Минздрав предупреждает

 АЛЕКСАНДР КЛИМОВ 

НА ОДНОЙ из бес­чис­лен­ных впа­дин доро­ги «ЗИЛ ММЗ» вне­зап­но ныр­нул. И, напра­во зава­лясь и вырав­ни­ва­ясь, боко­ви­ной каби­ны уда­рил полу­сон­ное тело пас­са­жи­ра.

Води­те­ля тоже трях­ну­ло. И он, сли­тый с баран­кой, посмот­рел на сосе­да озор­но: мол, поспишь на рабо­те у меня.

Тол­чок был при­выч­ным, но весь­ма чув­стви­тель­ным. Нико­лай Пет­ро­вич Хоро­ши­лов открыл гла­за, ладо­нью про­вел по лицу, встрях­нул пле­чом, уби­рая сон­ную одурь и тупое ощу­ще­ние в пле­че.

Он в кар­ман кожа­ной курт­ки руку запу­стил, вынул пач­ку сига­рет «При­ма». На короб­ке строч­ки сооб­ща­ли: в ней ютят­ся в душ­ном ожи­да­нии два­дцать сига­рет пято­го клас­са Сара­тов­ской табач­ной фаб­ри­ки – и сло­ва­ми Мин­здра­ва гово­ри­ли: для ваше­го здо­ро­вья опас­но куре­ние.

Курить он рано начал. И это настоль­ко вошло в при­выч­ку, что он мно­го лет не заду­мы­вал­ся, куре­ние полез­но или нет.

Несо­мнен­но было одно: во всех тре­вол­не­ни­ях, под­но­си­мых жиз­нью на каж­дом шагу, сига­ре­та ему помо­га­ла.

Он хва­тал­ся за пач­ку по любо­му пово­ду: сыт­но поел, палец зашиб, стоп­ку про­пу­стил. А к тому же, пси­ха­нув если, повздо­рил с женой, окур­ки лете­ли от него, слов­но гиль­зы от «ПМ».

При­чин наби­ра­лось и дру­гих, кото­рые берут за груд­ки, жест­ко при­ка­зы­ва­ют: сей­час же заку­ри­вай, а не то я возь­мусь за тебя…

По про­сев­ше­му асфаль­ту идет гру­зо­вик, слов­но катер по вол­нам: то глу­бо­ко зары­ва­ясь носом, то с бор­та на борт пере­ва­ли­ва­ясь.

Мож­но быть спо­кой­ным за остой­чи­вость, но было невоз­мож­но в доро­ге по-человечески вздрем­нуть. А уме­ние при­ку­рить тре­бо­ва­ло арти­стич­но­сти.

При дан­ных обсто­я­тель­ствах анек­дот всплы­вал, как аме­ри­кан­цу с жаром дока­зы­вал рус­ский: мол, так в Рос­сии доро­ги хоро­ши, что про­ехав на «ЗИЛе» сто кило­мет­ров, не толь­ко не успе­ешь сига­ре­ту выку­рить, но ее при­ку­рить не доста­нет вре­ме­ни.

Как быва­ло не раз в анек­до­тах, разо­гнав гру­зо­вик по уха­би­нам, брал пари пред­при­им­чи­вый рус­ский. А Нико­лай Пет­ро­вич, знав­ший и анек­дот, и рос­сий­ские доро­ги, умуд­рил­ся при­ку­рить на пер­вом кило­мет­ре.

Хоро­ши­лов курил, и его помя­тое, при­пух­шее лицо обре­та­ло осмыс­лен­ный вид.

Путь был неблиз­ким, с доза­прав­кой в Крас­но­ще­ко­ве, перед Ново­тро­иц­ком – конеч­ным пунк­том тран­зи­та.

Не год рабо­та­ет снаб­жен­цем Хоро­ши­лов, про­тя­жен­ность дорог не пуга­ет – доса­жда­ет их состо­я­ние.

В Беля­ев­ском рай­оне «ЗИЛ» тор­моз­нул муж­чи­на. Он был в серой корот­ко­по­лой шля­пе, синей боло­ньей курт­ке, в тем­ных брю­ках и полу­бо­тин­ках, в руках потер­тый порт­фель.

Сво­бод­ное место нашлось, а зара­бо­тать на обед – дело шофер­ской чести.

Про­тив сосед­ства с незна­ком­цем Хоро­ши­лов мог бы воз­ра­зить, что он изред­ка и делал, но из ува­же­ния к сла­бо­сти и про­фес­си­о­наль­ным каче­ствам води­те­ля чаще все­го на под­сад­ку пас­са­жи­ров сквозь паль­цы смот­рел.

Тем и хоро­ша даль­няя доро­га ино­гда, что по воле слу­чая ока­зав­шись вме­сте, люди в пути откры­ва­ли такие тон­кие, интим­ные сто­ро­ны жиз­ни, о кото­рых в обыч­ной обста­нов­ке не при­зна­лись бы ни бра­ту, ни роди­те­лям, ни само­му луч­ше­му дру­гу.

Эта поезд­ка не ста­ла исклю­че­ни­ем. Муж­чи­ны пере­зна­ко­ми­лись, раз­го­во­ри­лись. Очень ско­ро их незри­мо атмо­сфе­ра дру­же­лю­бия оку­та­ла, и, как поз­же ока­за­лось, их забо­ти­ли вопро­сы одни.

Всем за сорок дале­ко. А под­сев­ший муж­чи­на, назвав­ший­ся Ива­ном Сер­ге­е­ви­чем, шестой деся­ток раз­ме­нял. Насе­да­ли хво­ри на всех, бес­по­ко­и­ли неот­вяз­ные вну­ки, борь­ба за выжи­ва­ние, на житье-бытье остав­ляв­шая до смеш­но­го мало надежд.

По при­выч­ке и сим­па­тии, эфи­ром раз­лив­шей­ся в про­стран­стве каби­ны от убе­лен­но­го седи­ной с умны­ми, серы­ми, с гру­стин­кой гла­за­ми попут­чи­ка, Нико­лай Пет­ро­вич сига­ре­ту пред­ло­жил.

Иван Сер­ге­е­вич отка­зал­ся, заявив, что не курит вто­рой год, жале­ет, что рань­ше это­го не сде­лал, и в мяг­кой фор­ме оста­вить поже­лал небла­го­вид­ное это заня­тие, не столь­ко, по нашим поня­ти­ям, уни­жав­шее род чело­ве­че­ский, как вер­но здо­ро­вье под­ру­бав­шее.

«Ведь что вытво­ря­ет куриль­щик, когда насту­па­ет «час пик»? – вопро­ша­ет попут­чик. – А в про­валь­ные годы, когда с при­лав­ков вих­рем куре­во сме­ло? Он неле­по шарит по кар­ма­нам, буд­то клю­чик от рая зате­рял, – пояс­ня­ет он. – А всего-то ищет сига­ре­ту, и лад­но най­дет. Но и не най­дя, на том не успо­ко­ит­ся. Он гля­дит про­си­тель­но в гла­за пер­во­му попав­ше­му муж­чине, даже не зная, курит ли он, Хри­ста ради клян­чит сига­ре­ту, папи­ро­су, бычок. Или ищет окур­ки, точ­но лазе­ром, ска­ни­руя взгля­дом мест­ный ланд­шафт. И я руча­юсь, в этот момент он в тар­та­ру за куре­вом полез, если б пес трех­го­ло­вый Цер­бер не сто­ял на его пути. Это, согла­си­тесь, не кра­сит нико­го».

Хоро­ши­лов не раз поры­вал­ся разо­рвать нико­ти­но­вые щупаль­ца. Но ему отде­лить не более двух уда­ва­лось от себя. Его мерт­во осталь­ные дер­жа­ли. И уже было не понять, где он сам, а где спрут, и кого от кого было нуж­но спа­сать от этой живой соча­щей­ся язвы…

Здо­ро­вье поша­ли­ва­ло, и он рас­ска­зать попро­сил Ива­на Сер­ге­е­ви­ча, как ему, несмот­ря на слож­ней­шую жизнь, от куре­нья повез­ло отбо­ярить­ся.

Попут­чик согла­сил­ся. Начал изда­ле­ка – как и вся­кий опыт­ный рас­сказ­чик:

– Не счи­тая балов­ства, не курил я ни в дет­стве, ни отро­ком. Нам было лет по четыр­на­дца­ти. Июль про­во­ди­ли на кол­хоз­ных сено­ко­сах. В зной­ный пол­день выпря­га­ли лоша­дей из кон­ных граб­лей и, напо­ив, выпус­ка­ли в луг. Упра­вив­шись с обе­дом – пара яиц, пол-литра моло­ка, хлеб, соль, сало, чес­нок – от полу­ден­ной, густой, вяз­кой духо­ты мы томи­лись в тени остат­ков лесо­по­ло­сы соро­ко­вых годов, спа­са­ясь от вез­де­су­ще­го солн­ца.

Уснуть про­бо­ва­ли, но мало кому спа­лось. Не зная, чем вре­мя ско­ро­тать, пря­мо лежа выби­ра­ли в тра­ве заячьи ореш­ки и кон­ские сли­вы, раз­ми­на­ли, сво­ра­чи­ва­ли цигар­ку или козью нож­ку.

Губы осто­рож­но при­ни­ма­ют неук­лю­жий само­дель­ный запал. Ниче­го не знав­шие лег­кие вдох совер­ша­ют и втя­ги­ва­ют горь­кий, с кис­ло­ва­тым при­вку­сом дым.

Дым – этот свое­об­раз­ный гибрид ужа и ежа – успе­ва­ет пере­сечь рото­вую полость, вполз­ти в гор­тань, вой­ти в тра­хею и… все!

Брон­хи немед­ля ста­вят заслон: спаз­ма­ти­че­ским ста­но­вит­ся дыха­ние, беше­но серд­це в гру­ди коло­тит­ся; кру­жи­лась голо­ва, высту­па­ли сле­зы. Начи­нал­ся сухой дли­тель­ный кашель, сни­мав­ший спазм. И остат­ки дыма выдво­ря­лись из дыха­тель­ных путей не про­сто вон, они вышвы­ри­ва­лись, как послед­ние негод­ни­ки.

Вме­сте с тем при­хо­ди­ло облег­че­ние: серд­це успо­ка­и­ва­лось, но еще дол­го моло­точ­ком оно сту­ча­ло в мозг, воз­му­ща­ясь и спра­ши­вая: «Эй там, навер­ху! У вас что, кры­ша поеха­ла?»

После бур­ной про­те­сту­ю­щей реак­ции на повтор­ный подвиг, как пра­ви­ло, я не решал­ся.

– В стар­ших клас­сах я тоже не курил. По осе­ням и вес­нам мы гуля­ли по школь­но­му саду. Над самы­ми даль­ни­ми, забро­шен­ны­ми, а пото­му зарос­ши­ми угол­ка­ми сада вились дым­ки. Это само­утвер­ждал­ся муж­ской кон­тин­гент.

Дым­ки объ­еди­ня­лись, обра­зуя сизое облач­ко, кото­рое, от вет­ра в зави­си­мо­сти, над садом висе­ло; либо к школь­ной двух­этаж­ке плы­ло, либо век­тор меня­ло на обрат­ный.

После звон­ка на урок – из заро­с­лей кле­на, ака­ций, сире­ни и лопу­ха – тороп­ли­во выбе­га­ют маль­чи­ки и рос­лые юно­ши, делая послед­ние затяж­ки, стря­хи­вая пепел на ходу, отпле­вы­ва­ясь и раз­бра­сы­вая окур­ки.

Нель­зя ска­зать, что учи­те­ля и адми­ни­стра­ции школ, где мне учить­ся дове­лось, не виде­ли куря­щих вос­пи­тан­ни­ков. И отвра­ти­тель­ный запах, закоп­чен­ные паль­цы, шур­ша­ние спи­чек в кар­ма­нах, нездо­ро­вый цвет лица, неукро­ти­мое жела­ние под любым пред­ло­гом поки­нуть класс до звон­ка – все это с голо­вой выда­ва­ло их.

В то вре­мя широ­ко прак­ти­ку­е­мый про­фи­лак­ти­че­ский при­ем – реви­зия кар­ма­нов, кото­мок и порт­фе­лей – при­но­сил нема­ло убе­ди­тель­ных улик. В обя­за­тель­ном поряд­ке при этом изы­мал­ся пол­ный набор атри­бу­ти­ки школь­ни­ков: семеч­ки, рогат­ки, с про­сом духо­вые тру­боч­ки, под­жи­ги, ножич­ки, лян­ки, шиль­ца, игол­ки, булав­ки. На стол учи­те­ля, дирек­то­ра, заву­ча – смот­ря кто ини­ци­и­ро­вал шмон – ложи­лись спич­ки, табак, папи­ро­сы, сига­ре­ты, порт­си­га­ры, труб­ки, мунд­шту­ки, зажи­гал­ки. В школь­ный сад адми­ни­стра­ция устра­и­ва­ла рей­ды, а зимой в муж­ской туа­лет.

Из щелей выте­кав­шие дым­ные струй­ки, ходу­ном ходя­щая убор­ная созда­ва­ли такое впе­чат­ле­ние, что сдви­нет­ся с места она и, буд­то Еме­ли­на печь, прочь от шко­лы помчит, либо вверх устре­мит­ся – слов­но кор­зи­на воз­душ­но­го шара, непре­рыв­но наду­ва­е­мо­го дымом.

– Ни того, ни дру­го­го не слу­ча­лось, разу­ме­ет­ся. И комис­сия, состо­я­щая из учителей-мужчин и неку­ря­щих активистов-учащихся, из мут­но­го, бью­ще­го зло­во­ни­ем и нецен­зур­щи­ной  туа­лет­но­го про­стран­ства бла­го­по­луч­но выби­ра­ла куриль­щи­ков сред­них и млад­ших клас­сов, очу­мев­ших в угар­ном дыме и смра­де нико­гда не выгре­ба­е­мых, бро­дя­щих нечи­стот. Удер­жать стар­ше­класс­ни­ков было невоз­мож­но.

Затем начи­на­лись рас­спро­сы в учи­тель­ской: выяв­ля­лись допол­ни­тель­но к пой­ман­ным поку­рить люби­те­ли, про­ис­хож­де­ние куре­ва, денег на него.

В шко­лу при­гла­ша­лись роди­те­ли. И вслед за тем зада­ва­лась куриль­щи­кам хоро­шая треп­ка, неред­ко в пылу стра­стей пере­рас­тав­шая в насто­я­щую пор­ку.

На несколь­ко дней с вели­че­ствен­ной, совсем как над стан­ци­ей мет­ро бук­вой «М» туа­лет дымить пере­ста­вал. И дышать ста­но­ви­лось сво­бод­нее.

По это­му заме­ча­тель­но­му пово­ду обще­школь­ные линей­ки устра­и­ва­лись. На них сты­ди­ли и клей­ми­ли позо­ром куриль­щи­ков. Их понуж­да­ли к пио­нер­ско­му чест­но­му сло­ву, дабы напрочь отсечь от зло­вред­ной при­выч­ки. И, конеч­но, наме­ка­ли на то, что и память худе­ет у куря­щих, и что ростом будут они не выше Гришки-Балды – был куриль­щик у нас такой, от горш­ка два верш­ка; и что живут, де, они мень­ше неку­ря­щих.

Жесто­кий гено­цид куриль­щи­ков не дал резуль­та­тов, и в школь­ных сте­нах до сих пор ужи­ва­ет­ся куре­ние.

– В сту­ден­че­ские годы я тоже… Но постой­те, вид­но, спе­шу, – рас­сказ­чик лоб потер. – Рас­ска­жу, как заку­рил и вот по какой при­чине.

Я рабо­тал после пер­во­го кур­са в соста­ве сту­ден­че­ско­го стро­и­тель­но­го отря­да на строй­ке Ири­клин­ской ГРЭС. Саму ГРЭС мы, конеч­но, не стро­и­ли. Мы тру­ди­лись на отгруз­ке из желез­но­до­рож­ных ваго­нов стро­и­тель­ных мате­ри­а­лов, иду­щих на нуж­ды элек­тро­стан­ции и на воз­ве­де­ние посел­ка Энер­ге­тик.

Я в то вре­мя пере­пи­сы­вал­ся с небез­раз­лич­ной мое­му серд­цу бело­ли­цей, голу­бо­гла­зой, золо­ти­сто­во­ло­сой девушкой-тростиночкой, сту­дент­кой того же вуза.

«Ковы­лек мой голу­бо­гла­зый!», или: «Мне, доро­гая, сер­деч­ные муки спать до утра не дают…», – так начи­нал я посла­ния люби­мой и отправ­лял их с вер­хо­вьев Ура­ла чуть ли не два­жды в неде­лю.

Зна­чи­тель­но сла­бее обрат­ная связь: за все вре­мя полу­чил три пись­ма. Учтя невы­со­кую ско­рость поч­то­вых отправ­ле­ний, – совсем непло­хо три пись­ма за пол­то­ра меся­ца!

Но чаще моло­дость боль­ше­го жела­ет, а порой про­сто невоз­мож­но­го. И когда я полу­чил послед­нее пись­мо, где моя коха­ная – хох­луш­ка! – на мажор­ной ноте дово­дит до меня, как про­во­дит лето, не ску­чая, она по яго­ды, гри­бы, на рыбал­ку с при­я­те­лем стар­ше­го бра­та на вело­си­пе­де ездит, то пере­пис­ку пре­рвал, но нане­сен­ной оби­ды пере­несть не смог. В прод­ма­ге посел­ка купил литр вод­ки и после рабо­ты, вече­ром, под гитар­ный звон и дым коро­мыс­лом уго­стил по палат­ке това­ри­щей.

Как неред­ко быва­ет, после пер­вой же стоп­ки ста­ли ребя­та уго­щать напе­ре­бой деше­вы­ми, без филь­тра, бол­гар­ски­ми сига­ре­та­ми «Шип­ка», зная пре­крас­но, что я не курю. Долж­но быть, сов­мест­ная рабо­та, общая кры­ша и не в послед­нюю оче­редь спирт­ное у них вызва­ли ко мне неот­ра­зи­мое рас­по­ло­же­ние, кото­рым пре­не­бречь я не мог, разу­ме­ет­ся. Под маги­че­ским вли­я­ни­ем моих доб­ро­хо­тов, вод­ки и неве­се­лых мыс­лей, успев­ших овла­деть созна­ни­ем, роясь в моей голо­ве, я не выдер­жал и заку­рил.

Вере­ни­цей шли дни, но син­дром нераз­де­лен­ной люб­ви сохра­нял­ся устой­чи­во. В отря­де доволь­но кра­си­вых деву­шек, и не одна из них – видел по бро­шен­ным украд­кой взгля­дам – снять бы согла­си­лась его воз­дей­ствие. Но… был я одно­люб, и этот вари­ант меня не устра­и­вал. И был не про­сто по уши влюб­лен, но, как пони­маю сей­час, этой болез­нью был болен опас­но.

– Сто­и­ло мне толь­ко отвлечь­ся от рабо­ты – а мы из ваго­нов выгру­жа­ли цемент, стек­ло­ва­ту, шла­ко­блоч­ный кир­пич, окон­ные и двер­ные бло­ки, пило­ма­те­ри­а­лы, сан­тех­ни­ку и мно­гое дру­гое, без чего не ведет­ся стро­и­тель­ство, – как тут же пре­до мною вста­вал свет­лый силуэт-привидение, тон­кий сте­бе­ле­чек ее ста­на – это­го лес­но­го лан­ды­ша. Ее незем­ной кра­со­ты лицо с выра­зи­тель­ны­ми очер­та­ни­я­ми восхитительно-нежных чув­ствен­ных губ, мяг­ких линий вздер­ну­тый носик, цве­та апрель­ско­го неба лазурно-голубые гла­за, без­за­щит­ные рес­ни­цы и бро­ви…

Осо­бен­но тяже­лой была пер­вая поло­ви­на ночи. Про­зрач­ное облач­ко при­ви­де­ния висе­ло пре­до мной неза­ви­си­мо от того, откры­ты или закры­ты гла­за. Слов­но у меду­зы, колы­ха­лись кон­ту­ры его. Све­тясь голу­биз­ной, улы­ба­лось при­вет­ли­во оно, едва раз­ли­чи­мо взды­ха­ло, руки про­сти­рая ко мне – как бы жалу­ясь на черст­вость мою и невни­ма­ние…

Точ­но под вли­я­ни­ем сеан­сов Кашпи­ров­ско­го, я мед­лен­но с посте­ли поды­мал­ся, выстав­лял полу­коль­цом согну­тые руки, но кро­ме лет­не­го теп­ло­го воз­ду­ха ниче­го не обна­ру­жи­вал. Лицо покры­ва­лось испа­ри­ной, уча­щал­ся пульс, и я в изне­мо­же­нии спи­ной падал на подуш­ку. Накоп­лен­ная за день уста­лость свое бра­ла: я забы­вал­ся тяже­лым, бес­по­кой­ным сном.

Посколь­ку отверг­нут разум­ный вари­ант, а как-то надо скра­сить син­дром, то нера­зум­ные взо­ры свои я на «Шип­ку» обра­тил и начал «взби­рать­ся».

К мое­му удив­ле­нию, этот вовсе неспор­тив­ный при­ем на сла­ву удал­ся, и через несколь­ко дней я дымил сига­ре­той, слов­но заправ­ский  куриль­щик. Про­тив ожи­да­ния, мои «аль­пи­низ­мом» увле­че­ния не при­ве­ли к улуч­ше­нию. Я начал терять аппе­тит, худел не по дням, а по часам и не мог дождать­ся окон­ча­ния работ.

– Нако­нец, 25-го или 26 авгу­ста нас отпра­ви­ли по желез­ной доро­ге в Орен­бург. Поехал не к ней в село, в одном из глу­бин­ных рай­о­нов, а в свою дере­вень­ку Заслав­ку, но и там не нахо­дил себе места.

Затруд­няя дыха­ние, мель­нич­ным кам­нем на серд­це дави­ла тос­ка. Един­ствен­ная мысль, вооб­ра­же­ние бес­смен­но свер­лив­шая, толь­ко на одном была сосре­до­то­че­на: ско­рее бы уви­деть ее.

Мое гип­но­ти­че­ское состо­я­ние мама заме­ти­ла. Она спро­сить не пре­ми­ну­ла: «Что же про­ис­хо­дит с тобою?». Но я отго­во­рил­ся, как мне пока­за­лось, успо­ко­ил ее. А все же засо­би­рал­ся и за три дня до нача­ла заня­тий в инсти­тут поехал.

Ездил вече­ра­ми на ули­цу Сов­хоз­ную, где она у тети жила. Но не поды­мал­ся на тре­тий этаж и не зво­нил у две­рей, а наблю­дал за неза­што­рен­ны­ми окна­ми с ули­цы.

Она появи­лась в осве­щен­ном про­еме трид­цать пер­во­го авгу­ста. Дрог­ну­ло стра­дав­шее серд­це. Взгляд обост­рил­ся и, уткнув­шись в обна­ру­жен­ный объ­ект, на сия­ю­щем окне оста­но­вил­ся.

Что­бы луч­ше рас­смот­реть мою ним­фу, я забрал­ся на высо­кий клен, сто­яв­ший напро­тив дома. И род­ной открыв­шей­ся кар­ти­ной упи­вал­ся до тех пор, пока ноги и руки, охва­тив­шие ствол, не про­ня­ла про­тив­ная дрожь.

Тогда я спус­кал­ся, шел к оста­нов­ке на ули­це Кара­ган­дин­ской. Без­участ­но дожи­дал­ся авто­бус, садил­ся в салон, забыв­шись в полу­дре­ме до ули­цы Совет­ской. Потом шел вверх к Ура­лу. Дохо­дил до мага­зи­на воен­тор­га, заво­ра­чи­вал на ули­цу Пуш­кин­скую и через несколь­ко секунд на чет­вер­тый этаж обще­жи­тия номер один под­ни­мал­ся. И вхо­дил в угло­вую ком­на­ту, где квар­ти­ро­вал с четырь­мя пар­ня­ми, одно­курс­ни­ка­ми.

Эти свое­об­раз­ные сви­да­ния дней десять-двенадцать про­дол­жа­лись, пока я слу­чай­но не встре­тил­ся с ней у теат­ра музы­каль­ной коме­дии. Она шла к уни­вер­ма­гу «Вос­ход» с тетей сво­ей – высо­кой, моло­дой и кра­си­вой жен­щи­ной. Я со това­ри­щи, Мишей и Але­шей, – к теат­ру. Уко­ри­ла тетуш­ка за то, что к ним дав­но не наве­ды­вал­ся, и тут же пред­ло­жи­ла нане­сти визит.

Нет нуж­ды упра­ши­вать меня. В пер­вый же вечер с Вале­ри­ей – так зва­ли пред­мет сер­деч­ных воз­ды­ха­ний – мы поми­ри­лись. И я боль­ше в «Шип­ке» не нуж­дал­ся.

ВОСПОМИНАНИЯ наплы­ли на Ива­на Сер­ге­е­ви­ча, и он, вол­ну­ясь, замол­чал. И, как бы ослаб­ляя их силу, энер­гич­но пере­но­си­цу потер. И оста­но­вив­шим­ся взгля­дом смот­рел на серую лен­ту асфаль­то­во­го эска­ла­то­ра, затя­ги­ва­е­мо­го коле­са­ми иду­ще­го авто­мо­би­ля.

Пони­мая, что чело­ве­ку, пере­жив­ше­му зано­во собы­тия, необ­хо­ди­мы уеди­не­ние и отдых, шофер и снаб­же­нец не тре­во­жи­ли его.

– Да, курить я пере­стал, – не задер­жал­ся Иван Сер­ге­е­вич, – и без мало­го два­дцать лет я не знал, что такое куре­ние. Но посе­ян­ные семе­на лишь тер­пе­ли­во ожи­да­ли под­хо­дя­щих усло­вий, и их мно­го­лет­нее тер­пе­ние было щед­ро  воз­на­граж­де­но. С «Шип­кой» сим­би­оз ока­зал­ся лишь пре­лю­ди­ей к дли­тель­но­му пери­о­ду жиз­ни, пол­но­му дра­ма­тиз­ма и жесто­чай­ше­го отча­я­ния.

Я окон­чил инсти­тут, полу­чив ква­ли­фи­ка­цию учи­те­ля рус­ско­го язы­ка и лите­ра­ту­ры, и с моло­дой женой и годо­ва­лым ребен­ком поехал рабо­тать в село. Вопре­ки тому, что был у нас супер­скром­ный оклад – мы до 1972 года полу­ча­ли  восемь­де­сят руб­лей за став­ку, колос­саль­ный рас­ход нерв­ной энер­гии – на пер­вом году рабо­ты ста­ло дер­гать­ся веко, – подвиж­ни­че­ство нра­ви­лось нам. Нас не сму­ща­ло ненор­ми­ро­ван­ное рабо­чее вре­мя, уча­стие в худо­же­ствен­ной само­де­я­тель­но­сти. Мы без­за­вет­но нес­ли в народ­ные мас­сы идеи марксизма-ленинизма, состо­я­ли в член­стве поло­ви­ны раз­но­маст­ных обществ нашей стра­ны.

Были мы и юны­ми помощ­ни­ка­ми недо­сы­пав­ших пожар­ни­ков, обще­ство трез­вых опе­ка­ли, охра­ня­ли памят­ни­ки ста­ри­ны и архи­тек­ту­ры. Леп­ту вно­си­ли в обще­ство люби­те­лей и дру­зей книг. Луч­ше дру­гих кате­го­рий насе­ле­ния стра­ны стре­ля­ли в ДОСААФ и спа­са­ли на водах, связь дер­жа­ли с Крас­ным Кре­стом и таким же Полу­ме­ся­цем, а в Педа­го­ги­че­ском обще­стве мы про­сто цар­ство­ва­ли. Сло­вом, жить не мог­ло без наших взно­сов и, конеч­но, наше­го горя­че­го уча­стия ни одно мало-мальски при­лич­ное обще­ство. Ни одна кол­хоз­ная фер­ма без нас не жила, мы были пожиз­нен­но ее кре­пост­ны­ми шефа­ми. На досу­ге учи­те­ля с вос­пи­тан­ни­ка­ми соби­ра­ли желу­ди, колос­ки, ветошь, метал­ло­лом, веточ­ный корм, воро­ча­ли вал­ки с про­рос­шей пше­ни­цей. Воис­ти­ну ска­за­но: «Кто оби­жен Богом, ста­нет педа­го­гом!».

– Как бы там ни было, живое обще­ние с детьми зате­ня­ло все нега­ти­вы нашей рабо­ты. Нас под­ку­па­ла их непо­сред­ствен­ность, любо­зна­тель­ность и испо­ве­даль­ная откро­вен­ность чистых душ, тянув­ших­ся к све­ту, теп­лу и лас­ке. Что, вы сами пони­ма­е­те, – Иван Сер­ге­е­вич посмот­рел на попут­чи­ков, – совер­шен­но исклю­ча­ет­ся во взрос­лом мире. Как мог­ли, насколь­ко поз­во­лял интел­лек­ту­аль­ный багаж и опыт позна­ния окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, мы дели­лись по пред­ме­ту зна­ни­я­ми и по ряду жиз­нен­ных вопро­сов, перед нами неиз­беж­но вста­вав­ших в обо­юд­ном про­цес­се уче­ния.

Мне не то что не зна­ко­ма рабо­та с про­хлад­цей, при­ме­ров отно­ше­ния к тру­ду спу­стя рука­ва встре­ча­лось нема­ло. Но в силу с дет­ства при­ви­той при­выч­ки и, долж­но быть, наслед­ствен­ных дан­ных, в мои пла­ны подоб­ная рабо­та орга­ни­че­ски не впи­сы­ва­лась.

«Ешь – потей, рабо­тай – мерз­ни» – я не берусь утвер­ждать, насколь­ко дав­но сфор­му­ли­ро­ван этот афо­ри­стич­ный посту­лат. Одна­ко мне дума­ет­ся, что дан­ное изре­че­ние – изоб­ре­те­ние поко­ле­ний, родив­ших­ся после октяб­ря сем­на­дца­то­го года.

Шко­ла была новострой­кой, и неред­ко учи­те­ля, осо­бен­но муж­чи­ны, оформ­ляя свои каби­не­ты, допозд­на рабо­та­ли.

Я после­до­ва­тель­но тру­дил­ся учи­те­лем, заву­чем, дирек­то­ром сред­ней шко­лы. Жизнь тек­ла раз­ме­рен­но и чет­ко. Жили друж­но с женой. Вто­рой ребе­нок родил­ся. На всех уров­нях с рабо­той справ­лял­ся хоро­шо. Были гра­мо­ты, зна­ме­на, цен­ные подар­ки. В трид­цать лет реко­мен­до­ван област­но­му отде­лу, тогда еще народ­но­го обра­зо­ва­ния, на долж­ность заве­ду­ю­ще­го роно в одном из рай­о­нов обла­сти. Состо­я­ние здо­ро­вье и обста­нов­ка огол­те­ло­го сред­не­го все­обу­ча не поз­во­ли­ли вос­поль­зо­вать­ся мне этим пред­ло­же­ни­ем. Шла срав­ни­тель­но без­об­лач­ная жизнь до нача­ла пере­строй­ки.

Пожа­луй, я на пере­строй­ку не обра­тил бы осо­бо­го вни­ма­ния – хоро­шо рабо­тать было нуж­но все­гда. Если б нача­ло ее, в сорок пять моих лет, в лич­ной жиз­ни не сов­па­ло с пере­ме­на­ми. В оди­ноч­ку, а я имен­но был в оди­но­че­стве, было труд­но справ­лять­ся. И я сно­ва обра­тил­ся к сига­ре­там, как и в юно­сти. А так как это был суще­ствен­но новый виток мое­го неду­га, то частень­ко при­об­ща­лась к ним рюм­ка и дру­гая водоч­ки…

Из охва­тив­ше­го кри­зи­са десять лет выхо­дил. В пере­стро­еч­ные годы на меня каких толь­ко не выпа­ло обя­зан­но­стей. Рабо­тал учи­те­лем и дирек­то­ром шко­лы, сле­са­рем и инже­не­ром по тех­ни­ке без­опас­но­сти, весов­щи­ком и зав­то­ком, руко­во­ди­те­лем дет­ско­го круж­ка тех­ни­че­ско­го твор­че­ства и дирек­то­ром пред­при­я­тия обще­ствен­но­го пита­ния. Побы­вал я и в шку­ре биз­не­сме­на, тор­гуя на рын­ке горо­да Орска запас­ны­ми частя­ми лег­ко­вых авто­мо­би­лей.

И весь этот недю­жин­ный набор долж­но­стей пере­би­рал­ся мною под несмол­ка­е­мый акком­па­не­мент колес, пере­ме­щав­ших меня с одно­го места житель­ства на дру­гое… Коче­вой образ жиз­ни не при­во­дил ни к уте­ше­нию не знав­шей места души, ни к умень­ше­нию потреб­ле­ния алко­го­ля и таба­ка. Кон­ца и края этой одис­сее, каза­лось, не будет нико­гда.

К сча­стью, все пре­хо­дя­ще. И дол­гие годы потря­се­ний про­шу­ме­ли над моей, уже теперь седой голо­вой. В душе улег­лось смя­те­ние. Толь­ко ста­ли при малей­ших нагруз­ках голо­ва и серд­це болеть, в лег­ких пока­лы­ва­ло, ЖКТ рабо­тал с тру­дом. Оку­тал­ся мозг непро­ни­ца­е­мой, мрач­ной пеле­ной тупо­сти. Опу­хал и сла­бо под­чи­нял­ся сиг­на­лам цен­траль­ной нерв­ной систе­мы язык. Да и посту­па­ли ли сами сиг­на­лы?

В выра­же­нии мыс­лей столк­нул­ся с ранее неиз­вест­ны­ми симп­то­ма­ми: забыв­чи­вость, рас­се­ян­ность, кос­но­язы­чие. От рюм­ки вод­ки стал я пья­неть. А это самый вер­ный рос­сий­ский инди­ка­тор здо­ро­вья! Заяд­лым париль­щи­ком не был нико­гда. Как иные, два­жды захо­ды в баню не делал. Но и этих ско­ро­теч­ных минут я не выдер­жи­вал.

– До чер­ти­ков ста­ло обид­но. Как попра­вить здо­ро­вье? После дли­тель­ных раз­ду­мий к неуте­ши­тель­но­му выво­ду при­шел: с куре­ни­ем надо завя­зы­вать. Надо бро­сить курить! А не хоте­лось рас­стать­ся с сига­ре­та­ми, при­ки­пел я к ним. Куре­ние ста­ло для меня таким же обы­ден­ным, как поспать, поесть, в баню схо­дить.

Думать-то думал, а шаги пред­при­нять не хва­та­ло реши­мо­сти. Знал ли, чув­ство­вал, что изряд­но поби­той воле моей с этой зада­чей не спра­вить­ся? Были мне извест­ны при­ме­ры, когда куриль­щи­ки бро­са­ли курить по несколь­ку раз, и все же при­ни­ма­лись за ста­рое…

Но, конеч­но, есть мужи­ки, кото­рые, бро­сив курить, отре­за­ли раз и навсе­гда. И это я знал. Я счи­таю, слу­чай мне помог. И, пожа­луй, даже не один.

Мое хозяй­ство – коро­ва и овцы – с нача­ла зимов­ки в соли нуж­да­лось. И пока я узна­вал, где ее достать, да все отвле­ка­ли дру­гие дела, пол­зи­мы про­шло.

Девят­на­дца­то­го янва­ря я все-таки выбрал вре­мя и пошел на кол­хоз­ную фер­му. Иду, а у само­го от боли голо­ва рас­ка­лы­ва­ет­ся. Не выдер­жи­ваю и гово­рю: «Гос­по­ди, помо­ги изба­вить­ся от пога­но­го неду­га. Так надо­е­ло!» Вид­но, Все­выш­ний прось­бу услы­шал: пока я на фер­му и обрат­но, дал соли ско­тине, кор­ма задал, напо­ил, занес дро­ва и бри­кет, схо­дил за свя­той водой в «Попов­ский род­ник», посмот­рел «Санта-Барбару» – три часа как пал­кой сшиб. И я не заку­рил! Болеть пере­ста­ла голо­ва, улуч­шил­ся жиз­нен­ный тонус.

Окры­лен­ный пер­вым успе­хом – без осо­бых уси­лий пере­стать курить – я про­мах допу­стил непро­сти­тель­ный: в восемь часов заку­рил, а в десять – я про­сто вынуж­ден был выку­рить сле­ду­ю­щую. А мог бы потер­петь. Теперь о лег­ко­сти задум­ки не мог­ло быть и речи. Я понял, что мне пред­сто­ит тяже­лая, изну­ри­тель­ная борь­ба. И здесь шан­сы на успех – вовсе не на моей сто­роне.

Дня через два после Кре­ще­ния пада­ет донель­зя само­чув­ствие. Свя­тую воду пью –  с тупым фана­тиз­мом. До обид­но­го мало при­нес, лит­ров пять все­го. Порас­ки­нув моз­га­ми, такую так­ти­ку наме­тил: воду допи­ваю и кон­чаю с куре­ни­ем, либо оно кон­чит меня. Решаю реже заку­ри­вать; обой­дясь без глу­бо­ких затя­жек, сига­ре­ту надвое делить – духу не хва­та­ет сра­зу отру­бить.

Все намет­ки схо­ди­лись на пер­вых порах. Курил с пере­ры­вом в два часа, не доку­ри­вал, не нака­чи­вал лег­кие. И все-таки вре­мя такое насту­па­ло, когда губы опу­ха­ли, покры­ва­лись гадень­ким нале­том, так пере­сы­ха­ли, как буд­то у мар­те­на без воды и пищи я стой­ко ста­ле­ва­рил не менее суток. Губы пла­ме­не­ли и трес­ка­лись, лоб покры­вал­ся испа­ри­ной, в лег­ких воро­чал­ся тле­ю­щий ком, кото­рый жег, про­во­ци­ро­вал кашель, уча­щал пульс. Во рту кисловато-горькая копи­лась слю­на. Если не под­во­дят ощу­ще­ния, то при этом повы­ша­ет­ся дав­ле­ние и слов­но тис­ка­ми сжи­ма­ет вис­ки. Так, выби­вая нико­тин, шан­та­жи­ру­ет ком.

Но не сра­зу сда­юсь. Про­хо­дят десят­ки секунд, а может, даже минут, в тече­ние кото­рых свя­той водой стрем­люсь костер зага­сить, зали­ваю ком­по­том, пихаю варе­нье… В посто­ян­ной борь­бе день за днем про­хо­дил.

В ведер­ке умень­ша­лась вода, а про­кля­тая при­выч­ка не хоте­ла усту­пать. Когда оста­ва­лось воды на доныш­ке, я со стра­хом почув­ство­вал, что и этот смер­тель­ный бой, как и мно­гое в жиз­ни, про­иг­ры­ваю…

Как-то, роясь в шка­фу, наткнул­ся на желез­ную баноч­ку. Встрях­нул, что-то зашур­ша­ло внут­ри, буд­то в дет­ской погре­муш­ке. Открыл – а там грам­мов сто мят­ных леден­цов.

– Ура-а-а! – ору я, эмо­ций не сдер­жи­ваю. – При­бы­ло наше­го пол­ку!

Неуем­ный вос­торг имел осно­ва­ние. От дру­гих куриль­щи­ков я слы­шал: когда жела­ние при­хо­дит поку­рить, то луч­ше все­го леден­ца­ми с мятой мож­но осла­бить соса­тель­ный рефлекс. Но и леден­ца­ми я себя неча­сто бало­вал, ибо вза­мен мог полу­чить ино­го свой­ства рефлекс.

Дела с той поры на поправ­ку пошли. Я рез­ко сни­жал чис­ло сига­рет. На пятый день – четы­ре заку­ри­ва­ния, на шестой – два. И курил я поверх­ност­но, раз­гру­зив лег­кие.

И вот в Татья­нин день – ни кап­ли воды не оста­лось на доныш­ке, а я покон­чил с послед­ней сига­ре­той. Это в моей жиз­ни вели­чай­шее собы­тие про­изо­шло на седь­мой день экс­пе­ри­мен­та. А финал вы зна­е­те: я боль­ше года не курю. Вот и вся исто­рия, – ска­зал Иван Сер­ге­е­вич.

Он помол­чал. И, долж­но быть, боль и стра­да­ние, пере­не­сен­ные им, с новой силой в нем под­ня­лись, пото­му что выстра­дан­ное гово­рил он далее:

– Было бы наив­ным счи­тать, что в корот­кий срок одер­жа­на побе­да. В Татья­нин день лишь завер­шил­ся пер­вый этап борь­бы с куре­ни­ем, без­услов­но, важ­ный, но не основ­ной. И я при­зна­юсь: в тече­ние года был насто­ро­же – буд­то в тылу вра­га! А вдруг заку­ришь по ста­рой при­выч­ке? И, быва­ло, остат­ки дефор­ми­ро­ван­ной воли в кулак соби­рал, и, как стерж­ни с замед­ли­те­лем ней­тро­нов, – на туше­ние реак­ции в гру­ди – буд­то в ядер­ный реак­тор бро­сал!

ВЕСЬМА похваль­но на год воз­дер­жать­ся от куре­ния. Но это явно мало­ва­то для того, что­бы забыть нико­ти­но­вый вброс. Для пол­но­го рас­че­та с куре­ни­ем нуж­ны над собой напря­жен­ная рабо­та и неусып­ный кон­троль. Рас­пи­тие спирт­ных напит­ков, несо­мнен­но, про­во­ци­ру­ю­щих куре­ние, при­бли­зить к нулю. Окру­жить, по воз­мож­но­сти, себя бес­кон­фликт­ной сре­дой, ухо­дя от скан­даль­ных вопро­сов. Но и это будет не вполне доста­точ­но: исклю­чая дум­ки о куре­нии, важ­но быть посто­ян­но загру­жен­ным. Для себя к каж­до­днев­ным заня­ти­ям я при­ба­вил на лыжах ходь­бу и бег трус­цой не в зим­нее вре­мя.

Одна­ко похо­же на то, что будет нема­ло аукать­ся тот, с «Шип­кой» неспор­тив­ный при­ем, так опро­мет­чи­во при­ме­рен­ный к себе в дале­кой юно­сти. И, бес­спор­но, надол­го оста­нет­ся неустой­чи­вое рав­но­ве­сие сил в борь­бе за пра­виль­ный образ жиз­ни, за сохра­не­ние фраг­мен­тов здо­ро­вья, за саму жизнь. Но старт взят, темп при­нят, и толь­ко нуж­но, не сби­ва­ясь с пути, к наме­чен­ной цели идти. Не забы­вая о том, что, в сущ­но­сти, дру­го­го нет пути.

Повест­во­ва­ние о вре­де куре­ния и ост­рых момен­тах жиз­ни Ива­на Сер­ге­е­ви­ча закон­чи­лось. В кабине уста­но­ви­лась тиши­на, нару­ша­е­мая лишь мер­ной, моно­тон­ной рабо­той дви­га­те­ля да шур­ша­ни­ем шин о выщерб­лен­ный асфальт. При­бли­жа­лось село, до кото­ро­го доби­рал­ся Иван Сер­ге­е­вич, и уже ско­ро про­во­жа­ли тран­зит­ни­ки его, поже­лав здо­ро­вья и вся­че­ских благ от не очень мило­сти­вой жиз­ни.

Сами же над ска­зан­ным креп­ко заду­ма­лись, каж­дый к себе в тай­ни­ках души при­ме­ряя услы­шан­ное. И мин­здра­вов­ские сло­ва, отпе­ча­тан­ные на пач­ках шир­по­тре­бов­ской про­дук­ции, пока­за­лись теперь не таки­ми без­ли­ки­ми.

Его послед­ние сло­ва ощу­ти­мой дела­ли некую недо­ступ­ную зре­нию, сво­е­го рода линию Руби­ко­на, при пере­хо­де кото­рой пово­ро­та не было Ива­ну Сер­ге­е­ви­чу. Они про­зву­ча­ли, как набат­ный при­зыв, как напо­ми­на­ние о том, что к это­му Руби­ко­ну не сегодня-завтра может каж­дый из нас подой­ти. И хва­тит ли сил и воли, что­бы так перей­ти его, как это сде­лал непри­мет­ный чело­век из дале­кой глу­бин­ки.

Фев­раль 1996 г.


Алек­сандр Ива­но­вич Кли­мов родил­ся в 1946 году в селе Ново­ни­ки­ти­но Октябрь­ско­го рай­о­на Орен­бург­ской обла­сти в семье кол­хоз­ни­ка. Окон­чил Октябрь­скую сред­нюю шко­лу и физико-математический факуль­тет Орен­бург­ско­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та. Рабо­тал учи­те­лем физи­ки, заву­чем, дирек­то­ром Сло­нов­ской сред­ней шко­лы Шар­лык­ско­го рай­о­на. Затем – агро­но­мом, заме­сти­те­лем пред­се­да­те­ля кол­хо­за в том же рай­оне. Печа­тал­ся в рай­он­ной прес­се, в газе­тах «Орен­бур­жье», «Южный Урал», в аль­ма­на­хе «Баш­ня». Лау­ре­ат Акса­ков­ской пре­мии.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *