вы нача­ли учить рус­ский язык в 11 лет. Как это полу­чи­лось?

– Волею судь­бы я встре­тил­ся с доре­во­лю­ци­он­ной Рос­си­ей на Лазур­ном бере­гу, в Кан­нах, где нахо­ди­ли убе­жи­ще белые эми­гран­ты. Мне повез­ло – я начал изу­чать рус­ский не в гим­на­зии, не в лицее, не в Сор­бонне, Боже упа­си, – там его пре­по­да­ва­ли как мерт­вый язык. Меня учи­ла рус­ско­му одна дама из Кие­ва, Вален­ти­на Пав­лов­на Рас­су­дов­ская, кото­рая по-французски почти не гово­ри­ла, но у нее был дар педа­го­га. Как-то раз она при­шла к маме, кото­рая пре­по­да­ва­ла мате­ма­ти­ку, а потом ста­ла дирек­три­сой жен­ско­го лицея, и попро­си­ла дать уро­ки ее внуч­ке. Дирек­три­са не дает част­ных уро­ков, но мама все же согла­си­лась. Жен­щи­на про­дол­жи­ла: «Мы люди бед­ные, мы рус­ские». Мама отве­ти­ла: «Не вол­нуй­тесь, это будет бес­плат­но». Но Вален­ти­на Пав­лов­на пред­ло­жи­ла, в свою оче­редь, давать уро­ки рус­ско­го мне и мое­му стар­ше­му бра­ту Але­ну. Зачем рус­ский язык в Кан­нах в кон­це 1950-х годов? Я уже изу­чал латынь, немец­кий и англий­ский – вполне доста­точ­но. Но мама пред­ло­жи­ла нам брать уро­ки рус­ско­го. Мой брат отка­зал­ся, а я попал в этот стран­ный мир рус­ской эми­гра­ции.

Уро­ки Вален­ти­ны Пав­лов­ны ино­гда дли­лись три-четыре часа. В 12 лет я, хотя и не пони­мая до кон­ца, знал сти­хи Пуш­ки­на и Лер­мон­то­ва. То есть она хоте­ла сде­лать из меня рус­ско­го чело­ве­ка для буду­щей Рос­сии. А через год, когда я уже умел читать и писать по-русски, появи­лась вто­рая учи­тель­ни­ца – поэтес­са Ека­те­ри­на Лео­ни­дов­на Тау­бер, по мужу Ста­ро­ва. Ее сти­хи бла­го­сло­вил Хода­се­вич, она пере­пи­сы­ва­лась с Буни­ным, и эта пере­пис­ка нахо­дит­ся у меня… Она была учи­тель­ни­цей в лицее, где я про­дол­жал изу­че­ние рус­ско­го язы­ка.

– Как при­ня­то писать у нас в авто­био­гра­фи­ях, по окон­ча­нии шко­лы вы посту­пи­ли в вуз…

– Пра­виль­но. Для полу­че­ния атте­ста­та зре­ло­сти я взял рус­ский язык. В депар­та­мен­те При­мор­ские Аль­пы в 1963 году рус­ский как пер­вый язык – это было в дико­вин­ку. И бла­го­да­ря рус­ско­му в 17 лет я поехал в Париж, что­бы посту­пить и в Сор­бон­ну, и в Инсти­тут восточ­ных язы­ков. К ужа­су моих роди­те­лей, пото­му что сами они были педа­го­га­ми и хоте­ли, что­бы я стал вра­чом, архи­тек­то­ром, адво­ка­том, а не гос­слу­жа­щим. Я посту­паю на фил­фак Сор­бон­ны и про­дол­жаю изу­чать рус­ский язык.

– И логи­ка собы­тий вас при­во­дит к писателям-эмигрантам?

– Да, имен­но логи­ка, пото­му что я – чистый про­дукт белой эми­гра­ции. Я не пони­мал, что где-то есть дру­гая Рос­сия, Сов­де­пия, если хоти­те. Все рав­но что чело­век увле­кал­ся бы древ­не­гре­че­ским язы­ком, ни разу не побы­вав в Афи­нах, тем более, что сей­час это новая Гре­ция. Мой путь был – стать пре­по­да­ва­те­лем рус­ско­го язы­ка. По окон­ча­нии Вто­рой миро­вой вой­ны рус­ский во Фран­ции впер­вые ста­ли пре­по­да­вать в шко­лах, и пона­до­би­лись учи­те­ля. В 1965 году, мне было 19 лет, я полу­чил диплом Инсти­ту­та восточ­ных язы­ков, прой­дя курс за два года вме­сто четы­рех. Диплом с отли­чи­ем. Одно­вре­мен­но я учил­ся в Сор­бонне, выбрав спе­ци­а­ли­за­ци­ей сла­ви­сти­ку. Вот тогда я начал мно­го общать­ся с бело­эми­гран­та­ми в Пари­же.

 – Как же вы на них вышли?

– Очень про­сто. При­е­хав из Канн в 1963-м, я неде­ли три ждал ком­на­ты в обще­жи­тии и все это вре­мя бол­тал­ся сре­ди рус­ских. У меня был при­я­тель Нико­лай Бей­бу­тов – князь, он был сан­тех­ни­ком, играл на гита­ре в каба­ре, а кра­са­ви­ца Оль­га Потем­ки­на пела. А позна­ко­ми­лись мы в 1961–62-м, когда я два лета под­ряд про­во­дил август в лаге­ре Рус­ско­го сту­ден­че­ско­го хри­сти­ан­ско­го дви­же­ния. Пер­вая любовь была там, рус­ская, конеч­но. Там были офи­це­ры Доб­ро­воль­че­ской армии. Там нахо­дил­ся фило­соф Вла­ди­мир Нико­ла­е­вич Ильин, и я его, ста­ри­ка, слу­шал часа­ми. Мы под­ни­ма­ли рос­сий­ский флаг, ходи­ли в похо­ды, кух­ня была рус­ская. Поэто­му в Пари­же у меня были зацеп­ки.

Немуд­ре­но, что, окон­чив Сор­бон­ну, для маги­стер­ской дис­сер­та­ции я решил впер­вые почти за 50 лет во Фран­ции напи­сать о Бори­се Зай­це­ве. И отпра­вил ему летом 1966 года пись­мо из Ниц­цы. Борис Кон­стан­ти­но­вич страш­но обра­до­вал­ся, что, нако­нец, нашел­ся фран­цуз, кото­рый им инте­ре­су­ет­ся. Он, как чело­век учти­вый, доре­во­лю­ци­он­ной куль­ту­ры, мне отве­тил: при­ез­жай­те, вме­сте поужи­на­ем, выпьем бор­до (он любил бор­до) и пого­во­рим. Ему было уже 85 лет. И когда мы встре­ти­лись, то, могу вам ска­зать, про­сто влю­би­лись друг в дру­га, несмот­ря на раз­ни­цу в 65 лет. Недав­но в Москве вышла пере­пис­ка Бори­са Зай­це­ва, и там, в имен­ном ука­за­те­ле, есть деся­ток ссы­лок на меня. Не скрою от вас, это для меня была боль­шая радость. С 1967 года Борис Кон­стан­ти­но­вич пишет раз­ным адре­са­там, что есть такой стран­ный фран­цуз, боро­дач, более рус­ский, чем мно­гие рус­ские, слов­но родил­ся в Калу­ге. По этой «навод­ке» меня потом сде­ла­ли почет­ным граж­да­ни­ном Калу­ги… Есте­ствен­но, он помог мне напи­сать рабо­ту. У меня есть живой автор, а у него есть и вре­мя, и жела­ние. И мы рабо­та­ли. И потом никто не мог мне ска­зать, что здесь что-то непра­виль­но, – про­сти­те, я его сек­ре­тарь! Но я ста­рал­ся, я не мог уда­рить лицом в грязь и дол­жен был полу­чить толь­ко оцен­ку «tres bien» – «отлич­но».

– Ваше обще­ние после это­го про­дол­жи­лось?

– Конеч­но, мы мно­го обща­лись. Про­стой при­мер. 1970 год, я уже вер­нул­ся из Совет­ско­го Сою­за, Борис Кон­стан­ти­но­вич мне зво­нит: «Ренэ, мне надо с вами пого­во­рить. Вы може­те при­е­хать?». Я понял, что он взвол­но­ван. Хоро­шо, на мет­ро это 20 минут, я при­ез­жаю. Он гово­рит: «Я хочу с вами сове­то­вать­ся. Посту­пи­ло пред­ло­же­ние из Моск­вы напе­ча­тать­ся в Совет­ском Сою­зе. Что вы дума­е­те по это­му пово­ду?». Он знал, что я побы­вал в Москве в 1968-м — нача­ле 1969-го, мы пере­пи­сы­ва­лись через диппо­чту – я, фран­цуз, писал рус­ско­му, мос­ков­ско­му писа­те­лю из Моск­вы через посоль­ство, и он мне отве­чал тем же путем. Ина­че пись­ма бы не дохо­ди­ли… И я ему гово­рю: «Борис Кон­стан­ти­но­вич, вопрос слож­ный. Я пони­маю, что вы, как любой автор, меч­та­е­те, что­бы вас чита­ли. Ваши доре­во­лю­ци­он­ные кни­ги есть в книж­ных мага­зи­нах. Но того, что вы напи­са­ли в эми­гра­ции, есте­ствен­но, нет. Поло­жа руку на серд­це, я вам кате­го­ри­че­ски не сове­тую согла­шать­ся. Выбе­рут то, что напи­са­но до 1922 года, а из эми­грант­ско­го дадут отрыв­ки, в кото­рых тос­ка по Родине. И обя­за­тель­но какой-то сатрап, лите­ра­ту­ро­вед в штат­ском напи­шет пре­ди­сло­вие, от кото­ро­го вы буде­те крас­неть». Я спро­сил пря­мым тек­стом: «Вы хоти­те испор­тить свою био­гра­фию под зана­вес?». Не могу ска­зать, что Борис Кон­стан­ти­но­вич послу­шал имен­но меня, но от это­го заман­чи­во­го, если не ска­зать обман­чи­во­го, пред­ло­же­ния он отка­зал­ся.

Я не жалею, что дал ему такой совет. Буду­щее пока­за­ло, что он посту­пил пра­виль­но. В 1977 году, к 100-летию со дня рож­де­ния Реми­зо­ва, в СССР вышел его одно­том­ник, и даже тем, кто тяго­тел к Совет­ско­му Сою­зу, ста­ло стыд­но. К тому же эта кни­га про­да­ва­лась толь­ко на Запа­де, в сети мага­зи­нов «Меж­ду­на­род­ная кни­га» и в «Берез­ках». Про­стой чита­тель ее не уви­дел. То же про­изо­шло бы и с кни­гой Зай­це­ва.

Ну и, конеч­но, надо ска­зать, что в доме Бори­са Кон­стан­ти­но­ви­ча соби­ра­лись все послед­ние лите­ра­то­ры рус­ско­го Пари­жа. Для меня это было стра­те­ги­че­ское место. Здесь я впер­вые встре­тил­ся с Геор­ги­ем Ада­мо­ви­чем, кото­рый при­шел с Ири­ной Одо­ев­це­вой на Пас­ху. Одо­ев­це­ва меня тут же при­гла­си­ла к себе, и она об этом пишет в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях «На бере­гах Сены».

– А как полу­чи­лось, что Юрий Аннен­ков напи­сал ваш порт­рет?

– В те годы рус­ские эми­гран­ты были невос­тре­бо­ва­ны. Никто из фран­цуз­ских сла­ви­стов – про­фес­со­ров и даже сту­ден­тов – не общал­ся с эти­ми «изго­я­ми и отще­пен­ца­ми». Это счи­та­лось непо­лит­кор­рект­ным, интел­лек­ту­а­лы заис­ки­ва­ли перед Совет­ским Сою­зом. Нико­му бы не при­шло в голо­ву, что инте­рес­но позна­ко­мить­ся с Аннен­ко­вым. Но я-то знал, кто он такой! Я взял теле­фон­ную кни­гу, нашел его номер и позво­нил. Он ска­зал: «При­хо­ди­те». Так мы нача­ли встре­чать­ся, он писал отче­ты о худо­же­ствен­ных выстав­ках для еже­не­дель­ни­ка «Рус­ская мысль», я ино­гда катал его на машине. И в один пре­крас­ный день он пред­ло­жил: «Вы бы не хоте­ли, что­бы я нари­со­вал ваш порт­рет?». Это был 70-й год, я еще жил в обще­жи­тии, Аннен­ков при­хо­дил ко мне с пап­кой и рисо­вал меня. Было три сеан­са, он очень ста­рал­ся, и это было тро­га­тель­но. Порт­рет он мне пода­рил и ска­зал: «У меня есть одно усло­вие: я хочу, что­бы этот порт­рет был окан­то­ван, а не про­сто где-нибудь лежал». Я ска­зал «пожа­луй­ста», и он отдал рабо­ту сво­е­му рамоч­ни­ку. Я тогда пре­по­да­вал в лицее, и эта окан­тов­ка – кра­си­вая, она до сих пор та самая – сто­и­ла поло­ви­ну моей месяч­ной зар­пла­ты. Сей­час у меня око­ло пяти­де­ся­ти моих порт­ре­тов. Послед­ний напи­са­ла мас­лом Ната­ша Несте­ро­ва, я счи­таю, одна из луч­ших ныне живу­щих худож­ниц Рос­сии. Поз­же мне дари­ли рабо­ты Аннен­ко­ва, в том чис­ле такие, под репро­дук­ци­я­ми кото­рых в Совет­ском Сою­зе писа­ли: «Место­на­хож­де­ние неиз­вест­но».

– Вы при­е­ха­ли в Орен­бург­скую область вме­сте с нашей зем­ляч­кой – поэтом Надеж­дой Конда­ко­вой, что­бы отдать дань памя­ти худож­ни­ку Сер­гею Ива­но­ви­чу Шар­шу­ну, родив­ше­му­ся в Бугу­рус­лане. Как вы позна­ко­ми­лись с ним, и как вышло, что он сде­лал вас сво­им душе­при­каз­чи­ком?

Шаршун, портрет

Сер­гей Ива­но­вич Шар­шун 

Книга о Шаршуне

Мы ста­ли общать­ся, я при­хо­дил к нему в мастер­скую, он раз­ре­шал мне смот­реть, как он пишет кар­ти­ны. Он рабо­тал, как каторж­ник, жил отшель­ни­ком, бобы­лем мно­го лет. Я уже гово­рил и в Бугу­рус­лане, и в Орен­бур­ге, что Шар­шун был фана­ти­ком живо­пи­си и лите­ра­ту­ры, зани­мал­ся толь­ко ими.– Читая рус­скую пери­о­ди­ку дово­ен­но­го Пари­жа, я открыл его для себя как писа­те­ля. Узнал, где он живет, набрал номер и попро­сил о встре­че. Это был 1969 год. У него была малень­кая мастер­ская под Пари­жем, мы поси­де­ли, пого­во­ри­ли, и в кон­це бесе­ды я ска­зал, что хотел бы купить его кни­ги. Шар­шун был уже извест­ным худож­ни­ком, его рабо­ты про­да­ва­лись по 10–20 тысяч дол­ла­ров, и когда в 1961-м у него появи­лись день­ги, он начал изда­вать свои кни­ги. И еще до вой­ны при аль­ма­на­хе «Чис­ла» вышли четы­ре его кни­ги. Все они сей­час явля­ют­ся биб­лио­гра­фи­че­ской ред­ко­стью, каж­дая сто­ит от одной до пяти тысяч дол­ла­ров. Его роман «Дол­го­ли­ков», отча­сти авто­био­гра­фи­че­ское про­из­ве­де­ние, я пода­рил Бугу­рус­ла­ну… А тогда Сер­гей Ива­но­вич был в шоке – нако­нец кто-то хочет купить его кни­ги! Его счи­та­ли чуда­ком, он при­но­сил в мага­зи­ны свои кни­ги, но их никто не поку­пал, и вре­мя от вре­ме­ни мага­зи­ны чисти­ли свои зале­жи и выбра­сы­ва­ли их. Я купил у него две кни­ги за 10 дол­ла­ров, а тре­тью он мне пода­рил. И над­пи­сал: «Ренэ Юли­а­но­ви­чу, так пре­крас­но гово­ря­ще­му по-русски». Как чело­век умный, он сра­зу понял, что я – залог буду­ще­го: моло­дой фран­цуз, сла­вист, гово­рю и пишу по-русски. И после его ухо­да в мир иной смо­гу о нем гово­рить. Что я сего­дня и делаю.

С кон­ца 1970 года я начал устра­и­вать «Медон­ские вече­ра», и Сер­гей Ива­но­вич был посто­ян­ным их участ­ни­ком. Для него это была воз­мож­ность общать­ся с теми, с кем он дру­жил еще задол­го до мое­го рож­де­ния. А потом я оста­вал­ся для него мости­ком меж­ду Фран­ци­ей и Рос­си­ей. Не без мое­го уча­стия он помо­гал рус­ским лите­ра­то­рам. Они зна­ли Шар­шу­на, но попро­сить у него денег на изда­ние книг стес­ня­лись. Я это делал за них.

– По пово­ду Бугу­рус­ла­на, роди­ны Шар­шу­на: что бы вы хоте­ли, что­бы там было сде­ла­но для уве­ко­ве­че­ния его памя­ти?

– Я гово­рил в Бугу­рус­лане, что бла­го­да­ря Шар­шу­ну на Запа­де уже мно­го лет зна­ют назва­ние это­го горо­да. Бугу­рус­лан для любо­го чело­ве­ка на Запа­де, кото­рый инте­ре­су­ет­ся рус­ским искус­ством ХХ века, – город Шар­шу­на. Он в сво­их кни­гах пишет о горо­де, о при­ро­де в его окрест­но­стях, о реке Кинель. Три выстав­ки Шар­шу­на под­ряд про­шло в Рос­сии, в том чис­ле одна пер­со­наль­ная в Рус­ском музее – это о чем-то гово­рит. Думаю, бугу­рус­лан­цы в дол­гу перед Сер­ге­ем Ива­но­ви­чем. Тем более, ника­кой поли­ти­ки в его био­гра­фии нет, он уехал в Париж в 1912 году, задол­го до рево­лю­ции, пото­му что хотел жить и рабо­тать имен­но там. В Бугу­рус­лане сохра­нил­ся дом Ива­на Шар­шу­на, куп­ца тре­тьей гиль­дии, еще недав­но суще­ство­ва­ло поме­ще­ние, где был его галан­те­рей­ный мага­зин. Навер­ное, для горо­да, кото­рый, я подо­зре­ваю, небо­гат, важ­но, что­бы появи­лась не толь­ко мемо­ри­аль­ная дос­ка, но и сад или набе­реж­ная име­ни Шар­шу­на. А он любил реки, рус­ские реки, и не раз об этом писал. Одна из состав­ных частей его твор­че­ства – вод­ная сти­хия. Для мемо­ри­аль­ной ком­на­ты Шар­шу­на в доме, где он родил­ся, я при­вез кни­ги, аль­бо­мы – целый чемо­дан. При­вез бы боль­ше, но в само­лет берут мак­си­мум 20 кило­грам­мов.

Композиция, Шаршун

Я могу толь­ко сове­то­вать вам, бугу­рус­лан­цам, орен­бурж­цам. Свой долг перед Сер­ге­ем Ива­но­ви­чем я выпол­нил – при­е­хал в Бугу­рус­лан и Орен­бург и напом­нил о Шар­шуне.

Художник у мольберта, Шаршун

Фото Вяче­сла­ва Мои­се­е­ва


МОИСЕЕВ Вяче­слав Ген­на­дье­вич родил­ся в 1962 году в Орен­бур­ге, окон­чил факуль­тет ино­стран­ных язы­ков Орен­бург­ско­го пед­ин­сти­ту­та, слу­жил в Совет­ской армии, рабо­тал в област­ной моло­деж­ной газе­те. В 1992 году орга­ни­зо­вал пресс-службу губер­на­то­ра Орен­бург­ской обла­сти, рабо­тал глав­ным редак­то­ром газет «Орен­бур­жье», «Орен­бург­ский курьер», «Орен­бург­ский уни­вер­си­тет», «Орен­бург­ская неде­ля», руко­во­ди­те­лем Орен­бург­ско­го бюро «Рос­сий­ской газе­ты».  
Выпу­стил сбор­ни­ки сти­хов и пере­во­дов «Пред­лог», «Тро­пы сво­бо­ды», «Есте­ствен­ный отбор», «В саду незна­ко­мом», кни­гу про­зы «Теп­лые руки/Кольцо в стене», повесть-сказку «В поис­ках Живой воды» (в соав­тор­стве с Сер­ге­ем Хому­то­вым), доку­мен­таль­ную повесть «Репе­ти­ция Апо­ка­лип­си­са. Тоц­кое – 1954», кни­гу сти­хо­тво­ре­ний Вик­то­ра Сер­жа «Костер в пустыне» в пере­во­де с фран­цуз­ско­го. Печа­тал­ся в жур­на­лах «Урал», «Кон­ти­нент», «Лите­ра­тур­ный Омск», в аль­ма­на­хах «Гости­ный двор» (Орен­бург), «Лите­ра­тур­ные зна­ком­ства» (Москва), «Под часа­ми» (Смо­ленск), «Чаша кру­го­вая» (Ека­те­рин­бург). Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, в 2000–2010 годах был пред­се­да­те­лем Орен­бург­ско­го реги­о­наль­но­го отде­ле­ния СРП. Редак­тор лите­ра­тур­но­го аль­ма­на­ха «Баш­ня», книж­ных серий «Авто­граф» и «Новые име­на». Руко­во­ди­тель Изда­тель­ско­го цен­тра МВГ, зани­ма­ю­ще­го­ся выпус­ком книг орен­бург­ских авто­ров.
Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни Д.Н. Мамина-Сибиряка, лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни П.И. Рыч­ко­ва, два­жды лау­ре­ат откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са пере­вод­чи­ков.

 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *