Минус четырнадцать

 СЕРГЕЙ ХОМУТОВ 

 

1 июня 1970 (девять лет)

В ЭТОТ день Все­во­лод Пан­кра­тов, малень­кий чело­век девя­ти лет отро­ду, проснул­ся на даче рань­ше обыч­но­го.
Сол­неч­ный квад­рат окна еще полз по стене и не добрал­ся до кра­ше­ных в бор­до­вый цвет поло­виц.

На веран­де за закры­той две­рью зве­не­ла посу­да. Все­во­лод повер­нул­ся на дру­гой бок, взгля­нул на пол и вспом­нил, как несколь­ко лет назад любил, проснув­шись утром, вска­ки­вать с кро­ва­ти и босы­ми нога­ми насту­пать на этот теп­лый сол­неч­ный квад­рат. Маму это почему-то пуга­ло, и она, твер­дя что-то о про­сту­де, умо­ля­ла Сев­ку вер­нуть­ся в кро­вать, а он сам сме­ял­ся и объ­яс­нял непо­нят­ли­вой маме, что пол нагрел­ся от солн­ца, и ему не холод­но, а, наобо­рот, теп­ло – на этом ярком пятне посе­ре­дине ком­на­ты. Сего­дняш­ний квад­рат на стене был серым и невы­ра­зи­тель­ным. На ули­це было пас­мур­но. Дверь в ком­на­ту рас­пах­ну­лась. Вошла мама. Оде­та она была не в при­выч­ный дач­ный халат, а в свой стро­гий город­ской костюм.

– Сева, вста­вай, я вижу, ты уже проснул­ся. Я уез­жаю в город, на рабо­ту. До вече­ра ты будешь один. Позав­тра­ка­ешь с бабой Поли­ной. Я уже опаз­ды­ваю. Если будешь хоро­шо себя вести, я при­ве­зу тебе пода­рок. Всё. Пока.

Она вышла. Все­во­лод нехо­тя встал, натя­нул на себя шор­ты и май­ку и отпра­вил­ся к руко­мой­ни­ку. Остыв­шая за ночь вода непри­ят­но обжи­га­ла паль­цы, и поэто­му, вымыв руки и слег­ка побрыз­гав водой на лицо, он захва­тил на веран­де поло­тен­це и, выти­ра­ясь на ходу, отпра­вил­ся к доми­ку бабы Поли. Она была сосед­кой по даче, их участ­ки раз­де­ля­лись не забо­ром или про­во­ло­кой, а ред­ко рас­ту­щи­ми куста­ми колю­че­го кры­жов­ни­ка…

Нехо­тя позав­тра­кав и выпив теп­ло­го зеле­но­го слад­ко­го чая, он под­нял­ся.

– Баба Поль, я схо­жу погу­ляю?

– Иди, – отклик­ну­лась она. – Толь­ко с Лагу­ём не гуляй.

Витек Лан­гу­ев, его дач­ный при­я­тель, поль­зо­вал­ся дур­ной сла­вой у мест­ных бабу­шек.

Впро­чем, пре­ду­пре­жде­ние было напрас­ным. Шел пер­вый день лет­них кани­кул. И если его дру­зья появят­ся, то толь­ко в кон­це неде­ли.

На ули­це под­ни­мал­ся ветер. Одев­шись потеп­лее, Сев­ка вышел из калит­ки, пере­сек доро­гу и углу­бил­ся в низ­ко­рос­лый лесок. Он шел к месту лет­них игр, кото­рое назы­ва­лось За Доро­гой.

Прой­дет все­го пара дней, и дачи ожи­вут маль­чи­ше­ски­ми голо­са­ми:

– При­хо­ди За Доро­гу!..

– Мы За Доро­гой будем!

За Доро­гой начи­нал­ся дру­гой мир. Шагах в соро­ка от Сев­ки­ной дачи была неболь­шая круг­лая опуш­ка. Здесь чаще все­го и соби­ра­лись маль­чиш­ки.

По кра­ям, осо­бен­но со сто­ро­ны доро­ги, она зарос­ла моло­ды­ми раз­ла­пи­сты­ми кле­на­ми. Про­хо­дов в этой плот­ной стене пере­кре­щи­ва­ю­щих­ся вет­вей не было, и маль­чиш­ки, при­ги­ба­ясь, на кор­точ­ках, про­ни­ка­ли на свою поля­ну.

Взрос­лые сюда не захо­ди­ли, а если разыс­ки­ва­ли сво­е­го сына или вну­ка, то пред­по­чи­та­ли кри­чать с доро­ги.

Бли­же к цен­тру поля­ны рос моло­дой, но уже креп­кий и высо­кий дуб. Его ниж­ние вет­ки еще не под­ня­лись настоль­ко высо­ко, что­бы маль­чиш­ки не мог­ли дотя­нуть­ся до них, но были уже доста­точ­но креп­ки­ми, что­бы не ломать­ся от их веса. Конеч­но, все лази­ли на этот дуб, покры­вая вер­хуш­ку ство­ла и новые побе­ги сса­ди­на­ми, на кото­рых вско­ре появ­ля­лась более тем­ная кора…

Ветер кру­жил над поля­ной. И дубок накло­нял­ся то в одну, то в дру­гую сто­ро­ну. А сизые вет­ви кле­нов и высо­кая про­шло­год­няя тра­ва, из кото­рой так хоро­шо делать копья, как по вол­шеб­ству, накло­ня­лись ему навстре­чу. В такт вет­ру поскри­пы­ва­ла тол­стая ржа­вая про­во­ло­ка, кото­рая была при­кру­че­на к ство­лу дуба и к само­му тол­сто­му кле­ну. Про­во­ло­ку эту натя­ну­ли они с Сереж­кой в про­шлом году. Слу­жи­ла она и волей­боль­ной сет­кой, и пере­кла­ди­ной фут­боль­ных ворот.

В этом году про­во­ло­ка шла наис­ко­сок – клен рос быст­рее.

Сев­ка подо­шел к дубу и посмот­рел на то место, где его обви­ла про­во­ло­ка. Та уже въелась в ствол, и кора слег­ка навис­ла над ржа­вы­ми коль­ца­ми…

Занять­ся было нечем. Все­во­лод схо­дил к неболь­шо­му озер­цу в глу­бине леса, побро­сал в него сухие комья зем­ли. Вер­нул­ся на поля­ну, наде­лав копий из сухой тра­вы, поме­тал их в сосед­ние кусты, но его при­выч­ной точ­но­сти попа­да­ний мешал ветер.

Мож­но было бы поиг­рать в индей­цев из кни­ги «Моги­ла Там­ме Тун­га», но в оди­ноч­ку было скуч­но. Да и на ком пока­жешь при­е­мы зага­доч­ной борь­бы сагу-сагу!..

Вер­нув­шись на дачу и вклю­чив радио­при­ем­ник, он понял, что радио­спек­такль уже кон­чил­ся. На ули­це было холод­но и скуч­но. На даче тоже скуч­но, но хотя бы теп­ло. Не раз­де­ва­ясь, Сев­ка зава­лил­ся на диван и задре­мал под баю­ка­ю­щую ско­ро­го­вор­ку при­ем­ни­ка, рас­ска­зы­ва­ю­ще­го о том, каки­ми тру­до­вы­ми успе­ха­ми совет­ский народ встре­тил сто­ле­тие люби­мо­го вождя…

Он про­спал до вече­ра и проснул­ся с при­ез­дом роди­те­лей. Утрен­няя ску­ка сме­ни­лась лихо­ра­доч­ной дея­тель­но­стью вече­ра.

Ему при­вез­ли пода­рок. Кон­струк­тор. Соб­ствен­но, Все­во­лод не про­сил о нем. Но ока­за­лось, что это очень зани­ма­тель­ная шту­ка. В квад­рат­ной короб­ке хра­ни­лись про­свер­лен­ные метал­ли­че­ские полос­ки, квад­ра­ты, кру­ги и тре­уголь­ни­ки, из кото­рых при помо­щи бол­ти­ков и гае­чек мож­но было собрать, как утвер­жда­ла инструк­ция, не менее 15 слож­ных меха­низ­мов. Здесь же при­во­ди­лись чер­те­жи моде­лей…

Все­во­лод начал с гру­зо­ви­ка. Даль­ний угол веран­ды вме­сте с дива­ном был объ­яв­лен запо­вед­ной зоной, на кото­рую не сме­ла сту­пать нога взрос­лых. Изред­ка с дач­но­го участ­ка вызы­вал­ся отец, но толь­ко для кон­суль­та­ций. Ужин был ском­кан­ным. Жуя на диване бутер­брод, Сева изу­чал чер­те­жи.

Гру­зо­вик был закон­чен позд­но вече­ром. И перед сном Все­во­лод решил, что сна­ча­ла пока­жет его кому-нибудь из при­е­хав­ших при­я­те­лей, а потом сра­зу нач­нет соби­рать самую слож­ную игруш­ку – вер­то­лёт. Он уже при­ду­мал для него несколь­ко усо­вер­шен­ство­ва­ний.

29–30 июня 1977 (шестнадцать лет)

НАЧАЛО это­го дня – дня полу­че­ния атте­ста­та зре­ло­сти – было озна­ме­но­ва­но дву­мя веща­ми: крим­пле­но­вым костю­мом с наклад­ным кар­маш­ком на гру­ди и люби­тель­ской кино­ка­ме­рой. И то, и дру­гое появи­лось в доме толь­ко вче­ра.

Крим­пле­но­вый костюм для выпуск­но­го вече­ра был зака­зан две неде­ли тому назад. Позд­но­ва­то, конеч­но. К тому же он несколь­ко раз пере­де­лы­вал­ся. Бор­до­вая ткань в мел­кий руб­чик была выбра­на самим Все­во­ло­дом и, по-видимому, не слиш­ком удач­но. Хотя крим­плен по опре­де­ле­нию не мял­ся, ткань ока­за­лась слиш­ком мяг­кой и кое-где мор­щи­лась на пиджа­ке. При­шлось потре­пать нер­вы и порт­но­му, и самим себе. В резуль­та­те костюм был полу­чен в цен­траль­ном Доме быта лишь вче­ра, нака­нуне празд­ни­ка, и теперь дожи­дал­ся сво­е­го хозя­и­на в шка­фу.

Люби­тель­скую вось­ми­мил­ли­мет­ро­вую кино­ка­ме­ру они купи­ли вме­сте с отцом тоже вче­ра, на день­ги, кото­рые в каче­стве пре­мии за рац­пред­ло­же­ние тот полу­чил на сво­ем заво­де.

С вече­ра Все­во­лод разо­брал­ся с ее устрой­ством, а сего­дня с утра попы­тал­ся сни­мать в квар­ти­ре и во дво­ре.

С обе­да он дал роди­те­лям уго­во­рить себя отдох­нуть перед гря­ду­щим вече­ром. Он немно­го дре­мал, немно­го думал о ско­ром поступ­ле­нии в поли­тех­ни­че­ский инсти­тут.

В пять часов он под­нял­ся, при­нял душ, с тру­дом рас­че­сал свои длин­ные воло­сы и начал соби­рать­ся на вечер…

…После полу­че­ния атте­ста­тов, кото­рое отец Все­во­ло­да сни­мал на кино­ка­ме­ру, ужи­на, увы, без шам­пан­ско­го (так реши­ла новая дирек­тор шко­лы Люд­ми­ла Пет­ров­на), но с кон­цер­том худо­же­ствен­ной само­де­я­тель­но­сти, роди­те­ли ушли в спорт­зал, где были накры­ты сто­лы, а моло­дежь оста­лась в акто­вом зале – тан­це­вать.

К это­му вре­ме­ни Все­во­лод уже успел поку­рить в туа­ле­те, хлеб­нуть несколь­ко глот­ков деше­во­го порт­вей­на из гор­лыш­ка бутыл­ки, кото­рая пря­та­лась здесь же – в смыв­ном боч­ке, а пере­да­на была через окно в рекре­а­ции стар­ши­ми това­ри­ща­ми.

В этом году, с при­хо­дом новой дирек­три­сы, стро­го­сти в шко­ле уси­ли­лись. И даже харак­те­ри­сти­ки долж­ны были выда­вать­ся лишь на сле­ду­ю­щий день после выпуск­но­го вече­ра. За Сев­кой води­лись кое-какие греш­ки, и поэто­му от пред­ло­же­ния сбро­сить­ся еще на пару буты­лок он на вся­кий слу­чай отка­зал­ся. К тому же до рас­све­та выпуск­ни­ков из шко­лы не выпус­ка­ли, а вос­поль­зо­вать­ся услу­га­ми «гон­цов» с ули­цы было непро­сто.

Свою кино­ка­ме­ру, с раз­ре­ше­ния отца, конеч­но, он пре­по­ру­чил Сер­гею Хра­мо­ву – сосе­ду и одно­класс­ни­ку. И тот рез­вил­ся, сни­мая тан­цу­ю­щие пары в зале, доби­вая остат­ки плен­ки.

Когда Все­во­лод, слег­ка разо­гре­тый порт­вей­ном, вошел в акто­вый зал, на сцене уже был не школь­ный ансамбль, а груп­па «Джу­лия» из сосед­не­го ресто­ра­на «Восток». Объ­яви­ли белый танец. Сев­ка был при­ят­но удив­лен и даже взвол­но­ван, когда его при­гла­си­ла Лиза Семе­но­ва, из «В» клас­са, при­знан­ная школь­ная кра­са­ви­ца.

Все­во­лод не мог понять, поче­му она подо­шла имен­но к нему. Но они уже не рас­ста­ва­лись весь вечер. Сева хох­мил, она сме­я­лась. Они тан­це­ва­ли вме­сте и быст­рые, и мед­лен­ные тан­цы.

Когда ансамбль заиг­рал мод­ную пес­ню груп­пы «Вос­кре­се­ние» «Кто вино­ват», их настро­е­ние достиг­ло сво­ей наи­выс­шей точ­ки, и схо­дясь и рас­хо­дясь в рит­ми­че­ских подер­ги­ва­ни­ях, с улыб­ка­ми на лицах, они уже в пол­ный голос, вме­сте с залом, под­пе­ва­ли ансамблю:

«Кто вино­ват, что ты устал,
Что не нашел, чего так ждал, 
Всё поте­рял, что так искал, 
Под­нял­ся в небо и упал?..».

Здесь-то и застал их Сере­га с кино­ка­ме­рой. И дол­го сни­мал их – тан­цу­ю­щих и глу­по улы­ба­ю­щих­ся.

После это­го тан­ца Лиза, как бы нехо­тя и слу­чай­но, чмок­ну­ла Севу в щеку, а потом они цело­ва­лись уже по-настоящему в тем­ной рекре­а­ции – до тех пор, пока всех не ста­ли скли­кать в авто­бу­сы, что­бы вез­ти на набе­реж­ную встре­чать рас­свет.

В авто­бу­се они усе­лись рядом, пыта­ясь неза­мет­но пере­би­рать паль­цы друг дру­га. Сев­ке прон­зи­тель­но захо­те­лось остать­ся с Лизой наедине. И накло­нив­шись к ней, он зашеп­тал:

– Давай на набе­реж­ной отста­нем от всех.

…Когда, сумев отстать от всех, они спу­сти­лись к реке, Все­во­лод понял, что они нахо­дят­ся непо­да­ле­ку от его ста­рой дачи, про­дан­ной лет пять назад. Он вспом­нил свое люби­мое место с дубом и ржа­вой про­во­ло­кой и пред­ло­жил Лизе про­гу­лять­ся до него вдоль бере­га.

Одна­ко через несколь­ко сот мет­ров они наткну­лись на бетон­ную сте­ну без про­хо­дов, попы­та­лись обой­ти ее со сто­ро­ны бере­га, но путь им пре­гра­ди­ли колю­чие кусты шипов­ни­ка.

Она как-то вопро­си­тель­но, кокет­ли­во и ожи­да­ю­ще посмот­ре­ла на него. И Все­во­лод впер­вые в жиз­ни, обра­ща­ясь к чужой жен­щине, ска­зал: «Я люб­лю тебя».

И это не было прав­дой.

Где-то в глу­бине его души гнез­ди­лось пони­ма­ние того, что при­чи­на охва­тив­ше­го его чув­ства не в ней, а в нем самом. И что пред­мет его тепе­реш­не­го обо­жа­ния и стра­сти, быть может, не луч­ше и не хуже дру­гих и есть лишь повод для само­утвер­жде­ния и гор­ды­ни.

А ему хоте­лось жерт­во­вать – дарить и раз­да­вать себя. Хоте­лось кру­жить­ся, волх­во­вать, раз­ма­хи­вать рука­ми, рас­па­лять­ся, выбра­сы­вая моло­дую ненуж­ную энер­гию на ветер, в этот лес.

Он под­хва­тил ее и закру­жил с той холод­ной силой, в кото­рую все­гда пере­хо­дит нако­пив­ша­я­ся страсть.

В его душе рва­лись стру­ны. Он осо­зна­вал себя насто­я­щим муж­чи­ной – власт­ным, пове­ле­ва­ю­щим. В конеч­ном сче­те, жен­щи­на рож­де­на, что­бы отда­вать­ся муж­чине, но не физи­че­ской бли­зо­стью сово­куп­ле­ния, а сво­ей выс­шей спо­соб­но­стью плыть по вол­нам чужо­го духа.

Все­во­лод чув­ство­вал свою побе­ду, осо­зна­вал себя деми­ур­гом, жре­цом. Хотя вряд ли подоб­ные сло­ва при­хо­ди­ли ему в голо­ву. Он пони­мал, что дол­жен вести за собой, гово­рить какие-то сло­ва, а может, и вовсе без слов запол­нять окру­жа­ю­щий мир зву­ка­ми – шур­ша­щей лист­вой, лома­ю­щи­ми­ся вет­ка­ми, гре­мя­щим гро­мом.

И он не при­ду­мал ниче­го луч­ше­го, как лома­нуть­ся сквозь кусты, увле­кая за собой спут­ни­цу.

– Сев­ка, дура­чок, что ты дела­ешь?!

Но он про­дол­жал бежать, при­ни­мая на себя уда­ры тон­ких пру­тьев ивня­ка – по лицу, по руке, по вытя­ну­той шее.

Выско­чив на берег, не оста­нав­ли­ва­ясь, не разу­ва­ясь, он забе­жал по щико­лот­ку в воду вме­сте с Лизой, обер­нул­ся к ней и теп­лы­ми от неж­но­сти губа­ми зашеп­тал, не нуж­да­ясь в отве­те:

– Ты ведь любишь меня? Прав­да? Зав­тра мы встре­тим­ся, зав­тра мы обя­за­тель­но встре­тим­ся.

«Зав­тра, зав­тра, зав­тра», – пуль­си­ро­ва­ло в его зады­ха­ю­щем­ся созна­нии.

А ведь зав­тра уже насту­пи­ло.

18 июня 1982 (двадцать один год)

В ЕГО созна­нии вырос­ли две сте­ны, а он был меж­ду ними в сия­ю­щей пусто­те.
Две сте­ны: кош­мар­ные сны и кош­мар­ная реаль­ность. Они все­гда вырас­та­ли перед ним, когда он слиш­ком мно­го пил, хотя слу­ча­лось это неча­сто.

Как бы ни был пре­кра­сен этот миг отдох­но­ве­ния, это был все­го лишь миг, и при­хо­ди­лось выби­рать – меж­ду сном и реаль­но­стью.

Сон: закру­жить­ся в неисто­вом мель­ка­нии надви­га­ю­щих­ся лиц и не знать, кто вино­ват в этом – ты сам, про­стран­ство вокруг тебя или малень­кий центр моз­га, кото­рый веда­ет коор­ди­на­ци­ей дви­же­ний?

Реаль­ность: открыть гла­за и отдать себя физи­че­ской боли, кото­рая заста­вит под­нять­ся с теп­лой посте­ли, набро­сить халат и отпра­вить­ся в ван­ную – обли­вать себя холод­ной водой, а потом согла­сить­ся на две таб­лет­ки от голов­ной боли и пло­хое настро­е­ние на целый день.

Как бы ни был пре­кра­сен этот миг меж­ду сном и явью, при­хо­ди­лось выби­рать. И с силой оттолк­нув­шись от сте­ны сна, Все­во­лод открыл гла­за…

…После ван­ной, с мок­рой голо­вой, уку­тав­шись в халат и застыв в крес­ле, он понял, что при­дет­ся вспо­ми­нать вче­раш­ний день.

А что? День как день. Быва­ли хуже, быва­ли и луч­ше. Обык­но­вен­ный осо­бен­ный день – день полу­че­ния дипло­ма.

Ну и что изме­ни­лось? Все-таки что-то изме­ни­лось. Еще вче­ра он был сту­ден­том, жил толь­ко что сдан­ны­ми экза­ме­на­ми, защи­той дипло­ма, поздрав­ле­ни­я­ми дру­зей и зна­ко­мых, суе­той пред­сто­я­ще­го празд­ни­ка. Хм, празд­ни­ка…

Он встал с крес­ла, подо­шел к зер­ка­лу, улыб­нул­ся само­му себе, сде­лал теат­раль­ный жест и с делан­ным пафо­сом про­из­нес: «Ваш празд­ник кон­чил­ся, това­рищ моло­дой спе­ци­а­лист, гря­дут суро­вые буд­ни». Затем скор­чил  гри­ма­су, дрыг­нул ногой и, пома­хав сво­е­му отра­же­нию рукой, отпра­вил­ся на кух­ню. Он при­тво­рял­ся, что гото­вит зав­трак, а сам думал о дру­гом. Сло­во «буд­ни» засе­ло в его голо­ве. Он не знал, что это такое.

Прав­да, в инсти­ту­те быва­ли скуч­ные дни, они порой тяну­лись друг за дру­гом, но рас­кра­сить мож­но было любой из них. Спо­со­бов было мно­го. Если лек­ция была неин­те­рес­ной, мож­но было почи­тать кни­гу, при­го­то­вить­ся к семи­на­рам или поиг­рать в одну из тех игр, кото­рые суще­ству­ют толь­ко в сту­ден­че­ских ауди­то­ри­ях, а за их пре­де­ла­ми кажут­ся скуч­ны­ми и неин­те­рес­ны­ми. А мож­но было и вовсе удрать с заня­тий в бли­жай­шее кино, про­ве­сти весь день за тен­нис­ной ракет­кой или в бли­жай­шем кафе. Осо­бой ответ­ствен­но­сти за подоб­ные про­ступ­ки Все­во­лод нико­гда не чув­ство­вал. Ну, про­пу­стил – отра­бо­тал. Не так уж это и слож­но. Несмот­ря на подоб­ные вывер­ты учил­ся он хоро­шо. Так поче­му же не поз­во­лить себе малень­кие удо­воль­ствия?

Теперь он пони­мал, что в сво­ей буду­щей рабо­те, ско­рее все­го, это­го поз­во­лить себе он не смо­жет. И нахо­дил себя чело­ве­ком, на пле­чи кото­ро­го взва­ли­ли допол­ни­тель­ный груз. Уже выра­бо­тав­ша­я­ся в нем при­выч­ка «учить­ся, что­бы учить­ся» мог­ла не сра­бо­тать по фор­му­ле «рабо­тать, что­бы рабо­тать». И тогда при­дет­ся искать дру­гие: «рабо­тать, что­бы полу­чать день­ги», «рабо­тать, что­бы было инте­рес­но», «рабо­тать, что­бы вре­мя запол­нить», «рабо­тать, что­бы от дру­гих забот отвлечь­ся»… Кто зна­ет, какую из них при­дет­ся выби­рать.

«Кто зна­ет, кто зна­ет…» – бор­мо­тал он, вклю­чая горя­чую воду, что­бы вымыть посу­ду. Взяв со сто­ла тарел­ку и опу­стив ее в рако­ви­ну, заме­рев на мгно­ве­ние, сам себе отве­тил: «А никто не зна­ет»…

Вымы­тая посу­да отды­ха­ла на пол­ке, с утрен­ни­ми фор­маль­но­стя­ми было почти покон­че­но, оста­ва­лось выку­рить сига­ре­ту…

Коль­ца ржа­вой про­во­ло­ки скры­лись под навис­шей корой уже навсе­гда. Дру­гой ее конец валял­ся на зем­ле, зажав в сво­их желез­ных объ­я­ти­ях вер­хуш­ку обло­мив­ше­го­ся кле­на. Высо­кая тра­ва с каж­дым годом все бли­же под­сту­па­ла к цен­тру поля­ны. Вся опуш­ка жила сво­ей при­выч­ной жиз­нью, и лишь дуб хра­нил на себе сле­ды преж­них маль­чи­ше­ских про­каз – тём­ную кору на месте быв­ших сса­дин.

…Все­во­лод зату­шил сига­ре­ту. Под­нял­ся с крес­ла и начал соби­рать­ся. Клю­чи от этой квар­ти­ры он выпро­сил у стар­ше­го бра­та в надеж­де, что весе­лье после ресто­ра­на пере­ме­стит­ся имен­но сюда. Но все как-то раз­бре­лись. Да и сам он креп­ко выпил и был пре­про­вож­ден к этой квар­ти­ре Андрю­хой Мар­ки­ным, кото­рый тут же отпра­вил­ся домой.

– Зай­ти, что ли, к кому-нибудь из сокурс­ни­ков? – поду­мал он. – А впро­чем, вче­ра вдо­воль наоб­ща­лись.

Вре­мя при­бли­жа­лось к полу­дню. На ули­це ста­но­ви­лось жар­ко, и пиджак Все­во­лод решил не наде­вать. («Забе­ру потом как-нибудь».)

– А пока – по глав­ной ули­це с оркест­ром, – вспом­нил он назва­ние какого-то филь­ма.

17 ноября 1983 (двадцать три года)

ВСЕВОЛОД не любил ноябрь. В его созна­нии этот месяц все­гда пред­ста­вал чер­ным, рано тем­не­ю­щим, слякотно-холодным, жест­ким, доснеж­ным. В нояб­ре в их местах влаж­ность, мороз, отте­пель, замерз­шие колеи, сля­коть, дождь и про­синь чере­до­ва­лись в самой немыс­ли­мой и отвра­ти­тель­ной после­до­ва­тель­но­сти.

– Непра­виль­ный месяц, – поду­мал он и почему-то вспом­нил о сво­ем дне рож­де­ния в сен­тяб­ре. В сен­тяб­ре даже чере­до­ва­ния какие-то оча­ро­ва­тель­ные. Мел­кий дождь сме­ня­ет­ся сухой и ясной пого­дой, потом опять дожди. Во всем этом есть какая-то послед­няя надеж­да, какая-то сми­рен­ная муд­рость под­го­тов­ки к спо­кой­ствию…

– К чему я вспом­нил о сен­тяб­ре? – задал­ся вопро­сом Все­во­лод и неожи­дан­но обна­ру­жил, что про­хо­дит мимо пусте­ю­щей оста­нов­ки дач­но­го авто­бу­са, кото­рый мно­го лет назад возил его на теперь уже про­дан­ную дачу.

Рез­кий порыв вет­ра бро­сил ему в лицо мел­кую водя­ную морось, кото­рая с утра то ли сыпа­лась с неба, то ли про­сто висе­ла в воз­ду­хе, не торо­пясь опус­кать­ся на и без того уже мок­рую зем­лю. Все­во­лод вздрог­нул, под­нял ворот­ник пла­ща и зато­ро­пил­ся к оста­нов­ке трол­лей­бу­са, что­бы ехать домой…

Дома он обна­ру­жил запис­ку роди­те­лей: «Сынок, при­дешь с рабо­ты, разо­грей ужин – он на пли­те. Мы уеха­ли к бабе Поле. Она неваж­но себя чув­ству­ет, может быть, там и зано­чу­ем. Будь хоро­шим маль­чи­ком. Целу­ем. Мама и папа».

«Быть хоро­шим маль­чи­ком» в их семье озна­ча­ло, что Все­во­лод не дол­жен устра­и­вать гуля­нок дома и не исче­зать куда-нибудь до позд­не­го вече­ра, а то и до утра.

Сева улыб­нул­ся запис­ке. Нику­да он не соби­рал­ся сего­дня. Ему хоте­лось побыть одно­му.

После ужи­на, вклю­чив теле­ви­зор, он усел­ся в крес­ло. На экране в оче­ред­ной раз повто­ря­ли оче­ред­ной фести­валь в Сан-Ремо. Рыжий, лысо­ва­тый, лет за сорок мужик, явно при­гла­шен­ный на Сан-Ремо, – гость на здеш­нем слен­ге – шепе­ля­вил что-то по-английски, обли­зы­вая серые губы. Лучи, осве­ща­ю­щие сце­ну свер­ху, крат­но, мно­го­цвет­но пере­клю­ча­лись, созда­вая немыс­ли­мую атмо­сфе­ру иди­от­ско­го рит­ма.

Все­во­лод выклю­чил теле­ви­зор и подо­шел к окну. На ули­це под­мо­ра­жи­ва­ло. То, что час назад было водя­ной моро­сью, пре­вра­ти­лось в мел­кую ледя­ную кру­пу. Доро­ги поблес­ки­ва­ли стек­лян­ным холо­дом под све­том жел­тых фона­рей. А уси­ли­ва­ю­щий­ся ветер уже сви­вал из ледя­ной кру­пы све­тя­щи­е­ся змей­ки позем­ки.

Взгляд упор­но цеп­лял­ся за окру­жа­ю­щие пред­ме­ты – за фона­ри, голые дере­вья, ред­ких про­хо­жих. Взгляд не хотел ухо­дить в тем­ное про­стран­ство гори­зон­та и ста­но­вить­ся отсут­ству­ю­щим. Он хотел при­сут­ство­вать, цеп­лять­ся и вос­при­ни­мать. Серд­це не хоте­ло вспо­ми­нать, голо­ва не хоте­ла думать. Стран­ное состо­я­ние, срод­ни засы­па­нию. Но там направ­ле­ние мыс­ли – в сон. Мяг­кое и уба­ю­ки­ва­ю­щее. А сей­час не хочет­ся спать. Не дрё­ма это вовсе. Дрё­ма – что-то рас­слаб­лен­ное, без­воль­ное, студ­не­об­раз­но пока­чи­ва­ю­ще­е­ся на урав­но­ве­шен­ных весах.

Сей­час всё по-другому. Есть напря­жен­ная рабо­та мыс­ли, есть жела­ние вспом­нить что-то важ­ное, узнать что-то глав­ное.

Что?! Мысль бро­дит, мысль ищет выхо­да в обра­зах и сло­вах. Кто-то не хочет, что­бы они появи­лись, кто-то ста­ра­тель­но отма­хи­ва­ет­ся от них.

Кто же?! Да ты сам. Твое серд­це не хочет вспо­ми­нать, твоя голо­ва не хочет думать, твой взгляд упор­но цеп­ля­ет­ся за пред­ме­ты…

Все­во­лод обер­нул­ся.

Пред­ме­ты… Вот они… Все здесь… Вещи… нуж­ные вещи. Настоль­ко нуж­ные, что ты их уже не заме­ча­ешь. Так быва­ет, когда нуж­ная вещь ста­но­вит­ся при­выч­ной…

Тут Все­во­лод вспом­нил про свою при­выч­ку, кото­рую он назы­вал «оди­ноч­ным пла­ва­ни­ем». Это была игра, кото­рую он при­ду­мал сам еще в шко­ле. Цель игры – ни о чем не думать. А дости­га­лась она про­сто. Нуж­но сесть поудоб­нее и начать сколь­зить взгля­дом по пред­ме­там, не оста­нав­ли­ва­ясь ни на одном из них более секун­ды, тща­тель­но отсе­кая ассо­ци­а­ции, срав­не­ния, мыс­ли.

И Все­во­лод садит­ся. В путь: стол, настоль­ная лам­па, аба­жур, зеле­ный шнур, розет­ка, руч­ка на сто­ле, стоп­ка бумаг, пау­ти­на в углу (не забыть сме­сти – а, черт, – уже ассо­ци­а­ция – даль­ше, даль­ше), выдви­ну­тый ящик сто­ла, блок­нот, гото­валь­ня, нож­ни­цы, сухие аква­рель­ные крас­ки… крас­ки… Отку­да у меня крас­ки?.. Зер­ка­ло… Соб­ствен­ное рас­те­рян­ное лицо…

– ЧТО Я ХОТЕЛ НАРИСОВАТЬ?!.

В такие мину­ты в древ­них тра­ге­ди­ях на сце­ну выхо­дят сти­хии – бле­щут мол­нии, гре­мят гро­мы, воды выхо­дят из бере­гов. В жиз­ни всё по-другому. Лишь тика­нье часов прон­зи­тель­нее да цве­та в вооб­ра­же­нии ярче.

– ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫЛ НАРИСОВАТЬ?!

Вопрос ни к кому не обра­щен, но созна­ние уже раз­во­ра­чи­ва­ет лет­нюю опуш­ку у дачи, стре­лы раз­ла­пи­стых клё­нов, моло­дой дубок в цен­тре и ржа­вую про­во­ло­ку наис­ко­сок.

Так в одно мгно­ве­ние рушит­ся и пере­во­ра­чи­ва­ет­ся вся жизнь. Мно­гие собы­тия – про­жи­тые, но не пере­жи­тые по-настоящему, при­об­ре­та­ют дру­гой смысл. То, что мере­щи­лось в дорож­ной дрё­ме, сколь­зи­ло где-то рядом, мель­ка­ло серым зай­цем в пыли, вдруг выхо­дит из боко­во­го зре­ния и пред­ста­ет так ясно, отчет­ли­во, реаль­но. И все эти дро­жа­щие мгно­ве­ния, слу­чай­ные сов­па­де­ния, тон­кие намё­ки сли­ва­ют­ся воеди­но. И буд­то спа­да­ет пеле­на с глаз, откры­ва­ет­ся новая вязь, новый узор уже про­жи­той жиз­ни.

– Я ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ ХУДОЖНИКОМ!

Пере­жить, пере­тер­петь, что­бы не сло­мать­ся, что­бы не пустить преж­нюю жизнь под откос. Вот что необ­хо­ди­мо в такие мину­ты. Для нача­ла нуж­но встрях­нуть­ся, встать, открыть гла­за.

И Все­во­лод вста­ет. Секун­ду сто­ит на месте. При­вы­ка­ет к новой мыс­ли, а потом идет на кух­ню и ста­вит чай­ник на огонь. Эти про­стые, при­выч­ные дви­же­ния успо­ка­и­ва­ют его, и он начи­на­ет раз­мыш­лять. Чай­ник заки­пит неско­ро, дол­го еще будет вор­чать, раз­брыз­ги­вая жар­кие кап­ли и недо­воль­но гре­меть крыш­кой, пока не будет снят с пли­ты.

– А поче­му, соб­ствен­но, я решил, что дол­жен был быть кем-то дру­гим? Вообще-то рабо­той сво­ей я вполне дово­лен. Обыч­ное кон­струк­тор­ское бюро. Ну и что? Рабо­та как рабо­та. Тем более что нико­гда не при­хо­ди­ла мне в голо­ву мысль заве­сти какое-то хоб­би.

Да, кста­ти, эти крас­ки я купил к 7 нояб­ря – отдел дол­жен был выпус­кать стен­га­зе­ту, – да забыл крас­ки дома, как-то там уж обо­шлись. А эти лежат у меня уже дней десять – и ниче­го, ника­ких мыс­лей, тер­за­ний.

И потом, если бы я дей­стви­тель­но был рож­ден худож­ни­ком, то поче­му меня нико­гда не тяну­ло рисо­вать? Ну, нет, в детстве-то я рисо­вал, как и все, впро­чем. Потом пере­стал – тоже, в общем-то, нор­маль­но. А ведь ниче­го не меша­ло мне про­дол­жить этим зани­мать­ся.

Мож­но, конеч­но, родить­ся гени­аль­ным изго­то­ви­те­лем луков в XXI сто­ле­тии и не реа­ли­зо­вать себя, или в X веке нести в себе задат­ки неза­у­ряд­но­го про­грам­ми­ста. Но ведь худож­ник – дру­гое дело. В конеч­ном сче­те, неваж­но, чем рисо­вать – влаж­ной гли­ной на стен­ке дои­сто­ри­че­ской пеще­ры или флу­о­рес­ци­ру­ю­щи­ми крас­ка­ми на ват­мане. Суть оста­ет­ся та же – изоб­ра­же­ние, рисо­ва­ние. А у меня под рукой и руч­ки, и каран­да­ши, и уро­ки рисо­ва­ния в шко­ле, и даже один худож­ник зна­ко­мый. И нико­гда ниче­го, ника­ких серьез­ных попы­ток…

Чай­ник издал какой-то сверхъ­есте­ствен­ный шумя­щий звук кипят­ка, зали­ва­ю­ще­го огонь. Газ был выклю­чен. Раз­мыш­ле­ния окон­че­ны. Снег пова­лил хло­пья­ми. Зазве­нел теле­фон.

Зво­нил Серё­га, одно­класс­ник из дома напро­тив. У него кон­чи­лись сига­ре­ты. Все­во­лод позвал его к себе: «Ниче­го не позд­но, у меня роди­те­лей сего­дня нет, а зав­тра суб­бо­та». Они пили чай, кру­ти­ли на ста­рень­ком кино­про­ек­то­ре люби­тель­ские филь­мы. Вспо­ми­на­ли сво­их. Разо­шлись запол­ночь. И дурац­кие мыс­ли о крас­ках боль­ше не лез­ли в голо­ву.

По все­му телу раз­ли­ва­лось при­ят­ное теп­ло. Может быть, отто­го, что зав­тра суб­бо­та, а может быть, отто­го, что тебе все­го 23 года, и зна­чит, все еще впе­ре­ди.

Эпилог (минус четырнадцать)

БЫЛО ран­нее утро, когда малыш открыл гла­за. Сего­дня он проснул­ся на даче гораз­до рань­ше обыч­но­го. Над ним скло­ни­лась мама:

– Сынок, я уез­жаю в город. Вер­нусь толь­ко вече­ром. Ты оста­ешь­ся с бабой Полей. Если будешь хоро­шо себя вести, я при­ве­зу тебе пода­рок.

Я пода­рю тебе крас­ки…

 1983 — 9 нояб­ря 1997


Сер­гей Нико­ла­е­вич Хому­тов родил­ся в 1960 году, окон­чил Орен­бург­ский пед­ин­сти­тут, пре­по­да­вал, рабо­тал на теле­ка­на­лах «Реги­он», «РИАД-ТВ» и «ОРЕН-ТВ», в пресс-службах губер­на­то­ра и «Орен­бург­га­з­про­ма», был редак­то­ром газе­ты «Мос­ков­ский ком­со­мо­лец» в Орен­бур­ге». Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей. Печа­тал­ся в сам­из­да­тов­ских жур­на­лах, мест­ных газе­тах, аль­ма­на­хах «Баш­ня» и «Чаша кру­го­вая», жур­на­ле «Урал». В 1998 году издал под одной облож­кой четы­ре кни­ги сти­хов: «Вто­рое зре­ние», «Свет­лые пес­ни», «Арьер­гард», «Зим­няя раду­га», в 2003-м в серии «Авто­граф» вышла кни­га «При­вкус веч­но­сти», в 2006-м – повесть-сказку «В поис­ках Живой воды» (в соав­тор­стве с Вяче­сла­вом Мои­се­е­вым).

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *