Курсант Баширов

 ВЯЧЕСЛАВ МОИСЕЕВ 

НАС ПРИЗВАЛИ в нояб­ре, когда позем­ка лиза­ла загип­со­ван­ные доро­ги, отвез­ли в аэро­порт, и сут­ки мы лете­ли навстре­чу солн­цу через весь Совет­ский Союз с тре­мя посад­ка­ми в Сиби­ри. Вый­дя на лет­ное поле под Вла­ди­во­сто­ком, я уви­дел незна­ко­мо ско­со­бо­чен­ные созвез­дия, низ­ко вися­щую над гори­зон­том Боль­шую Мед­ве­ди­цу, руч­кой ков­ша почти воткнув­шу­ю­ся в гори­зонт, и смерт­ная тос­ка сжа­ла серд­це: Гос­по­ди, как же мы дале­ко от дома, и ведь пол­то­ра года в армии толь­ко нача­лись!

Кур­сант Баши­ров с пер­во­го наше­го обще­го дня в учеб­ке дер­жал­ся особ­ня­ком. Мрач­ный взгляд почти чер­ных глаз из-под очков-«капелек», мод­ных тогда, в сере­дине вось­ми­де­ся­тых, едва чир­кал по нашим стри­же­ным макуш­кам с высо­ты его мет­ра вось­ми­де­ся­ти пяти.

Еще вче­ра выпуск­ни­ки вузов, све­жие инже­не­ры и учи­те­ля, не полу­чив­шие отсроч­ки и «бро­ни», сего­дня, ото­бран­ные в спе­ц­взвод «выш­ни­ков», мы изу­ча­ли новей­шую тех­ни­ку для обна­ру­же­ния вра­га высо­ко в небе­сах, а про­ис­хо­ди­ло это в каких-то семи­де­ся­ти кило­мет­рах от Тихо­го оке­а­на. Впро­чем, мно­гим из нас так и не слу­чи­лось омыть свои кир­за­чи в его соле­ных водах…

В нашем взво­де все два­дцать пять чело­век были, конеч­но, рядо­вы­ми, но в учеб­ном пол­ку войск про­ти­во­воз­душ­ной обо­ро­ны мы име­но­ва­лись кур­сан­та­ми. Спу­стя пол­го­да нам долж­ны были при­сво­ить млад­ших сер­жан­тов и рас­ки­дать по диви­зи­о­нам ПВО, усе­яв­шим гра­ни­цу с Кита­ем и тихо­оке­ан­ское побе­ре­жье стра­ны.

Спер­ва было невоз­мож­но тяж­ко отто­го, что дом дале­ко, что лишь через пол­то­ра года уви­дишь род­ных людей – а неко­то­рые из нас успе­ли женить­ся и даже обза­ве­стись ребен­ком. Закры­ва­ешь гла­за и ясно, чет­ко, до мело­чей видишь зна­ко­мые ули­цы, лица, слы­шишь голо­са – наяву. И дума­лось вся­кое, и нехо­ро­шее тоже.

В пер­вые же наши кур­сант­ские дни мы раз­би­ра­ли ста­рый склад на гор­ке, в сто­роне от учеб­ных кор­пу­сов и казарм. Я нес тяже­лен­ное брев­но на пару с Витей Семе­нен­ко, при­зван­ным из Дон­бас­са, и неожи­дан­но в голо­ве моей всплы­ла, как утоп­лен­ник из ому­та, мысль: «…Сей­час роняю брев­но на ногу, боль­шой палец раз­дроб­лен – меня комис­су­ют…».

– Давай пере­дох­нем, а? – обо­рвал мой бред Витя, шед­ший впе­ре­ди.

Мы ски­ну­ли брев­но с плеч, на него же и при­се­ли. Семе­нен­ко заку­рил и выдох­нул вме­сте с дымом сво­ей «При­мы»:

– Не пове­ришь – тащу этот балан и думаю: «Если б сей­час спо­ткнуть­ся, а брев­но мне на ногу да ступ­ню, напри­мер, вдре­без­ги…».

Я засме­ял­ся – лег­ко, как может сме­ять­ся толь­ко чело­век, кото­рый взду­мал прыг­нуть с кры­ши мно­го­этаж­ки, да уви­дел на сосед­ней кры­ше тако­го же дура­ка. И Витя сра­зу все понял и рас­сме­ял­ся тоже, опу­стив лицо к сырой и серой осен­ней тра­ве, на миг спря­тав голо­ву свою в сизой шап­ке в сизом же табач­ном дыму.

Был ноябрь в самом кон­це, но снег еще не лег. Неве­со­мый пух летел ноча­ми, каза­лось, пря­мо со звезд, но, кос­нув­шись зем­ли, исче­зал на гла­зах. Вот и сей­час теп­лый вете­рок с Япон­ско­го моря лени­во, слов­но меч­та­тель­ная стар­ше­класс­ни­ца лепест­ки с ромаш­ки, обры­вал остав­ши­е­ся листья с про­зрач­ных дере­вьев. Под гор­кой с одной сто­ро­ны лежал учеб­ный полк, а с дру­гой тянул­ся пяти­этаж­ный панель­ный посе­лок, напич­кан­ный таки­ми же вой­ско­вы­ми частя­ми, как наша. А даль­ше, за офи­цер­ски­ми дома­ми, за капо­ни­ра­ми и анга­ра­ми мета­лась по рав­нине реч­ка, кажет­ся, Суй­фы­нь­хэ, и сбе­га­ла пря­мо через гра­ни­цу в Китай.

– Гово­рят, на гра­ни­це реку решет­кой пере­го­ро­ди­ли, что­бы нару­ши­тель не про­плыл, – вымол­вил Витя.

– Наши или китай­цы пере­го­ро­ди­ли?

– Да наши, навер­ное… Эх, мама, и бежать-то неку­да!

– А было бы куда – побе­жал бы?

– Нет, – Семе­нен­ко зада­вил тле­ю­щий бычок каб­лу­ком. – Пер­вые пол­го­да пере­жи­вем, а там лег­че будет.

СПУСТЯ пару-тройку недель боль­шин­ство втя­ну­лось в рас­по­ря­док и без­дум­но бега­ло, под­тя­ги­ва­лось на пере­кла­дине, отжи­ма­лось, ходи­ло стро­ем, кри­ча по пят­на­дцать раз на дню пес­ню «День Побе­ды», так люби­мую нашим старшиной-сверхсрочником Тра­ви­ным.

Баши­ров за все это вре­мя не улыб­нул­ся ни разу, на вопро­сы отве­чал пре­дель­но крат­ко, сам ни с кем не заго­ва­ри­вал. Даже вече­ром, когда оста­вал­ся часок на пись­ма, под­ши­ва­ние под­во­рот­нич­ков, бри­тье одной элек­тро­брит­вой на деся­те­рых и треп в так назы­ва­е­мом куб­ри­ке взво­да меж­ду двухъ­ярус­ны­ми кро­ва­тя­ми, он садил­ся на свой табу­рет лицом к окну, сни­мал очки, и вид­ное мне в про­филь его лицо бок­се­ра с креп­ким под­бо­род­ком, раз­де­лен­ным ямоч­кой, на миг ста­но­ви­лось отчаянно-беззащитным. Но толь­ко на миг.

Учеб­ка – это режим, рас­пи­са­ние и устав. Выпол­няй при­ка­зы, и тебе ниче­го не будет. Ска­за­ли сто­ять – стой, ска­за­ли бежать – беги, веле­ли стро­ем в туа­лет идти – иди, даже если тебе не надо, иди про запас. Заорал сер­жант в шесть десять утра «бата­рея, подъ­ем!!! сорок пять секунд, вре­мя пошло!», зна­чит, пры­гай со вто­ро­го яру­са, ста­ра­ясь не пасть на пле­чи вско­чив­ше­му с ниж­ней кой­ки това­ри­щу, быст­ро напя­ли­вай все, что вче­ра перед отбо­ем – опять же за сорок пять секунд – ухит­рил­ся раз­ло­жить на табу­ре­те в осо­бо опре­де­лен­ном уста­вом поряд­ке, в одном хэбэ и шап­ке пулей лети в ледя­ную тьму, ищи там свой взвод – и стро­ем беги в соп­ку пол­то­ра кило­мет­ра и пол­то­ра обрат­но…

Быст­ро все поня­ли, что с началь­ством спо­рить бес­по­лез­но. Коман­дир, даже заню­хан­ный ефрей­тор, кото­ро­му лыч­ку кину­ли, ско­рее все­го, в нака­за­ние (ибо ска­за­но: «Луч­ше дочь про­сти­тут­ка, чем сын ефрей­тор»), все­гда будет прав. А ты, рядо­вой, прав не будешь.

Похо­же, не пони­мал и не при­ни­мал все­го это­го толь­ко Баши­ров. Он буд­то что-то решал все вре­мя там, за эти­ми сво­и­ми очками-«капельками», и решить никак не мог. А окру­жа­ю­щее для него слов­но и не суще­ство­ва­ло вовсе.

ПЕРВЫЕ стран­но­сти мы заме­ти­ли за ним через месяц после при­зы­ва. Шел уже декабрь, ночью цик­лон при­нес гору сне­га, и нас, чет­ве­рых из взво­да, наря­ди­ли рас­чи­щать дорож­ки вокруг казар­мы. Меня назна­чи­ли стар­шим наря­да и дали Витю Семе­нен­ко, хит­ро­ва­то­го уваль­ня Ларь­ки­на ну и Баши­ро­ва. Часа пол­то­ра мы доб­ро­со­вест­но скреб­ли заме­тен­ный вью­гой асфальт, пока не реши­ли пере­ку­рить. Витя с Ларь­ки­ным запа­ли­ли свои оваль­ные без филь­тра, я, неку­ря­щий, гля­дел на них, упер­шись под­бо­род­ком в чере­нок лопа­ты, а Баши­ров мол­ча бух­нул­ся задом в сугроб, слов­но в крес­ло.

И тут я заме­тил, как из-за угла казар­мы, мет­рах в пят­на­дца­ти от нас, воз­ник под­пол­ков­ник. Кто такой, отку­да – неваж­но. Важ­но, что стар­ший по зва­нию, зна­чит, побро­сать быч­ки, попра­вить рем­ни, вытя­нуть­ся в струн­ку и отдать честь надо.

– Вни­ма­ние: спра­ва, – впол­го­ло­са пре­ду­пре­дил я.

Семе­нен­ко с Ларь­ки­ным отре­а­ги­ро­ва­ли мгно­вен­но, уро­нив окур­ки и повер­нув­шись к при­бли­жа­ю­ще­му­ся под­по­лу. А Баши­ров дер­нул­ся было, да вдруг отки­нул­ся сно­ва в сво­ем снеж­ном крес­ле.

– Смир­но! – гарк­нул я, отпе­ча­тав три шага навстре­чу офи­це­ру. – Това­рищ под­пол­ков­ник! Наряд на рас­чист­ку тер­ри­то­рии в соста­ве четы­рех кур­сан­тов…

– Воль­но, зани­май­тесь, – мах­нул он рукой в кожа­ной пер­чат­ке. И тут заме­тил за наши­ми спи­на­ми сидев­ше­го в сугро­бе Баши­ро­ва: – А это что еще такое?

С ужа­сом я уви­дел: сей­час Баши­ров ска­жет, что это такое! У него уже и губы запля­са­ли:

– А-а-а п-по…

– Кур­сант Баши­ров ногу под­вер­нул, това­рищ под­пол­ков­ник, – пере­бил я. – Навер­но, рас­тя­же­ние, ходить не может.

– Ну так сво­ди­те его в сан­часть. Когда наряд выпол­ни­те.

– Есть!

– Мы ему пока сне­га в сапог поло­жим, – нашел­ся Витя, – что­бы совсем не опух.

– Пра­виль­но, – одоб­рил под­пол­ков­ник. – А вот сугро­бы надо выров­нять «гро­би­ком». Возь­ми­те у стар­ши­ны фане­ру и – так, так и так, – он изоб­ра­зил в воз­ду­хе тра­пе­цию, – что­бы «гро­бик» полу­чил­ся.

Когда скрип сне­га под яло­вы­ми офи­цер­ски­ми сапо­га­ми стих в отда­ле­нии, тол­стый Ларь­кин спро­сил:

– Ты чё эт, Башир, беше­ную муху с кисе­лем счи­фа­нил? Или прав­да опух за месяц служ­бы?

– А пошел он… – вяло бро­сил Баши­ров. И точ­но ука­зал, куда.

КОНЕЧНО, об этом про­ис­ше­ствии нико­му мы не рас­ска­за­ли. Сту­ка­че­ство в армии не при­вет­ству­ет­ся осо­бен­но, со сту­ка­ча­ми, даже неволь­ны­ми, все дер­жат­ся, слов­но с зачум­лен­ны­ми… А неде­ли через две Баши­ров отли­чил­ся сно­ва, и на этот раз скрыть ниче­го не уда­лось. Да и не пытал­ся Баши­ров ниче­го скры­вать.

В пять часов дня, когда уже по-декабрьски рано тем­не­ло, мы после заня­тий в клас­се, где изу­ча­ли тактико-технические харак­те­ри­сти­ки авиа­ции веро­ят­но­го про­тив­ни­ка, вышли в сво­ем хэбэ на мороз и, отто­пы­рив руки, слов­но пинг­ви­ны кры­лья, – что­бы воз­дух меж­ду телом и одеж­дой подоль­ше оста­вал­ся теп­лым, – жда­ли коман­ды сво­е­го сер­жан­та Гун­да­ря на постро­е­ние и его же «шагом марш в казар­му» на полит­за­ня­тия об аме­ри­кан­ской воен­ной угро­зе. И сер­жант явил­ся, наку­рив­шись от души в теп­ле с таки­ми же деда­ми Совет­ской армии, как он сам, все коман­ды отдал, и мы с пес­ней – у Гун­да­ря люби­мой была «Не плачь, дев­чон­ка» – дото­па­ли до казар­мы и рас­се­лись в Ленин­ской ком­на­те в ожи­да­нии зам­по­ли­та. Вот тут Витя Семе­нен­ко и шеп­нул мне на ухо: «Баши­ров про­пал».

Лазут­чик, отправ­лен­ный в спаль­ное поме­ще­ние яко­бы за кон­спек­том, сооб­щил, что там Баши­ро­ва нет и не было. Дру­гой, спро­сив­ший раз­ре­ше­ния наве­стить туа­лет, тоже вер­нул­ся ни с чем. Это было неве­ро­ят­но – никто из нас не мог бы поз­во­лить себе такой, как сие назы­ва­ет­ся в армии, бор­зо­сти.

И сер­жант Гун­дарь про­сто задох­нул­ся от изум­ле­ния, когда стар­ши­на Тра­вин при­вел в казар­му Баши­ро­ва. Импе­ра­тор­ская посад­ка голо­вы кур­сан­та и гор­дый, даже пре­зри­тель­ный взгляд из-под очков никак не вяза­лись с рас­кры­тым газет­ным куль­ком, из кото­ро­го чуть не выва­ли­ва­лись пря­ни­ки. Стар­ши­на засту­кал Баши­ро­ва в чеп­ке – пол­ко­вом мага­зин­чи­ке, в кото­ром нам, кур­сан­там, мог­ли что-нибудь про­дать толь­ко с поло­ви­ны шесто­го до поло­ви­ны седь­мо­го вече­ра. В осталь­ное вре­мя туда и совать­ся было бес­по­лез­но. Но что­бы вооб­ще попасть в чепок и в дикой тол­чее огром­ной оче­ре­ди купить на сол­дат­скую зар­пла­ту в семь руб­лей с пол­ти­ною хоть что-нибудь, надо было испро­сить соиз­во­ле­ния сво­е­го сер­жан­та – зам­ком­взво­да.

А Баши­ров ушел про­сто так. Здесь, в учеб­ке, его пове­де­ние отда­ва­ло сума­сше­стви­ем. Пото­му Гун­дарь с Тра­ви­ным даже не ста­ли орать на него, а про­сто, с опас­кой огля­дев с ног до голо­вы, отпра­ви­ли дра­ить холод­ный туа­лет на две­на­дцать дырок вме­сте с еще одним «залёт­чи­ком» – этот вче­раш­ний школь­ник осме­лил­ся надеть при­слан­ные из дому шер­стя­ные нос­ки на изно­шен­ные до бязе­вой про­зрач­но­сти пор­тян­ки. Пацан шел рядом с Баши­ро­вым и, загля­ды­вая в его мра­мор­ное лицо, тара­то­рил:

– Сер­жант потом спро­сит, сколь­ко пли­ток в туа­ле­те, а я уже знаю, Вита­лик с тре­тье­го взво­да на той неде­ле там уже поги­бал, так его зара­нее пре­ду­пре­ди­ли, он и сосчи­тал: три­ста сорок семь! Из них шесть­де­сят шесть рас­ко­ло­тых… А пря­нич­ком не уго­стишь?

– Заби­рай все.

ВРЕМЯ бли­зи­лось к Ново­му году, оста­ва­лось до него чуть боль­ше неде­ли. Отцы-командиры пыта­лись соору­дить нам хоть какой-то празд­ник: собра­ли с нас день­ги на ново­год­ний стол с лимо­на­дом, кон­фе­та­ми и все теми же веч­ны­ми пря­ни­ка­ми, обе­ща­ли добыть елоч­ку, а уж укра­сить ее само­дель­ны­ми игруш­ка­ми дело было наше.

Баши­ров жил по-прежнему в себе, ни в ком из окру­жа­ю­щих нуж­ды не испы­ты­вая. Хотя такое в армей­ском кол­лек­ти­ве прак­ти­че­ски невоз­мож­но, ведь любой хоть раз да ока­жет­ся без вак­сы для сапог, или без кус­ка бело­го сит­ца для под­во­рот­нич­ка, или без брит­вы. Не помочь в такую мину­ту – зна­чит обречь чело­ве­ка на нака­за­ние за нечи­щен­ную кир­зу, гряз­ную под­ши­ву, зарос­шие щеки. Не помо­жешь ты сего­дня – не помо­гут тебе зав­тра.

От Баши­ро­ва никто и нико­гда не слы­шал ни еди­ной прось­бы.

Зато послы­шал­ся от него весь­ма непри­ят­ный запах. Спер­ва дума­ли, что это пор­тян­ка­ми воня­ет. Но уж чем-чем, а таким при­выч­ным амбре наше обо­ня­ние оскор­бить было невоз­мож­но. Пах­ло какой-то гни­лью. Рас­ко­лол Баши­ро­ва Ларь­кин. За те сорок пять секунд после подъ­ема, когда дай бог толь­ко одеть­ся и выско­чить из казар­мы, вче­раш­ний инженер-пищевик раз­гля­дел, что пят­ки у Баши­ро­ва стер­ты до мяса.

В нача­ле служ­бы все мы без исклю­че­ния рас­тер­ли ноги сапо­га­ми, и каж­до­го из нас до кон­ца жиз­ни будут укра­шать едва замет­ные шра­мы повы­ше пяток – память о пер­вых неде­лях в армии. Нам сла­ли из дома пла­стырь, мази, мы этим доб­ром друг с дру­гом дели­лись и через пол­то­ра меся­ца с мозо­ля­ми покон­чи­ли. А Баши­ров, выхо­дит, ни чер­та для лече­ния не делал. Он буд­то нароч­но запу­стил свои потер­то­сти, кото­рые теперь гово­ри­ли за него, без­молв­но­го, слов­но мускус, о кото­ром писал Саа­ди. Это был тот слу­чай, когда доло­жить зам­ком­взво­ду ради Баши­ров­ско­го же бла­га при­шлось, и сту­ка­чом Ларь­ки­на никто не счел. Баши­ро­ва неде­лю гоня­ли в сан­часть на пере­вяз­ку и даже осво­бо­ди­ли от стро­е­вых заня­тий. Вме­сто них пору­чи­ли ему рисо­вать ново­год­нюю стен­га­зе­ту наше­го взво­да. После зав­тра­ка мы все ухо­ди­ли заби­вать подош­ва­ми неви­ди­мые гвоз­ди в асфальт пла­ца, а Баши­ров, хму­рясь, слов­но бы немно­го сму­ща­ясь сво­ей при­ви­ле­гии, рас­кла­ды­вал каран­да­ши на боль­шом кус­ке ват­ма­на на сто­ле у окна.

В ЭТО САМОЕ окно Баши­ров и уви­дел, как стар­ши­на Тра­вин стро­ит кур­сан­тов из раз­ных взво­дов. Дело было в чет­верг, и это мог­ло озна­чать толь­ко одно – посыл­ки. В месяц раз, а то и чаще, каж­до­му кур­сан­ту при­сы­ла­ли посыл­ку из дома: сало, тушенку-сгущенку, печенье-конфеты, суше­ную рыбу. Сло­вом, все, что может выдер­жать двух­не­дель­ное путе­ше­ствие в поч­то­вом вагоне через всю стра­ну. Но посыл­ки мы мог­ли полу­чать толь­ко по чет­вер­гам. Это был наш поч­то­вый день. И если поч­та­льон отда­вал тебе изве­ще­ние в пят­ни­цу, то при­хо­ди­лось ждать неде­лю, что­бы вку­сить из фанер­но­го ящи­ка граж­дан­ско­го рая, забот­ли­во уло­жен­но­го рука­ми мамы или моло­дой жены…

Баши­ров бро­сил каран­даш, быст­ро одел­ся и, выско­чив на ули­цу, мол­ча встал в строй. Когда стар­ши­на повер­нул­ся к строю и ско­ман­до­вал «впе­ред шагом марш!», то Баши­ро­ва заме­тил и хотел было спро­сить, когда же это тот успел полу­чить изве­ще­ние на посыл­ку. Но раз­го­вор с отдель­ным воен­но­слу­жа­щим, дви­жу­щим­ся в общем строю, пока­зал­ся ему чем-то непра­виль­ным, гра­ни­ча­щим с нару­ше­ни­ем уста­ва, и он пере­ду­мал.

На почте Баши­ров к окош­ку выда­чи не спе­шил, ожи­дая, что стар­ши­на вый­дет, и когда тот все же решил кур­нуть на дере­вян­ном кры­леч­ке, быст­ро про­тис­нул­ся меж­ду шине­ля­ми и, не обра­щая вни­ма­ния на вопли воз­му­ще­ния, сунул в окош­ко запол­нен­ный листок теле­грам­мы:

– На поздра­ви­тель­ном блан­ке.

Сто­яв­ший рядом кур­сан­тик, тот самый, что зара­нее знал, сколь­ко пли­ток в туа­ле­те, рас­ска­зы­вал потом:

– Я толь­ко и уви­дел: «С Новым годом, моя род­ная…», а он рукой тут же раз – и закрыл.

Стар­ши­на Тра­вин, не обна­ру­жив у Баши­ро­ва под мыш­кой посы­лоч­но­го ящи­ка, по воз­вра­ще­нии в часть устро­ил дозна­ние, доко­пал­ся до теле­грам­мы, но не сумел извлечь из кур­сан­та ника­ких подроб­но­стей.

– Мне надо было послать теле­грам­му, – твер­до объ­явил Баши­ров и замол­чал. На этот раз он чистил туа­лет три вече­ра под­ряд. И в слу­чае любо­го, само­го мел­ко­го нару­ше­ния было ему обе­ща­но: пой­дет он на гаупт­вах­ту. И не на пол­ко­вую, а на гар­ни­зон­ную. И тогда служ­ба медом ему не пока­жет­ся!..

Но нам-то было уже понят­но, что пле­вать Баши­ров хотел на мед, на служ­бу и на все гаупт­вах­ты вме­сте со все­ми коман­ди­ра­ми и началь­ни­ка­ми. Да и жизнь его, похо­же, инте­ре­со­ва­ла с одной лишь сто­ро­ны. Мы тогда толь­ко начи­на­ли дога­ды­вать­ся, с какой.

Дня за три до Ново­го года, когда и у нас, отслу­жив­ших всего-то пол­то­ра меся­ца из полу­то­ра лет, на душе пове­я­ло празд­ни­ком, сержант-почтальон, как обыч­но после обе­да, при­нес в кан­це­ля­рию пись­ма. В нашем взво­де почту раз­да­вал я, аги­та­тор, и, как сей­час пом­ню, пись­мо Баши­ро­ву при­шло в кон­вер­те с рисун­ком жел­то­гру­дой птич­ки на вет­ке с алой гроз­дью ряби­но­вых ягод и под­пи­сью: «Сини­ца».

Когда я про­тя­нул пись­мо Баши­ро­ву, на секун­ду он, слов­но кры­лья рас­пра­вив, потя­нул­ся навстре­чу, схва­тил кон­верт и не ото­рвал край, а очень береж­но рас­пе­ча­тал по кла­па­ну. Спу­стя минут пять я сно­ва взгля­нул на него. Баши­ров внешне вро­де бы не изме­нил­ся. Толь­ко при­гля­дев­шись, я уви­дел, как посте­пен­но тяже­ле­ет его лицо, ходят жел­ва­ки, нали­ва­ют­ся страш­ной, без­на­деж­ной теме­нью гла­за под очка­ми.

БАШИРОВ про­пал в ново­год­нюю ночь. За общим весе­льем, когда мы, кур­сан­ты, лака­ли свой теп­лый лимо­над и лопа­ли сверх­пай­ко­вые кон­фе­ты с пря­ни­ка­ми, а сер­жан­ты в кап­тер­ке у стар­ши­ны Тра­ви­на хря­па­ли водоч­ку, он и рас­тво­рил­ся. Вечер­ней повер­ки не было, дежур­ный офи­цер куда-то сва­лил, в два часа ночи пья­нень­кие сер­жан­ты ско­ман­до­ва­ли отбой, и никто не обра­тил вни­ма­ния, что кой­ка Баши­ро­ва пуста. Ларь­ки­на, кото­рый спал рядом, после выспра­ши­ва­ли, как же это он не заме­тил отсут­ствия сосе­да. Ларь­кин извер­нул­ся и отбо­ярил­ся тем, что, мол, Баши­ров обо­жрал­ся за празд­нич­ным сто­лом, а пото­му бегал в туа­лет каж­дые пол­ча­са. Ну вот он, Ларь­кин, и поду­мал, что ему, Баши­ро­ву, зна­чит, опять при­спи­чи­ло. А после он, Ларь­кин, уснул, и все…

В тум­боч­ке у Баши­ро­ва не нашлось ниче­го, что бы хоть как-то объ­яс­ни­ло его исчез­но­ве­ние. Коман­дир бата­реи с зам­по­ли­том кры­ли про­пав­ше­го на чем свет сто­ит, стро­и­ли нас по три раза в день и, рас­ха­жи­вая перед шерен­гой, гро­зи­ли страш­ны­ми кара­ми соучаст­ни­кам, еже­ли тако­вые най­дут­ся, и обе­ща­ли им же про­ще­ние за любые све­де­ния о бег­ле­це. Но у Баши­ро­ва не было и не мог­ло быть соучаст­ни­ков, уж в этом-то мы не сомне­ва­лись. Слиш­ком хоро­шо мы зна­ли его, нелю­ди­мо­го, закры­то­го на все засо­вы, с чер­ны­ми, непро­ни­ца­е­мы­ми зрач­ка­ми за стек­ла­ми очков.

Комен­да­ту­ра объ­яви­ла план «Коль­цо», по кото­ро­му на все вок­за­лы, авто­стан­ции и даже в аэро­пор­ты отпра­ви­лись спе­ци­аль­ные пат­ру­ли с ору­жи­ем и фото­гра­фи­я­ми Баши­ро­ва. Неде­лю, сме­няя друг дру­га, они выис­ки­ва­ли его, теперь уже име­но­вав­ше­го­ся дезер­ти­ром, по всем углам и зако­ул­кам. Баши­ров как в воду канул.

Про­шло несколь­ко дней, и у Ларь­ки­на кон­чи­лась зуб­ная пас­та. Недол­го думая, он полез в тум­боч­ку, кото­рую делил с Баши­ро­вым, и поза­им­ство­вал его тюбик, вер­но рас­су­див, что пас­та рань­ше засох­нет, чем пона­до­бит­ся сво­е­му хозя­и­ну. Заод­но Ларь­кин решил погля­деть, чем еще мож­но раз­жить­ся. Под газет­ным листом, засти­лав­шим пол­ку и при­шпи­лен­ным сни­зу кан­це­ляр­ски­ми кноп­ка­ми, он обна­ру­жил кон­верт с синич­кой. Мы с Витей Семе­нен­ко ока­за­лись рядом…

«Милый мой, род­ной мой, люби­мый, един­ствен­ный! Я не знаю, как даль­ше буду жить. Раз­ве мож­но жить без тебя? Мне пока­за­лось, серд­це у меня оста­но­ви­лось, когда авто­бус скрыл­ся за пово­ро­том. Я толь­ко пом­ню, как в тумане, твое лицо за стек­лом. Как я при­шла домой, не знаю. Сапо­ги в гря­зи, ноги мок­рые. Навер­но, шла по лужам. Ниче­го не пом­ню.

Я люб­лю тебя и толь­ко об этом могу думать и гово­рить. А гово­рить о тебе и о нашей люб­ви мне не с кем, ты зна­ешь. Даже наобо­рот, надо мол­чать, что­бы не полу­чи­лось хуже.

Я обя­за­тель­но дождусь тебя, если толь­ко смо­гу. Ведь он… Не могу даже про­из­не­сти его имя. Он ни в чем не вино­ват, но он мне про­ти­вен, отвра­ти­те­лен, пото­му что нико­гда не смо­жет заме­нить тебя. Тебя! Мою Любовь!

Гос­по­ди! Ты ведь все видишь! Ну помо­ги нам!

Род­ной мой, как бы я хоте­ла сно­ва ока­зать­ся с тобой там, в нашем убе­жи­ще, где нам было так хоро­шо все эти три дня. Неуже­ли сча­стье невоз­мож­но?

Мне кажет­ся, еще немно­го, и я не выдер­жу, убе­гу из дома, поеду к тебе, посе­люсь где-нибудь рядом, что­бы хоть ино­гда тебя видеть. Или что-нибудь с собой сде­лаю. Не надо бы писать тебе об этом, но, люби­мый мой, кому же мне еще рас­ска­зать о том, что не могу я вытер­петь эти пол­то­ра года без тебя?»

В том же кон­вер­те лежал тет­рад­ный листок все­го с несколь­ки­ми строч­ка­ми, напи­сан­ны­ми почер­ком Баши­ро­ва, похо­жим на тра­ву, полег­шую от вет­ра: «Сего­дня Новый год, мы всей тол­пой сидим за жал­ким сто­лом, едим и пьем что-то, а по теле­ви­зо­ру пока­зы­ва­ют «Голу­бой ого­нек». И от каж­до­го сло­ва песен о люб­ви сад­нит душу до кри­ка. Даже самые глу­пые, самые наив­ные – о нас, пото­му что мы сами одна боль­шая Тема Люб­ви.

Хотел купить тебе к люби­мо­му тво­е­му празд­ни­ку хоть какой-нибудь пода­рок, но в нашем нищем мага­зине нет ниче­го, кро­ме про­дук­тов…

Каж­дая мысль моя толь­ко о тебе и при­во­дит к состо­я­нию, близ­ко­му к обмо­ро­ку. Кру­жит­ся голо­ва, холо­де­ет тело, его, кажет­ся, несет чер­ным пото­ком сквозь бес­ко­неч­ную ночь, вер­тит и пере­во­ра­чи­ва­ет, тянет на дно, слов­но щеп­ку. Ты не со мной! Как это может быть?! Ведь я же хочу тебя видеть каж­дую мину­ту, мне надо дотра­ги­вать­ся до тво­ей руки (а после моя рука хра­нит твой непо­вто­ри­мый, наи­лег­чай­ший запах ромаш­ки и полы­ни), надо береж­но брать тебя в объ­я­тия, надо отпус­кать свои губы на про­гул­ку по тво­е­му пле­чу, шее, ушку, воло­сам, щеке и, нако­нец, доби­рать­ся до тво­их губ. Синич­ка моя!..».

КАЖДУЮ пят­ни­цу вече­ром весь наш учеб­ный полк стро­и­ли на под­ве­де­ние ито­гов неде­ли, и коман­дир, пол­ков­ник Нед­бай­ло, дол­го про­хо­дил­ся по пово­ду дис­ци­пли­ны и раз­дол­бай­ства отдель­ных воен­но­слу­жа­щих. Вообще-то непло­хой он был мужик, этот Нед­бай­ло, и даже делал на пере­кла­дине пят­на­дцать раз под­ряд подъ­ем пере­во­ро­том в сапо­гах и шине­ли с пор­ту­пе­ей, что не мог­ло не вызы­вать ува­же­ния. Но когда на трид­ца­ти­гра­дус­ном фев­раль­ском моро­зе при вет­ре с Охот­ско­го моря сто­ишь непо­движ­но боль­ше пят­на­дца­ти минут, то паль­цы в рва­ных пор­тян­ках начи­на­ют дере­ве­неть, и ты шеве­лишь, шеве­лишь, шеве­лишь ими там, в сапо­гах, что­бы не заорать от боли, срав­ни­мой толь­ко с зуб­ной, и не веришь сво­е­му сча­стью, когда пол­ков­ник, вдо­воль наво­с­пи­ты­вав лич­ный состав, коман­ду­ет: «Напра-во, шаго-о-ом марш!».

Но он пока не ско­ман­до­вал. Он хочет ска­зать нам что-то еще.

– Дово­жу до лич­но­го соста­ва… при­каз… трид­цать пер­во­го декаб­ря… оста­вил часть… дезер­тир­ство… – ветер гонял сло­ва пол­ков­ни­ка над пла­цем, и не все они попа­да­ли нам в обмо­ро­жен­ные уши. Нако­нец поду­ло и в нашу сто­ро­ну:

– Рядо­вой Баши­ров совер­шил целый ряд пре­ступ­ле­ний, выра­зив­ших­ся в само­воль­ном остав­ле­нии части, при­сво­е­нии иму­ще­ства граж­дан и при­чи­не­нии тяж­ких телес­ных повре­жде­ний, повлек­ших дли­тель­ное рас­строй­ство здо­ро­вья, граж­да­ни­ну… – ветер вновь покру­жил в сто­роне и вер­нул­ся к нам: – …Три­бу­нал, рас­смот­рев все обсто­я­тель­ства дела, при­го­во­рил рядо­во­го Баши­ро­ва к четы­рем годам… с отбы­ва­ни­ем в дис­ци­пли­нар­ном бата­льоне…

Даль­ше пол­ков­ник Нед­бай­ло неко­то­рое вре­мя убеж­дал нас, что нехо­ро­ший при­мер Баши­ро­ва дол­жен послу­жить всем нам серьез­ным уро­ком. Офи­цер­ский и сер­жант­ский состав – не исклю­че­ние.

Нако­нец он почти сла­до­страст­но крик­нул в тем­не­ю­щее небо:

– По-о-олк, смир-рно-о-о! К тор­же­ствен­но­му мар­шу! Повзвод­но! На одно­го линей­но­го дистан­ция! Офи­це­ры управ­ле­ния пря­мо! Осталь­ные напра-во! Шаго-о-ом… Марш!

Фальшиво-тягуче гря­нул оркестр, и даль­не­во­сточ­ные воро­ны, потре­во­жен­ные ревом мятой меди и мощ­ной поще­чи­ной полу­то­ра тысяч подошв асфаль­ти­ро­ван­но­му пла­цу, взви­лись с окрест­ных дере­вьев и, про­ле­тая над око­че­нев­шим пол­ком, хрип­ло, насмеш­ли­во и зло рас­хо­хо­та­лись над непо­нят­ны­ми люд­ски­ми делиш­ка­ми:

– Ха-а! Ха-а! Ха-а-а!

ВЗВОД наш с пес­ней дото­пал до казар­мы, и под крас­но­кир­пич­ны­ми сте­на­ми ее нам дали пять минут на пере­кур. Витя Семе­нен­ко глу­бо­ко затя­нул­ся, спа­лив сра­зу треть «при­ми­ны», выдох­нул тол­стую на моро­зе струю дыма и спро­сил меня:

– А ты не зна­ешь, отку­да Баши­ров при­зы­вал­ся?

– Нет.

– А что окон­чил?

– Без поня­тия.

– А по наци­о­наль­но­сти он кто?

– Не знаю. С такой фами­ли­ей он и рус­ским может быть, и тата­ри­ном, и кем угод­но.

– А зва­ли его как?

– Вить, зарежь – не пом­ню. Всё «Баши­ров» да «Баши­ров».

– Нор­маль­но, да? Счи­тай, два меся­ца чело­век с нами рядом про­слу­жил, и ни черта-то мы о нем не зна­ем.

– А мы с тобой друг о дру­ге, дума­ешь, мно­го зна­ем? Зав­тра ты, напри­мер, Гун­да­рю в рожу заедешь, и я не пой­му, зачем ты это сде­лал. Или вон Ларь­кин возь­мет и пове­сит­ся, не дай бог, конеч­но.

– Или ты?

– Или я.

– Кон­чай, а?

– Витя, жизнь как буд­то нам все вре­мя рас­став­ля­ет ловуш­ки и смот­рит, попа­дем мы в них или нет. А если попа­дем, то как выби­рать­ся будем. А если не выбе­рем­ся, туда нам, в яму, и доро­га…

– Мрач­но слиш­ком.

– А ты пес­ню спой жиз­не­утвер­жда­ю­щую:

«Впе­ре­ди свет­ла доро­га…»

И Витя с дураш­ли­вым опти­миз­мом под­тя­нул:

«А — мы пой­дем по ней вдво­ем,
А — в мире вся­ких песен мно­го – 
А — сколь­ко мы еще спо­ем,
Если пой­дем вдво­ем!».

– Жги, чер­но­го­ло­вый! – под­ско­чил к нам Ларь­кин, по-цыгански ломая круг­лы­ми пле­ча­ми.

Но боль­ше мы ниче­го спеть и спля­сать не смог­ли, пото­му что сер­жант Гун­дарь погнал нас всех в казар­му.

18–21 нояб­ря 2004


МОИСЕЕВ Вяче­слав Ген­на­дье­вич родил­ся в 1962 году в Орен­бур­ге, окон­чил факуль­тет ино­стран­ных язы­ков Орен­бург­ско­го пед­ин­сти­ту­та, слу­жил в Совет­ской армии, рабо­тал в област­ной моло­деж­ной газе­те. В 1992 году орга­ни­зо­вал пресс-службу губер­на­то­ра Орен­бург­ской обла­сти, рабо­тал глав­ным редак­то­ром газет «Орен­бур­жье», «Орен­бург­ский курьер», «Орен­бург­ский уни­вер­си­тет», «Орен­бург­ская неде­ля», руко­во­ди­те­лем Орен­бург­ско­го бюро «Рос­сий­ской газе­ты».  
Выпу­стил сбор­ни­ки сти­хов и пере­во­дов «Пред­лог», «Тро­пы сво­бо­ды», «Есте­ствен­ный отбор», «В саду незна­ко­мом», кни­гу про­зы «Теп­лые руки/Кольцо в стене», повесть-сказку «В поис­ках Живой воды» (в соав­тор­стве с Сер­ге­ем Хому­то­вым), доку­мен­таль­ную повесть «Репе­ти­ция Апо­ка­лип­си­са. Тоц­кое – 1954», кни­гу сти­хо­тво­ре­ний Вик­то­ра Сер­жа «Костер в пустыне» в пере­во­де с фран­цуз­ско­го. Печа­тал­ся в жур­на­лах «Урал», «Кон­ти­нент», «Лите­ра­тур­ный Омск», в аль­ма­на­хах «Гости­ный двор» (Орен­бург), «Лите­ра­тур­ные зна­ком­ства» (Москва), «Под часа­ми» (Смо­ленск), «Чаша кру­го­вая» (Ека­те­рин­бург). Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, в 2000–2010 годах был пред­се­да­те­лем Орен­бург­ско­го реги­о­наль­но­го отде­ле­ния СРП. Редак­тор лите­ра­тур­но­го аль­ма­на­ха «Баш­ня», книж­ных серий «Авто­граф» и «Новые име­на». Руко­во­ди­тель Изда­тель­ско­го цен­тра МВГ, зани­ма­ю­ще­го­ся выпус­ком книг орен­бург­ских авто­ров.
Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни Д.Н. Мамина-Сибиряка, лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни П.И. Рыч­ко­ва, два­жды лау­ре­ат откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са пере­вод­чи­ков.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *