Бульвар нечаянных встреч

 ЛЕВ БУРАКОВ 

ОН ВСЕГДА ощу­щал вре­мя как физи­че­скую явь. Неумо­ли­мый бег веч­но­сти. Это отра­жа­ло крат­кость, тра­гизм жиз­ни. Ран­нее чув­ство смер­ти мучи­ло с дет­ства, тол­ка­ло его порой на неожи­дан­ные, стран­ные поступ­ки. Ему каза­лось, что он этим отли­ча­ет­ся от всех людей, что это отли­чие замет­но окру­жа­ю­щим, а пото­му его счи­та­ют кто чок­ну­тым, кто не от мира сего, обре­кая, в сущ­но­сти, на оди­но­че­ство. Но сми­рить­ся с оди­но­че­ством он не мог. Его тяну­ло к людям, он искал сочув­ству­ю­щих.

Он любил бывать на буль­ва­ре, смот­реть с высо­ты отко­са на мед­лен­ное, веч­ное дви­же­ние ураль­ской зеле­ной воды и удив­лен­но чув­ство­вать себя мел­кой, но замет­ной точ­кой на гра­ни­це Евро­пы и Азии, ухо­дя в мыс­лях к кос­ми­че­ским обоб­ще­ни­ям, к мучи­тель­ной раз­гад­ке смыс­ла жиз­ни. Осо­бен­но его томи­ло это стран­ное чув­ство непо­вто­ри­мо­сти жиз­ни ран­ним весен­ним утром, он даже под­ни­мав­ший­ся от реки холод­ный туман вос­при­ни­мал осо­бен­ным: по цве­ту – бледно-сиреневым, как крас­ка, кото­рой окра­сят­ся зав­тра сире­не­вые кусты, по вку­су – как кисловато-охлаждающий гази­ро­ван­ный напи­ток, на ощупь – как неж­ные при­кос­но­ве­ния Млеч­но­го пути…

Он все­гда чув­ство­вал себя оди­но­ким. Еще с семи или вось­ми лет осо­зна­вал, что его никто не пой­мет, и все ухо­дил и ухо­дил от окру­жа­ю­ще­го мира в себя, хотя очень хотел быть, как все, обык­но­вен­ным чело­ве­ком с обык­но­вен­ны­ми жела­ни­я­ми. Он ходил в кино, как рань­ше ходи­ли в нар­ко­ти­че­ские сало­ны люби­те­ли опи­ума. Он читал сти­хи роман­ти­ков – от Фран­с­уа Вий­о­на до Брод­ско­го. Он искал свою «поло­ви­ну»…

И вдруг удар мол­нии – он уви­дел ее, и ему почу­ди­лось, что это встре­ча роко­вая и един­ствен­ная. Она сиде­ла на буль­вар­ной жест­кой ска­мье под вялой пыль­ной сире­нью оди­но­ко и печаль­но.

У нее были необык­но­вен­ные, как бы запла­кан­ные гла­за меня­ю­ще­го­ся тем­но­го цве­та и на пол­ных, полу­ка­зах­ских губах теп­ли­лась неж­ная, мате­рин­ская, все­по­ни­ма­ю­щая улыб­ка. Это была Джо­кон­да сего­дняш­не­го дня, жду­щая сво­е­го певца-художника. Но никто из бро­див­ших по буль­ва­ру име­ни Сверд­ло­ва, а теперь вро­де бы име­ни Пуш­ки­на, не обра­щал на нее вни­ма­ния, слов­но люди раз­бре­лись, рас­те­ря­лись, как ста­до без пас­ту­ха, а он, Дон-Кихот, бро­дил меж­ду ними, чужой и ненуж­ный.

Он не осме­лил­ся бы при­сесть к ней на ска­мью, если б она не попро­си­ла у него заку­рить. И то, что она пер­вая позва­ла его, вызва­ло у него уми­ле­ние и убе­ди­ло в необык­но­вен­но­сти встре­чи, в необык­но­вен­но­сти, слу­чай­но­сти, но пред­опре­де­лен­ной судь­бою.

–  «Маль­бо­ро», – одоб­ри­тель­но про­тя­ну­ла она и с жад­но­стью затя­ну­лась, обра­тив вни­ма­ние на его изящ­ную, в фор­ме писто­ле­та, зажи­гал­ку. – Из «новых рус­ских»?

– Все мы теперь из новых, –  начал он и осек­ся: в ее тем­ных, огром­ных гла­зах пла­ва­ла тос­ка, такая ухо­дя­щая в глубь души тос­ка, кото­рой он еще нигде не видел. – Какая раз­ни­ца? Ста­рых уби­ра­ют, хоть новые нарож­да­ют­ся…

Пошу­тить не полу­чи­лось. И он про­сто выдох­нул:

– Я вас дав­но здесь вижу, мне очень хоте­лось с вами позна­ко­мить­ся. Сере­жа.

Она бро­си­ла недо­ку­рен­ную сига­ре­ту:

– Мари­на.

И он понял, что она лжет, не ее это имя. Неволь­но пожал пле­ча­ми.

– А я здесь часто бываю, живу рядом, в Казар­мен­ном пере­ул­ке.

– Очень инте­рес­но, – ста­ра­ясь про­дол­жить раз­го­вор, мед­лен­но про­из­нес он, – очень, очень. Я с рож­де­ния живу в этом горо­де, а в таком пере­ул­ке не был, даже не слы­хал…

– Идем­те, я пока­жу.

Он покрас­нел, полу­ча­лось, что он вро­де бы наби­вал­ся в гости. Облиз­нул пере­сох­шие губы:

– Все­гда меч­тал.

И сно­ва сло­ва про­зву­ча­ли фаль­ши­во, ока­за­лись дале­ки­ми от того, что он хотел ска­зать, что он чув­ство­вал.

Мари­на жила в ста­ром обшар­пан­ном доме. Ком­му­нал­ка, про­пах­шая едким луком, нищим бор­щом и коша­чьей мочой. После све­же­го и влаж­но­го ураль­ско­го воз­ду­ха атмо­сфе­ра в кори­до­ре пока­за­лась как в газо­вой каме­ре. У облуп­лен­ных доща­тых две­рей оста­ва­лись узкие про­хо­ды меж­ду вся­че­ским хла­мом – ящи­ка­ми, вед­ра­ми, тюка­ми, ске­ле­та­ми холо­диль­ни­ков, вело­си­пе­да­ми без колес. Ему пока­за­лось, что он попал в музей отбро­сов. Заси­жен­ные муха­ми лам­поч­ки Ильи­ча туск­ло ржа­ве­ли, выда­вая отблес­ки све­та так скуд­но, что в душе шеве­лил­ся могиль­ный холо­док.

Мари­на рас­пах­ну­ла дверь, но попа­ли они не в квар­ти­ру, а на гряз­ную кух­ню с выстро­ив­ши­ми­ся вдоль зеле­ных стен пли­та­ми и сто­ли­ка­ми. У одной пли­ты сто­ял взъеро­шен­ный муж­чи­на и жарил какую-то воню­чую оке­ан­скую рыбу. Он запах­нул синий заса­лен­ный халат, види­мо, заим­ство­ван­ный в боль­ни­це, поко­сил­ся на них, икнул, скри­вив без­зу­бый рот. С длин­но­го носа упа­ла в ско­во­ро­ду кап­ля и заши­пе­ла.

В узкой ком­на­те Мари­ны сто­я­ло две кро­ва­ти, сто­лик и стул. Боль­ше ниче­го поста­вить явно не уда­ва­лось, ибо сво­бод­ной пло­ща­ди сре­ди ком­на­ты было не более квад­рат­но­го мет­ра – узкой полос­кой про­ход шел от поро­га к окон­цу. При­шлось сесть на кро­вать. Сере­жа вовре­мя раз­гля­дел, что у сту­ла не было одной нож­ки.

– Кто это – род­ня твоя? – кив­нул он в сто­ро­ну кух­ни.

– Сосед наш, Бужи­торк, – рас­сме­я­лась Мари­на и при­жа­лась к нему теп­лым, неж­ным боком.

– Индус?

– Рус­ский, алкаш типич­ный, а назва­ли его Бужи­тор­ком роди­те­ли. Если рас­шиф­ро­вать по-людски, то озна­ча­ет «Будем жить при тор­же­стве ком­му­низ­ма». Понял?

– Понял, но сомне­ва­юсь, что он дотя­нет до ком­му­низ­ма, – пошу­тил Сер­гей.

Ему захо­те­лось курить. На сто­ле сто­я­ла кон­серв­ная бан­ка с окур­ка­ми.

– А это чья кро­вать? – спро­сил он, выни­мая из кар­ма­на сига­ре­ты.

– Мате­ри, – как-то презрительно-небрежно отве­ти­ла Мари­на и взя­ла пред­ло­жен­ную сига­рет­ку, – сла­ва Богу, что не дома, надо­е­ла хуже горь­кой редь­ки…

Он не слы­шал ее слов, в голо­ве шуме­ло, ему было необыч­но ощу­ще­ние довер­чи­во­сти незна­ком­ки, он не мог ее обма­нуть и не нахо­дил слов, чтоб ска­зать ей, как он ценит эту необыч­ную довер­чи­вость. И от неж­но­го ее горя­че­го тела в него вли­лась раз­мяг­ча­ю­щая ответ­ная неж­ность. Хоте­лось читать сти­хи, хоте­лось обнять ее, слить­ся с нею – он почув­ство­вал, что эта дав­но пора­зив­шая его девуш­ка дей­стви­тель­но ока­за­лась для него судь­бою…

– Ну, – он очнул­ся от силь­но­го толч­ка в бок, – так и будем сид­нем сидеть, пока мать не при­прет­ся?!

И она поло­жи­ла горя­чую ладонь на его коле­ни, пове­ла выше и выше, усмех­ну­лась смут­но в полу­мра­ке ком­на­ты:

– Готов!

Вско­чив, сдер­ну­ла пла­тье, под кото­рым он не уви­дел вопре­ки ожи­да­нию ни бюст­галь­те­ра, ни тру­си­ков. Как из рас­пах­нув­шей­ся топ­ки полых­ну­ло ему в лицо нестер­пи­мым жаром…

Все про­изо­шло быст­ро, и он, стыд­ли­во оде­ва­ясь, не под­ни­мал глаз на нее, уже натя­нув­шую пла­тье и курив­шую, жад­но заса­сы­вая сига­рет­ку. Мол­ча он вышел из ком­на­ты. В кухне все еще кол­до­вал над гнус­но воняв­шей ско­во­род­кой Бужи­торк. Ухмы­ля­ясь све­коль­ной рожей, он заго­ро­дил доро­гу:

– А кто пла­тить за удо­воль­ствие будет?

– Сколь­ко? – окон­ча­тель­но рас­те­рял­ся Сере­жа, и его затош­ни­ло.

– У нас демо­кра­тия, госьподин-товарись-юноса, – при­сви­сты­вая сквозь ред­кие про­ку­рен­ные зубы нази­да­тель­но пояс­нил Бужи­торк. – Каж­до­му по его воз­мож­но­сти, от каж­до­го по его спо­соб­но­сти!

Сер­гей, еле сдер­жи­вая под­ка­тив­шую к гор­лу горечь, выгреб из кар­ма­на все, что было, и выло­жил на саль­ный стол.

– Не густо, – оце­нил Бужи­торк, – сига­ре­ты оставь!

И он необы­чай­но силь­ны­ми паль­ца­ми вырвал пач­ку:

– Маш­ке такие ред­ко доста­ют­ся…

Он бежал через буль­вар, запы­хав­шись, ему каза­лось, что от Ура­ла пол­зет воню­чий, про­пах­ший кис­лы­ми щами, отбро­са­ми едкий воз­дух.

…Он боль­ше нико­гда не при­хо­дил на буль­вар.


Лев Алек­сан­дро­вич Бура­ков родил­ся 8 нояб­ря 1930 года в орен­бург­ском Фор­штад­те. Окон­чил шко­лу № 30 и Орен­бург­ский сель­ско­хо­зяй­ствен­ный инсти­тут – пер­вый выпуск инженеров-механиков (1955 г.). Рабо­тал инже­не­ром в Соль-Илецкой машинно-тракторной стан­ции, в област­ном управ­ле­нии сель­ско­го хозяй­ства, в авто­ко­лон­нах, пре­по­да­вал. Затем стал жур­на­ли­стом, тру­дил­ся на радио, на област­ной сту­дии теле­ви­де­ния, в газе­тах «Под зна­ме­нем Лени­на» (Бузу­лук), «Южный Урал», «Аргу­мен­ты и фак­ты», «Орен­бур­жье», «Орен­бург­ский курьер». Один из осно­ва­те­лей пер­вой неза­ви­си­мой газе­ты реги­о­на «Про­вин­ция» (1990 г.). В 1995 году орга­ни­зо­вал и воз­гла­вил Союз лите­ра­то­ров Орен­бур­жья, объ­еди­нив­ший писа­те­лей раз­лич­ных взгля­дов и направ­ле­ний. Окон­чил так­же Выс­шую шко­лу по жур­на­ли­сти­ке при ЦК КПСС и Выс­шую биб­лей­скую шко­лу.
Опуб­ли­ко­вал пове­сти «Бере­ги­те вес­ну» (1966), «Крас­ный дождь в апре­ле» (1968), «Мара­фон» (1975), «Фан­тик от «Счаст­ли­во­го дет­ства»» (1975), «Тол­куч­ка» (1992), «Чёр­ный ворон» (1993), «Лоте­рея» (1995), «Холо­мын­ка» (1996), «Фор­штадт­ское тан­го» (1998), «Дом бра­тьев Люмьер» (1999). В 2000–2003 гг. вышел двух­том­ник его избран­ных пове­стей «Неопла­кан­ная любовь». В 2006 году вышли повесть «Сире­не­вая цветь» и сбор­ник лите­ра­тур­ных био­гра­фий «Орен­бур­жье нас пород­ни­ло».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *