Страшно

 ИВАН ЮЛАЕВ 

В НАЧАЛЕ июня ходи­ли в Стра­це­ву за бор­ще­ви­ком. Бор­ще­вик – высо­кая съе­доб­ная тра­ва с зон­ти­ком навер­ху. Когда зон­тик зеле­ный, с неспе­лы­ми семе­на­ми, то самый сте­бель бор­ще­ви­ка, его дуд­ка, быва­ет очень вкус­ным. Так счи­та­ли Андрей, Толя Мячин и Чаек, — ведь они вырос­ли в селе, где бор­ще­вик и воро­няж­ка счи­та­лись желан­ны­ми лаком­ства­ми, а не рас­по­след­ни­ми сор­ня­ка­ми. По прав­де гово­ря, при­ез­жа­ли гости из Ленин­гра­да, про­бо­ва­ли на вкус и бор­ще­вик, и воро­няж­ку, но толь­ко губы кри­ви­ли и немед­лен­но выпле­вы­ва­ли лаком­ства вон изо рта. Но что им ска­жешь, этим горо­жа­нам? Чисто – несмыш­ле­ны­ши!

С пуч­ка­ми соч­ных дудок, очи­щая зуба­ми эла­стич­ные шкур­ки с мяг­ки­ми волос­ка­ми, при­я­те­ли выхо­ди­ли уже из леса, но, заво­ро­жен­ные огром­ной, быст­ро надви­га­ю­щей­ся на них тучей, оста­но­ви­лись под кро­ной тем­но­го сто­лет­не­го дуба:

- О, паца­ны! – вос­клик­нул Чаек. – Луч­ше под дере­вом пере­ждать, смот­ри­те, чер­но­та какая, смот­реть страш­но!

Не ста­ли спо­рить с Чай­ком, при­се­ли под дуб. Дождь нале­тел круп­ны­ми кап­ля­ми с силь­ным вет­ром. Ско­ро так все зашу­ме­ло, затре­ща­ло, зако­лы­ха­лось в при­ро­де, что ребят­ки при­тих­ли поне­во­ле, сби­лись в тес­ную голе­на­стую куч­ку. Буй­ный ветер сдер­ги­вал паху­чие листья с веток, под­ни­мал и кру­тил в воз­ду­хе лес­ную постил­ку, ломал сучья; лес запол­нил­ся шумом дождя, вдруг хлы­нув­ше­го пото­ка­ми. Тем­ные кос­мы тучи рас­пле­та­лись пря­мо над кро­на­ми мок­рых дерев, закры­вая фио­ле­то­вой пеле­ной гори­зонт. Ослепительно-яркая пика вырва­лась из тем­но­го нут­ра неба, впи­лась в жел­тое поле суреп­ки, шипя­щий удар гро­ма с трес­ком раз­ря­дил­ся пря­мо над голо­ва­ми. Потом еще сверк­ну­ло, и еще, и еще раз, все бли­же к дубу! Потом как хряс­нет! Как рявк­нет в самые уши! Толя Мячин начал в зем­лю зары­вать­ся, оглу­шен­ный Чаек с выта­ра­щен­ны­ми гла­за­ми закри­чал Андрею:

- Бежим! Сей­час в нас вма­жет! – и кинул­ся в кусты.

Андрей шелох­нуть­ся не мог, левой рукой дуд­ки к гру­ди при­жал, а пра­вой, как его сест­ра учи­ла, пере­кре­стил­ся три раза. Мол­ния в сосед­нее дере­во вре­за­лась огнен­ным копьем, дере­во охну­ло, оку­та­лось белым паром и вспых­ну­ло све­чой. Ливень пуще при­нял­ся хле­стать и шуметь, вода поли­лась как из водо­па­да, мимо дуба зажур­ча­ли гли­ни­стые пото­ки, зазе­вав­ша­я­ся зем­ле­рой­ка, цеп­ля­ясь когот­ка­ми за кореш­ки, пыта­лась спра­вить­ся с водой, но ее про­та­щи­ло в самую низи­ну. Но вот стих­ло над лесом. Рас­ка­ты гро­ма ушли к дру­го­му селу, с восто­ка небо очи­сти­лось от хма­ри, и солн­це вновь заси­я­ло на умы­той лазу­ри.

Андрей, сняв сан­да­ли­ки, вышел боси­ком на про­мок­шую доро­гу. Зем­ля была теп­лой, про­дав­ли­ва­лась меж паль­цев тон­ки­ми вяз­ки­ми лен­точ­ка­ми. Весь мок­рый Толя Мячин выбрал­ся из кустов, сколь­зя по гря­зи, подо­шел к Андрею, чуть впе­ре­ди, дер­жа свя­зан­ные кеды в руке, вышел из мок­ро­го леса Чаек.

- Ух, — ска­зал Чаек, — и полос­ка­ло! При­бить мог­ло. Мне бабуш­ка гово­ри­ла, нель­зя в гро­зу под высо­ким дере­вом сидеть, а мы как эти… усе­лись.

- Если мол­нией оглу­шит, — ска­зал Толя Мячин, — чело­ве­ка надо в зем­лю зака­пы­вать, зем­ля элек­три­че­ство в себя возь­мет.

- Чем ты его будешь зака­пы­вать – ног­тя­ми?

- А ты чо, Андрей, кре­стил­ся, что ли? – спро­сил Толя Мячин.

- Кре­стил­ся.

- А кто тебя научил?

- Сест­ра.

- А прав­ду гово­рят, что у тебя дед попом был?

- Прав­ду. Свя­щен­ни­ком. Отец гово­рил, его еще в трид­цать пер­вом году на Солов­ки сосла­ли.

- А за что сосла­ли?

- За то и сосла­ли, что в Бога верил.

- А ты в Бога веришь?

- Верю.

- А как ты веришь? Бог – это, по-твоему, кто? Ста­ри­чок на обла­ке?

- Ну да. Ста­ри­чок на обла­ке…

- Не хочешь гово­рить или сам не зна­ешь?

- А вот при­дем домой, отец тебе рас­ска­жет.

В селе ора­ли пету­хи, брич­ки езди­ли мяг­ко, без сту­ка, на дой­ке мыча­ли коро­вы, и ребят­ня виз­жа­ла у пру­да, купа­ясь в пар­ной воде. В зад­ней избе отец, сидя за сто­лом, пере­бра­ни­вал­ся с недо­воль­ной тетей Кули­шей, кото­рая пыта­лась уне­сти со сто­ла чирок, а отец не давал. Тетя Кули­ша жало­ва­лась отцу, что уста­ла смот­реть за дву­мя дво­ра­ми, что у нее тоже годы и спи­на пло­хо гнет­ся, и что­бы отец не пинал пого­ду, а искал бы под­хо­дя­щую жен­щи­ну да женил­ся, не век же бобы­лем жить. Андрей с дру­зья­ми усе­лись за стол, тетя Кули­ша нали­ла всем про­хлад­но­го моло­ка из стек­лян­но­го кув­ши­на в бока­лы, наре­за­ла куп­лен­но­го в пекарне хле­ба – у парень­ков после дождя был соба­чий аппе­тит. Отец осмот­рел их, улыб­нул­ся:

- Что, под гро­зу попа­ли?

- Ага. Пап, а чело­ве­ка может гро­зой убить?

- Это как Бог ска­жет. Бог – он и мило­стив, и суров, — отец поло­жил кулак на стол и в упор, тяже­ло­ва­то посмот­рел на паца­нов, а у тех и дух пере­хва­ти­ло. – Вот когда я таким маль­чиш­кой был, как вы, мне слу­чай запом­нил­ся. Тоже после гро­зы при­во­зит мужик в теле­ге мерт­ве­ца к церк­ви, про­сит батюш­ку, отца мое­го, отпеть покой­ни­ка перед похо­ро­на­ми. Отец спра­ши­ва­ет, как умер чело­век? Мужик гово­рит: «Гро­мом уби­ло». И прав­да, покой­ник чер­ный весь, как уголь! Тогда отец подо­шел к теле­ге и сдер­нул с мерт­ве­ца попо­ну, а на бед­ре у того, вот как сей­час вижу, две боль­шие чер­ные бук­вы, буд­то клей­мом выжже­ны, — и отец, выпря­мив спи­ну, два раза ткнул ука­за­тель­ным паль­цем в стол, отпе­ча­ты­вая каж­дую бук­ву: – Г.Б. «Нет, — гово­рит батюш­ка, — отпе­вать не буду, и похо­ро­ню за клад­би­щен­ской чер­той». Мужик чуть не в сле­зы: да как же так, ведь не само­убий­цу при­вез, а по несча­стию! «А пото­му, — гово­рит батюш­ка, — что две эти бук­вы и озна­ча­ют не что иное, как Гнев Божий! И за всю служ­бу у меня это вто­рой слу­чай».

- А чем он так напи­сал? — спро­сил отца Толя Мячин.

- А огнен­ным пер­стом сво­им и напи­сал. И знал, кому и за что напи­сать!

- Так за огра­дой и похо­ро­ни­ли того мужи­ка? – спро­сил Чаек.

- Похо­ро­ни­ли на клад­би­ще, сми­ло­вал­ся батюш­ка. А отпе­вать не стал.

- А зачем надо покой­ни­ка отпе­вать?

- А затем, чтоб душа его после смер­ти не блу­ка­ла на зем­ле, чтоб умер­шие род­ствен­ни­ки встре­ти­ли ее на небе­сах, что­бы Бог и его анге­лы зна­ли о кон­чине чело­ве­ка.

- А кто такие анге­лы?

- Духи свет­лые. Ангел сей­час в одном месте, а в мгно­ве­ние ока уже в дру­гом. Ни стен, ни запо­ров, ни две­рей нет для них, и уме­реть они не могут. И раз­ли­ча­ют­ся по чинам. И у каж­до­го чело­ве­ка есть с само­го рож­де­ния свой ангел, ангел-хранитель. Да не все­гда он рядом: дела­ет чело­век доб­рое дело, ангел с ним, а тво­рит зло, так ангел ото­шел и не смот­рит.

- А мож­но со сво­им анге­лом гово­рить?

- Мож­но, коль научат.

- Пап, а какая она, душа? – спро­сил Андрей отца.

- Душа – это внут­рен­ний чело­век, такой, как ты.

- На меня похож?

- Как две кап­ли воды.

- А ты видел сво­е­го внут­рен­не­го чело­ве­ка?

- Я видел.

- А на что он нужен, внут­рен­ний чело­век? – спро­сил Чаек.

- Он все о тебе запи­сы­ва­ет, хоро­шее и пло­хое, а после смер­ти Бог по этим запи­сям судит, куда твоя душа попа­дет – в ад или в рай.

- Полу­ча­ет­ся, он сам о себе пишет? Если тело умрет…

Отец помол­чал:

- Это вам еще рано пони­мать.

- А сам-то Бог, — спро­сил Толя Мячин, — он где?

- Вез­де. Мы живем в Боге, и он живет внут­ри нас.

- А на войне люди верят в Бога?

- Вся­кие быва­ют. Раз на пози­ции слы­шу, моло­дой сол­да­тик Бога хулит. Мол, на что мне Бог, если он неви­дим и ника­кой помо­щи мне не ока­зы­ва­ет? Я его попы­тал­ся уре­зо­нить, так он еще и надо мной сме­ет­ся. А тут на тебе, «мес­се­ры» нале­те­ли, мино­ме­ты гвоз­дят, голо­ву не под­ни­мешь. Лежу в ворон­ке, и так у меня под серд­цем заны­ло, буд­то тол­ка­ет кто: дескать, поме­няй место, не жди лиха, я вско­чил да бегом в дру­гую ворон­ку. И толь­ко пере­бе­жал, как мина завы­ла и – хлоп! — пря­мо в остав­лен­ную ворон­ку, толь­ко комья поле­те­ли! Нам отхо­дить, слы­шу, кто-то сто­нет: «Михал Ива­ныч, не бро­сай!» Гля­жу, тот самый сол­да­тик, весь оскол­ка­ми испо­ло­со­ван­ный. Меня тоже в руку заце­пи­ло, но лег­ко, я сол­да­ти­ка поло­жил на пле­чо – и бегом к сво­им, а уж вижу, авто­мат­чи­ки немец­кие напе­ре­рез бегут, но сани­та­ры наши их оче­ре­дя­ми отсек­ли. Бог мило­вал, про­ско­чи­ли. Сол­да­тик тот выжил, да обет дал Бога не хулить.

- Если Бог есть, — ска­зал Толя Мячин, — зачем столь­ко церк­вей разо­ри­ли?

- Затем, что пере­ста­ли Бога любить. Люди дума­ют, что все их дела со смер­тью и кон­чат­ся, а как раз толь­ко и нач­нут­ся.

- А что это за люди?

- Без­бож­ни­ки. Вот, каза­лось бы, чем вре­ден веру­ю­щий чело­век? Ведь не враг! Нра­вом тих, в быту скро­мен и разу­мен, детей вос­пи­ты­ва­ет в послу­ша­нии. Но нет, при­хо­дят и муча­ют, и жгут, и уби­ва­ют за веру, и ссы­ла­ют в топи и боло­та. Вот и в нашей церк­ви веру­ю­щих людей стре­ля­ли и шаш­ка­ми руби­ли, и от кро­ви скольз­ко было…

Андрею ста­но­ви­лось не по себе, он боял­ся слу­шать отца, украд­кой погля­ды­вал на дру­зей, но и по их мор­даш­кам водил белой кистью услуж­ли­вый страх. Тут зашла баба Кули­ша, взгля­ну­ла на ребя­ти­шек, напу­сти­лась на отца:

- Миха­ил, ты что теперь за мальцов-то взял­си? Ты погляди-ка, на них лица нет! И хва­тит, хва­тит детей пугать!

- Не пугаю я их, — воз­ра­зил отец, — а если роди­лись рус­ски­ми, то пусть зна­ют.

Когда ребят­ки вышли из дома на ули­цу, под солн­це и вете­рок, Андрей уже совсем дру­ги­ми гла­за­ми посмот­рел на окру­жа­ю­щий мир. И все же ему поду­ма­лось, что если бы чело­век рож­дал­ся не малень­ким, а сра­зу взрос­лым и все пони­ма­ю­щим, и если бы мог чело­век сво­бод­но пере­ме­щать­ся по необъ­ят­но­му кос­мо­су и выби­рать миры на житель­ство, то, вдруг открыв пре­крас­ный и гроз­ный мир Зем­ли, может быть, оста­но­вил­ся бы на нем.


Иван Михай­ло­вич Юла­ев родил­ся в 1949 году в селе Бла­го­дар­ном Ташлин­ско­го рай­о­на Орен­бур­жья. Жил в Чим­кен­те, Ураль­ске, шко­лу окон­чил в Стер­ли­та­ма­ке, отту­да и был при­зван на флот. В 1972 году при­е­хал в Набе­реж­ные Чел­ны на стро­и­тель­ство Кам­ско­го авто­за­во­да, рабо­тал, начал зани­мать­ся в лит­объ­еди­не­нии. В 1989 году в Каза­ни вышла пер­вая кни­га про­зы Ива­на Юла­е­ва «Теп­лые вет­ры». В 1991 году он вер­нул­ся в Орен­бург. Здесь уви­де­ли свет его кни­ги «Ростошь», «Сказ­ки и меч­ты», «Встре­тим­ся летом», «При­ро­дой сотво­рен­ный храм». В 1998 – 2000 годах Иван Михай­ло­вич воз­глав­лял Орен­бург­ское реги­о­наль­ное отде­ле­ние Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей. Лау­ре­ат губер­на­тор­ской пре­мии «Орен­бург­ская лира».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Один комментарий к “Страшно”

  1. Михал Ива­но­вич, цар­ство ему небес­ное пре­крас­ной души чело­век. Это каж­дый шко­ляр под­твер­дит кто при нем учил­ся. Да и … жал­ко что не все мож­но про­чи­тать тем кто не в Орен­бур­ге.
    При­вет Вам одно­сель­чане

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *