Гетман

 ВЯЧЕСЛАВ РЫБКИН 

гетман

В ДЕТСТВЕ мою Мис­си­си­пи назы­ва­ли Сак­ма­рой, и у меня был свой Гекль­бер­ри Финн – Коль­ка Гет­ман.
Он не умел мыть лож­ки. Его мать, измож­ден­ная боль­ная жен­щи­на, так ему и гово­ри­ла:

– Ты лож­ки не мой – я вымою. Ты тарел­ки вымой.

Но и тарел­ки, и лож­ки после нас – двух шести­лет­них маль­чи­ков – пере­мы­ва­ла сама.

Коль­ка вел сво­бод­ный образ жиз­ни, пото­му что вос­пи­ты­вать его было неко­му. Пото­му что у него была толь­ко боль­ная мать.

Меня тоже не вос­пи­ты­ва­ли. Меня люби­ли. Мать, отец, бабуш­ки, дедуш­ки, сест­ры, бра­тья, дяди и тети. Поэто­му я не мог вести сво­бод­ный образ жиз­ни и совер­шал побе­ги. Побе­ги я совер­шал на Сак­ма­ру.

…Мы шли с Коль­кой под огром­ны­ми топо­ля­ми и дыша­ли вес­ной. А по Сак­ма­ре тогда сплав­ля­ли лес. Сра­зу же после ледо­хо­да. И было так инте­рес­но. Дере­вян­но­го моста уже не было, нес­лись брев­на. Лов­кие люди с заво­да «Орлес» вылав­ли­ва­ли их и под­ни­ма­ли к себе наверх, что­бы рас­пи­лить.

У меня там рабо­та­ла тетя, и там был очень боль­шой сарай, запол­нен­ный опил­ка­ми, и мы в них купа­лись. Пры­га­ли с верх­ней гале­реи и пада­ли: кто на спи­ну, кто на живот. Было мяг­ко, и пах­ло дере­вом.

…Коль­ка пора­нил ногу и полу­чил зара­же­ние кро­ви. Но ногу ему не отре­за­ли – спас­ли. И всю жизнь он носил орто­пе­ди­че­ский боти­нок.

Я его встре­тил спу­стя мно­го лет. Он отси­дел с этой иска­ле­чен­ной ногой свои четы­ре года за кра­жу. Меня он, кажет­ся, не вспом­нил.

«Куликовка» 

КОГДА нас отпус­ка­ли в уволь­не­ние, почему-то ни у кого не было денег.
Мы ходи­ли по Тер­ме­зу и смот­ре­ли на жизнь. Жизнь кипе­ла. Вос­кре­се­нье. Жари­ли шаш­лы­ки, пили вино и кури­ли гашиш. На каж­дом углу. Без нас. Нас здесь как бы не было. А были мы в парад­ной фор­ме: китель, фураж­ка, гал­стук – и ниче­го нель­зя было снять. Мы боя­лись пат­ру­ля. Пат­руль ходил в такой же фор­ме, но еще и в сапо­гах. Офи­це­рам же пола­га­лась допол­ни­тель­ная пыт­ка в виде пор­ту­пеи с кобу­рой и мака­ро­вым.

Хоро­шо было толь­ко девуш­кам в лег­ких пла­тьи­цах. Они пор­ха­ли мимо нас и гото­ви­лись к тан­цам.

В спле­тен­ных над тро­туа­ром вет­вях тутов­ни­ка и вино­гра­да ино­гда мож­но было заме­тить змею. Но она не куса­лась. Смот­ре­ла сво­и­ми зме­и­ны­ми гла­за­ми и дума­ла.

Ей было хоро­шо: плюс 51 гра­дус по Цель­сию в тени.

…Заме­сти­тель коман­ди­ра взво­да свя­зи стар­ший сер­жант Сере­га Ива­нов захва­тил с собой в уволь­не­ние антен­ну «кули­ков­ку». Хоро­шая была антен­на. Она состо­я­ла из раз­лич­но­го диа­мет­ра кату­ше­чек, соеди­нен­ных тро­си­ком, и в свер­ну­том виде лег­ко поме­ща­лась в кар­мане. Про­дать ее было парой пустя­ков.

Мно­го­ува­жа­е­мый «ошна»*, вла­де­лец «ГАЗ-21», купил ее не тор­гу­ясь, даже за беше­ные день­ги в десять руб­лей: «А, давай! Маши­на постав­лю. Пусть мота­ет­ся туда-сюда, как соба­ка!».

Десять руб­лей для тро­их сол­дат в Тер­ме­зе! Мы тут же набра­ли вина и скры­лись в душе­вой во дво­ре Дома офи­це­ров.

Кто нас зало­жил – неиз­вест­но. Мы не успе­ли даже открыть вто­рую бутыл­ку, как в поме­ще­ние ворвал­ся коман­дир диви­зи­о­на по клич­ке Удав. Он вырвал из рук Ива­но­ва бутыл­ку и рез­ко уда­рил ею по его выгну­той  дем­бель­ской пряж­ке. Пряж­ка выпря­ми­лась, а бутыл­ка раз­би­лась, залив Ива­но­ву парад­ный мун­дир.

Нам с Ива­но­вым, как дем­бе­лям, дали по десять суток гаупт­вах­ты. Соло­бо­ну Тотош­ки­ну – три наря­да вне оче­ре­ди.

Уда­ва нам при­сла­ли из Кызыл-Арватского дис­ба­та. Это было одно из самых страш­ных мест в тогдаш­ней Совет­ской армии. Там каж­дый день под­ши­ва­ли не толь­ко под­во­рот­нич­ки, но и ман­же­ты. Прав­да, по срав­не­нию с тер­мез­ской гаупт­вах­той все это было такой фиг­нёй.

На тер­мез­ской гаупт­вах­те ниче­го не под­ши­ва­ли. Там каж­дый день пол­за­ли, бега­ли, отжи­ма­лись и выпол­ня­ли «афган­скую мель­ни­цу». Это когда чело­век дела­ет глу­бо­кий зем­ной поклон и в этом поло­же­нии кру­тит­ся вокруг сво­ей оси. На вре­мя. Два­дцать обо­ро­тов в мину­ту. Потом началь­ник кара­у­ла коман­ду­ет: «Смир­но! Впе­ред, марш!».

Если чело­век падал, или шел не в ту сто­ро­ну, или не укла­ды­вал­ся в нор­ма­тив, ему добав­ля­ли еще трое суток или застав­ля­ли про­бе­жать еще десять сто­т­рид­ца­ти­мет­ро­вых кру­гов по дво­ру гаупт­вах­ты. Пере­дви­гать­ся по гаупт­вах­те мож­но было толь­ко трус­цой. Даже с офи­цер­ским обе­дом на под­но­се. Пере­хо­дя­щих на шаг стро­го нака­зы­ва­ли допол­ни­тель­ны­ми заня­ти­я­ми.

Ходи­ли слу­хи, что еще хуже изде­ва­лись на ленин­град­ской гаупт­вах­те, но в это никто не верил.

В про­ме­жут­ках меж­ду заня­ти­я­ми поли­ва­ли газон в цен­тре дво­ра.

Тра­ва там пожел­те­ла лет три­ста назад, и бес­чис­лен­ные поко­ле­ния  губа­рей пыта­лись ее озе­ле­нить.

Воду бра­ли вед­ром из  хау­са – малень­ко­го бас­сей­на раз­ме­ром с рако­ви­ну для умы­ва­ния. В него вте­ка­ла струй­ка воды тол­щи­ной с каран­даш. И было толь­ко два без­на­деж­ных вари­ан­та: или зачерп­нуть из хау­са чет­вер­тую часть вед­ра, или ждать, пока вед­ро напол­нит­ся под струй­кой.

Пер­вый вари­ант пред­по­ла­гал посто­ян­ную бегот­ню от источ­ни­ка до газо­на, вто­рой – нестер­пи­мое ожи­да­ние.

Но газон дол­жен быть полит!

А тра­ва высы­ха­ла при любых вари­ан­тах мгно­вен­но.

Началь­ник гаупт­вах­ты капи­тан Нур­му­ра­дов, или Мур­мур, меня любил и каж­дое утро объ­яв­лял: «Ефрей­тор! Я тебя отсю­да не выпу­щу! Нече­го тебе там у себя раке­ты воро­вать! Ты кому слу­жишь?! Голос Аме­ри­ки слу­жишь, да?!».

А я раке­ты не воро­вал, я их наво­дил и был луч­шим навод­чи­ком Тур­ке­стан­ско­го воен­но­го окру­га и любим­цем началь­ни­ка ракет­ных войск и артил­ле­рии окру­га пол­ков­ни­ка Еме­лья­нен­ко. Украл же писто­лет Мака­ро­ва у пра­пор­щи­ка Аяз­гу­ло­ва рядо­вой Соко­лов.

Дурак был этот Соко­лов, хоть и латыш. Он-то полу­чил свои три с поло­ви­ной года обще­го режи­ма, но весь ракет­ный диви­зи­он после него ста­ли почему-то обви­нять в кра­же ракет. Хотя у нас и были толь­ко две учеб­ные раке­ты. Украсть их в прин­ци­пе было воз­мож­но – но зачем? Цвет­мет тогда еще не при­ни­ма­ли. Тем более в Тер­ме­зе. В Тер­ме­зе тогда при­ни­ма­ли толь­ко гашиш от род­ствен­ни­ков с дру­го­го бере­га Лим­по­по. Так лас­ко­во мы назы­ва­ли погра­нич­ную реку Аму-Дарью.

Да и раке­ты были вось­ми мет­ров дли­ной. Попро­буй, укра­ди.

Коман­дир диви­зи­о­на дав­но угро­жал мне дис­ба­том и, зная, что исправ­ле­нию я не под­ле­жу, сра­зу же после гаупт­вах­ты сно­ва отпу­стил нас с Ива­но­вым в уволь­не­ние. Он наде­ял­ся, что я опять напьюсь. Нетуш­ки, това­рищ май­ор. У Ива­но­ва оста­вал­ся еще целый ящик с «кули­ков­ка­ми». Мы быст­рень­ко реа­ли­зо­ва­ли три шту­ки и истра­ти­ли день­ги в укром­ном и без­опас­ном месте на про­сти­ту­ток.

Май­ор остал­ся с носом, а я вме­сто дис­ба­та полу­чил гоно­рею. Ива­нов же полу­чил ее про­сто так, за ком­па­нию.

Выно­сить сор из избы было не в инте­ре­сах коман­ди­ра, и нас с Ива­но­вым отпра­ви­ли от гре­ха подаль­ше по домам с пер­вой пар­ти­ей. Меня, прав­да, успе­ли раз­жа­ло­вать в рядо­вые, чему я был неска­зан­но рад.

«Кули­ков­ки» мы поде­ли­ли, но мою долю ото­брал началь­ник раз­вед­ки диви­зи­о­на гнус­ный пры­ща­вый стар­лей. Дура­чок! Мне не было жаль сво­ей доли, мне было жал­ко его, глу­по­го ушло­го раз­вед­чи­ка: я уез­жал домой, а он оста­вал­ся в Тер­ме­зе. В Тер­ме­зе…
______
* Ошна  – дру­жи­ще (узб.)

 я и Газманов

ГАЗМАНОВА при­вез­ли на какой-то тро­фей­ной «той­о­те» с пра­вым рулем. Он про­сле­до­вал со сво­и­ми сорат­ни­ка­ми в гри­му­бор­ную и про­был там неко­то­рое вре­мя. Потом вышел в цен­траль­ный про­ход и стал почему-то не рас­пе­вать­ся, как это дела­ют обыч­но арти­сты вокаль­но­го жан­ра, а раз­ми­нать­ся: садил­ся на шпа­гат, делал накло­ны и при­се­да­ния, под­пры­ги­вал. После это­го сде­лал несколь­ко пере­во­ро­тов боком, ран­дат, фляк и оста­но­вил­ся в мане­же перед мик­ро­фо­ном. И уви­дел меня.

Я сидел в пер­вом ряду пер­во­го сек­то­ра на пер­вом месте.

– Вы мне меша­е­те, – про­из­нес Газ­ма­нов в мик­ро­фон, – уйди­те!

– Это вы мне меша­е­те, – отве­тил я.

– Как это? – уди­вил­ся Газ­ма­нов.

– Да так. Если бы не вы, то я дав­но бы уже спал, – дер­нул меня кто-то за язык.

Газ­ма­нов изме­нил­ся в лице и, не обо­ра­чи­ва­ясь, про­из­нес:

– Где тут у них дирек­тор?

«Шестер­ки» тут же при­ве­ли дирек­три­су Нин­ку.

– Этот чело­век мне меша­ет рабо­тать! – в гне­ве пожа­ло­вал­ся ей Газ­ма­нов.

– Види­те ли, – ста­ла оправ­ды­вать­ся Нин­ка, – этот чело­век – наш пожар­ник. Он обя­зан здесь нахо­дить­ся.

– Он мне меша­ет рабо­тать, – не уни­мал­ся Газ­ма­нов.

– Хоро­шо, сей­час все ула­дим, – успо­ко­и­ла его Нин­ка и отве­ла меня к цен­траль­но­му вхо­ду.

– Вяче­слав, уйди куда-нибудь на вре­мя, – ска­за­ла она дирек­тор­ским тоном.

– Не имею пра­ва, Нина Михай­лов­на, здесь очаг воз­мож­но­го воз­го­ра­ния, мож­но ска­зать, очаг повы­шен­ной пожар­ной опас­но­сти. Про­во­да высо­ко­го напря­же­ния на опил­ках. К тому же музы­кан­ты могут заку­рить в мане­же. Как вам вооб­ще это раз­ре­ша­ют? Я буду жало­вать­ся, – отве­тил я, пови­ну­ясь чув­ству дол­га.

– Хва­тит при­ду­ри­вать­ся, исчез­ни! – потем­не­ли синие Нин­ки­ны гла­за, и я с радо­стью пошел в мага­зин.

До кон­цер­та оста­ва­лось часа три. Я выпил сна­ча­ла с одним сосе­дом, потом с дру­гим. При­сут­ствия на самом кон­цер­те мне все-таки уда­лось избе­жать. У цир­ко­вых этот вечер, есте­ствен­но, был сво­бод­ным. Мы выпи­ли еще с коню­хом Сере­гой и про­спа­ли весь кон­церт у лоша­дей. Это неправ­да, что лоша­ди не любят пья­ных. Они не любят злых.

После окон­ча­ния сезо­на я бес­цель­но бро­дил по пустым гри­му­бор­ным и слу­чай­но под­нял какой-то листок. Он ока­зал­ся рари­те­том: авто­гра­фом Газ­ма­но­ва с назва­ни­я­ми песен в поряд­ке испол­не­ния. Я ском­кал его и бро­сил в заму­со­рен­ный угол.

Лоша­дей увез­ли в поне­дель­ник. А Газ­ма­но­ва в тот вечер умуд­ри­лись забрать в вытрез­ви­тель. Боль­ше он в нашем горо­де не появ­лял­ся.

 Паша Клювин

ВСЕ СМЕШАЛОСЬ в посте­ли Паши Клю­ви­на. У Паши был очень пло­хой сон, пото­му что ему сни­лись очень пло­хие сны.

Он про­сы­пал­ся, опять засы­пал: сны не изме­ня­лись. Оде­я­ло у Паши запу­та­лось в под­оде­яль­ни­ке, про­сты­ня свер­ну­лась жгу­том. Паша хотел заснуть и уви­деть маму. Но мама Паши Клю­ви­на мадам Пет­ро­ва жила с тре­тьим мужем на даче.

Мама вышла замуж недав­но и Пашу с собой не взя­ла, что­бы не мешал. С Пашей оста­лась тет­ка, дво­ю­род­ная сест­ра мадам Пет­ро­вой.

Тет­ка была злая и жад­ная и не хоте­ла оста­вать­ся с Пашей. Но мадам Пет­ро­ва пообе­ща­ла ей свою ста­рую нор­ко­вую шубу, и сест­ра не усто­я­ла перед соблаз­ном. Мадам Пет­ро­ва люби­ла доро­гие шубы и муж­чин, кото­рые их ей поку­па­ли. Паша Клю­вин был для нее обу­зой. Он мешал поис­ку муж­чин, кото­рые мог­ли бы поку­пать доро­гие шубы. Муж­чин надо было, в кон­це кон­цов, при­гла­шать домой, а там – Паша.

Боль­шин­ство муж­чин отка­зы­ва­лись после это­го поку­пать доро­гие шубы и, отве­дав страст­ной люб­ви мадам Пет­ро­вой, исче­за­ли.

Пашу за это нака­зы­ва­ли. Он не пони­мал, поче­му мама пла­чет и гром­ко на него кри­чит.

Он очень любил маму. Она была кра­си­вая и доб­рая, пока у нее был муж­чи­на и была надеж­да на новую шубу. Если надеж­да не оправ­ды­ва­лась, Пашу сно­ва нака­зы­ва­ли.

Паша меч­тал стать дирек­то­ром мага­зи­на мехо­вых изде­лий, что­бы у мамы каж­дый день была новая шуба и она не иска­ла бы новых муж­чин, а ходи­ла бы с ним гулять в зоо­парк и на кару­сель.

Мама была заму­жем два раза. Пер­вый раз – за талант­ли­вым инже­не­ром Клю­ви­ным, кото­рый, так и не купив ей ни одной шубы, уто­нул в озе­ре. Вто­рой муж – Пет­ров – пре­вра­тил про­стую граж­дан­ку Клю­ви­ну в мадам Пет­ро­ву.

Он был очень бога­тым чело­ве­ком и зава­лил маму шуба­ми и не толь­ко. Они жили втро­ем в его боль­шой квар­ти­ре, и Пашу кор­ми­ли тро­пи­че­ски­ми фрук­та­ми. Но потом квар­ти­ру вме­сте с шуба­ми и всем осталь­ным кон­фис­ко­ва­ли, а Пет­ро­ва увез­ли на лесо­за­го­тов­ки.

Мадам Пет­ро­ва и Паша Клю­вин вер­ну­лись в свою ком­му­нал­ку.

Но мадам Пет­ро­ва не сда­ва­лась. Она и в самом деле была очень кра­си­вой жен­щи­ной, что­бы наде­ять­ся на все новые и новые шубы.

Тре­тьим мужем стал помощ­ник депу­та­та Дят­лов, но он почему-то не полю­бил Пашу Клю­ви­на, и Пашу оста­ви­ли с тет­кой.

Тет­ка не полю­би­ла Пашу еще силь­нее, чем Дят­лов. Но не била – пом­ни­ла стро­гое пре­ду­пре­жде­ние мадам Пет­ро­вой. Толь­ко все вре­мя гром­ко кри­ча­ла и смот­ре­ла на Пашу злы­ми гла­за­ми.

У Паши было очень мно­го вкус­ной еды и мод­ной одеж­ды, но он очень боял­ся тет­ку и хотел к маме. Если бы он знал, где живет мама, он бы убе­жал от тет­ки.

Ино­гда мама при­ез­жа­ла на доро­гой машине и уво­зи­ла Пашу пока­тать­ся. Она сиде­ла за рулем весе­лая и счаст­ли­вая. Паша сидел рядом тоже весе­лый и счаст­ли­вый. А потом опять при­во­зи­ла его к тет­ке, дари­ла какую-нибудь доро­гую вещь, цело­ва­ла и про­па­да­ла на целую веч­ность. Поэто­му Паша пло­хо спал.

Но ско­ро мама вер­ну­лась. Пеш­ком, с дву­мя чемо­да­на­ми и без шуб. Тет­ка дол­го на нее кри­ча­ла, и мама отда­ла ей свою послед­нюю ста­рую шубу. Тет­ка исчез­ла и Паша Клю­вин сно­ва остал­ся вдво­ем с мамой.

Мама мно­го пла­ка­ла из-за того, что пере­ста­ла быть мадам Дят­ло­вой, но Пашу боль­ше не нака­зы­ва­ла и не кри­ча­ла. И боль­ше не иска­ла муж­чин с шуба­ми. Навер­ное, уста­ла.

А Паша лег­ко засы­пал, при­жав­шись к сво­ей мадам Клювиной-Петровой-Дятловой. Ему сни­лось небо.

простота спасет мир

ЗНАМЕНИТЫЙ фран­цуз­ский фило­соф Мишель Мон­тень как-то напи­сал, что наши наме­ре­ния – судьи наших поступ­ков.

Вели­кий рус­ский писа­тель Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой дол­го ломал над этим голо­ву и себе, и дру­гим, а потом раз­дро­бил чело­ве­ка на чис­ли­тель и зна­ме­на­тель и, в кон­це кон­цов, при­хва­тив с собой томик Мон­те­ня, уехал на стан­цию Аста­по­во, где и помер.

И толь­ко Вик­тор Сте­па­но­вич Чер­но­мыр­дин наконец-то рас­крыл тай­ный смысл зага­доч­ной фра­зы Мон­те­ня: «Хоте­ли как все­гда, а полу­чи­лось как луч­ше!». Или наобо­рот.

Прав­да, Мон­те­ню на это уже напле­вать.


Вяче­слав Геор­ги­е­вич Рыб­кин родил­ся в 1954 году в Орен­бур­ге. При­об­рел мно­же­ство про­фес­сий, слу­жил в армии, был мос­ков­ским сту­ден­том. Име­ет дочь, сына и вну­ка. Рас­ска­зы и рас­ска­зи­ки В.Г. Рыб­ки­на пуб­ли­ко­ва­лись в област­ной пери­о­ди­че­ской печа­ти и в аль­ма­на­хе «Баш­ня». В мар­те 2004 года, к 50-летию авто­ра, в серии «Авто­граф», выпус­ка­е­мой Орен­бург­ским отде­ле­ни­ем Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, вышел сбор­ник рас­ска­зов и про­за­и­че­ских мини­а­тюр Вяче­сла­ва Рыб­ки­на «Рас­чет».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *