Сварной Савёлов

 ВЯЧЕСЛАВ МОИСЕЕВ 

СВАРНОГО Сере­гу Савё­ло­ва при­ко­ман­ди­ро­ва­ли к наше­му диви­зи­о­ну из бри­га­ды в нача­ле мар­та. Когда еще лежал на полях окрест двух­мет­ро­вый снег, когда казар­ма к ночи пре­вра­ща­лась в зате­рян­ный в даль­нем кос­мо­се про­мерз­ший до послед­ней пере­бор­ки меж­звезд­ный корабль, когда до дем­бе­ля и Сере­ге, и мне оста­ва­лось всего-то дней пять­де­сят. А там – май-месяц, теп­ло, сво­бо­да и дом.

Вес­на была, как водит­ся в При­мо­рье, пере­бив­ная, в себе не уве­рен­ная – то снег с дождем, то дождь без сне­га, а то вдруг в нача­ле апре­ля плот­ным ков­ром лег­ло холод­ное пухо­вое покры­ва­ло сан­ти­мет­ров десять тол­щи­ной. Рощи­цы и кол­хоз­ные поля, вплот­ную под­сту­пав­шие к нашей запрет­ной зоне, вновь спря­та­лись под белым оде­я­лом, буд­то наста­ла для нас тре­тья армей­ская зима.

– Дем­бель под угро­зой, – встав, набы­чась, на крыль­це казар­мы, руки в кар­ма­нах выго­рев­ших на солн­це вто­ро­го армей­ско­го лета хэб­эш­ных шта­нов, вес­ко про­из­нес самый авто­ри­тет­ный на диви­зи­оне дедуш­ка Совет­ской Армии двух­мет­ро­вый стар­ши­на Дитят­ко. – У, фиг­ня какая. Отста­вить, – и ушел в теп­ло.

Днем сумрач­ный и мощ­ный рядо­вой Сере­га Савё­лов варил кар­кас буду­ще­го ракет­но­го хра­ни­ли­ща на пози­ции, а вече­ра­ми мы с ним да с Юркой Штер­ном, рус­ским нем­цем из казах­стан­ско­го Семи­па­ла­тин­ска, сиде­ли в кабине цик­ло­и­ды – все­по­год­ной радио­ре­лей­ной стан­ции – и реза­лись в покер. Поке­ру меня учи­ли пару раз за жизнь и все без тол­ку, пра­ви­ла я не запо­ми­нал. Глав­ным для меня в этом шле­па­нье карт о кож­зам сиде­ний цик­ло­и­ды было обще­ние с умны­ми собе­сед­ни­ка­ми, при­прав­лен­ное жид­ким чаем и под­жа­рен­ным хле­бом. Ни на что боль­шее съедобно-продовольственное рас­счи­ты­вать на нашем забы­том Богом и Мино­бо­ро­ны диви­зи­оне рас­счи­ты­вать не при­хо­ди­лось. Авто­лав­ка при­ез­жа­ла раз в две неде­ли, но купить там из еды мож­но было раз­ве что бан­ку кон­цен­три­ро­ван­но­го моло­ка, неиз­быв­ные пря­ни­ки да, как ни уди­ви­тель­но, грейп­фру­ты.

Эти-то пло­ды друж­бы СССР с раз­ви­ва­ю­щи­ми­ся стра­на­ми я и при­об­ре­тал регу­ляр­но, вызы­вая недо­уме­ние лич­но­го соста­ва наше­го кад­ри­ро­ван­но­го (в миру – кастри­ро­ван­но­го) диви­зи­о­на ПВО. Кад­ри­ро­ван­ный – зна­чит, сокра­щен­ный, зна­чит, на бое­вую готов­ность ста­ви­ли нас пару раз в году в луч­шем слу­чае. А так – обыч­ные наря­ды, бое­вая и поли­ти­че­ская под­го­тов­ка, она же БиПП, строй­тре­наж, рас­чист­ка тер­ри­то­рии от сне­га, пил­ка дров, наве­де­ние мара­фе­та на тех­ни­ке…

– Как ты их жрешь? Они же горь­кие, как мое духов­ство! – воз­му­щал­ся насчет грейп­фру­тов Штерн, сине­гла­зый и пше­нич­но­куд­рый, что твой Сер­гей Есе­нин.

– А ты эту вот про­зрач­ную кожи­цу сни­ми, и тебе понра­вит­ся, – убеж­дал я. – К тому же в них, меж­ду про­чим, вита­ми­нов боль­ше, чем в апель­си­нах, раза в три.

– Не, я не могу, ну их на фиг, – отка­зы­вал­ся раз­де­лить со мной изыс­кан­ную тра­пе­зу Юрий Иоган­но­вич. – Айда луч­ше пря­ни­ков почи­фа­ним.

– Одно дру­го­го не исклю­ча­ет, – муд­ро воз­ра­жал Савё­лов, отди­рая зуба­ми пере­пон­ки грейп­фру­та от слад­кой мяко­ти. – Лей чаек, не стес­няй­ся, Юрок.

Каби­на цик­ло­и­ды была боль­шой и про­стор­ной, как желез­но­до­рож­ный вагон. Толь­ко нас, пас­са­жи­ров поне­во­ле, в ней было все­го трое. А если еще замкнуть дверь изнут­ри и при­пом­нить тот про­стой факт, что ты уже почти два года не видел маму, папу и дру­зей, то и вовсе пока­жет­ся, буд­то едешь куда-то в хоро­шее буду­щее, воз­мож­но даже, домой.

– Я вот вспо­ми­наю, как на каран­тине меня пер­вый раз отму­до­ха­ли, – рас­чув­ство­вал­ся дем­бель Иога­ныч, хлеб­нув горя­че­го чаю. – А я в обрат­ную табу­рет­кой по чану само­му бор­зо­му сер­жан­ту. Ну меня и попи­на­ли как сле­ду­ет. Капи­тан утром спра­ши­ва­ет, поче­му рожа синяя, а я гово­рю: «Они мою маму оскор­би­ли». Типа, я по-русски не очень, ну и понял, что «так твою мать» это зна­чит имен­но мою. Офи­це­ры с бор­зо­той бесе­ду про­ве­ли, и боль­ше меня никто не тро­гал.

– Счаст­ли­вый ты чело­век, – вздох­нул Сере­га. – Повез­ло тебе.

– А че я – тер­петь дол­жен был, что ли? – воз­му­тил­ся Штерн.

– Играть будем? Раз­да­вай.

В дверь веж­ли­во посту­ча­ли.

– Оп-па! Кого еще черт при­нес? – дер­нул­ся Штерн, опе­ра­тор цик­ло­и­ды. – Не дай божЕ, хому­ты.

Хому­та­ми у нас зва­лись офи­це­ры. Но, похо­же, при­шел кто попро­ще. Офи­цер бы для ясно­сти сада­нул яло­вым сапо­гом в дверь – так, чтоб ника­ких сомне­ний не оста­ва­лось. И точ­но – под желез­ной лесен­кой на забе­лен­ной сне­гом зем­ле тор­чал веч­ный дух Жора Кар­мас. Никто не знал, какой он был наци­о­наль­но­сти, в воен­ном биле­те наци­о­наль­ность не фик­си­ру­ют, но сам Жора божил­ся, что рус­ский и «точ­но не еврей». Прав­да, на диви­зи­оне, где хва­та­ло вся­ко­го наро­ду, и еврею бы ниче­го не гро­зи­ло. Беда в дру­гом – Жора был веч­ным чмы­рем. Хотя и про­слу­жил пол­то­ра года, ни на какие дедов­ские поблаж­ки рас­счи­ты­вать ему не при­хо­ди­лось. Не пере­ве­ли его в деды. Он все так же каж­дое утро мыл пол в казар­ме, чистил кар­тош­ку на кухне, а заод­но дра­ил сапо­ги и бля­хи всем дедам, кому «впад­лу» было делать это само­му.

– Меня, Юр, Михош­кин при­слал. За деци­бе­ла­ми, – топ­тал­ся у лест­нич­ки Жора.

– Чего?! – скри­вил­ся Штерн.

– Вед­ро деци­бел попро­сил при­не­сти… Саня Михош­кин…

– А-а, щас, – сори­ен­ти­ро­вал­ся Юра. – Под­став­ляй тару.

Он вылез из каби­ны, быст­ро набрал пяток кам­ней и кинул Кар­ма­су в оцин­ко­ван­ное вед­ро.

– Давай, тащи ему деци­бе­лы. Ток, когда при­не­сешь Сань­ку, тря­си силь­ней, чтоб у него от деци­бел уши зало­жи­ло, у коз­ла. Впе­ред, боец!

ПОСЛЕ коман­ды «отбой, диви­зи­он» в скри­пу­чие кой­ки за сорок пять секунд укла­ды­ва­лись толь­ко духи. Дем­бе­ля, деды и даже неко­то­рые осо­бо обу­рев­шие фаза­ны еще дол­го шари­лись по казар­ме, начи­щая сапо­ги, при­ши­вая под­во­рот­нич­ки, а то и поедая в хоро­шей ком­па­нии содер­жи­мое при­слан­ных из дому посы­лок. Осо­бо сооб­ра­зи­тель­ные отги­ба­ли досточ­ку над теп­ло­ва­той тру­бой ото­пи­тель­ной бата­реи и засо­вы­ва­ли в кон­сер­ви­ро­ван­ное лет­нее про­стран­ство свою моче­ную апрель­ской сля­ко­тью кир­зу. Утром встал – а сапожки-то сухие, теп­лень­кие. Кайф, да и толь­ко.

Нако­нец часам к две­на­дца­ти, выру­бив теле­ви­зор, мер­цав­ший на пол­ке в спаль­ном поме­ще­нии, не спе­ша отбил­ся и Штерн. Мы с Саве­ло­вым, не сни­мая хэбэ, еще рань­ше забра­лись в свои кро­ва­ти, накрыв­шись, как эски­мо­сы шку­ра­ми, всем, чем мож­но было утеп­лить­ся: поверх оде­я­ла – шинель врас­то­пыр­ку, на ноги – заса­лен­ный буш­лат.

Тем­пе­ра­ту­ра в казар­ме выше три­на­дца­ти гра­ду­сов не под­ни­ма­лась, как ни ста­рал­ся истоп­ник. Утром шляп­ки гвоз­дей, тор­чав­ших из стен казармы-щитовухи, покры­ва­лись синим ине­ем. Коман­дир диви­зи­о­на, веч­но под­да­тый капи­тан Чебо­та­рен­ко в ответ на упре­ки лич­но­го соста­ва бурк­нул похо­дя: «Надо было летом пре­тен­зии заяв­лять. Я, что ли, за вас думать дол­жен?». Мы вообще-то были уве­ре­ны, что да, он, отец-начальник Чебо­та­рен­ко, и дол­жен думать о сво­их сол­да­тах. Выхо­дит, оши­ба­лись. И когда истоп­ник, рядо­вой Кара-Оол родом из Тувы, пере­ва­ли­ва­ясь на кри­вых сво­их корот­ких кава­ле­рий­ских ногах, при­хо­дил звать нас пилить на дро­ва топ­ляк, добы­тый нами же летом из реки Мали­нов­ки (до погра­нич­ных про­во­ка­ций хун­вэй­би­нов 1969 года – Мулин­хэ), никто, конеч­но, не отка­зы­вал­ся. Колотун-бабай тер­петь доро­же, чем мозо­ли от пилы.

– На дем­бель домой поедешь? – спро­сил меня Сере­га, утоп­тав­шись и замер­ши в эмбри­о­наль­ном теп­ле сво­ей кой­ки.

– А ты нет, что ли?

– Не знаю. Неохо­та мне домой. У меня там все пьют, как лоша­ди. Я, зна­ешь, три раза в армию ухо­дил.

– Серьез­но? Эт как же?

– Да так. Соби­ра­ет­ся код­ла за сто­лом меня про­во­жать в ряды – батя с мама­ней, род­ня вся, алкаш на алка­ше, мои дру­зья – и начи­на­ет­ся ура-бухара. На тре­тий день в себя при­хо­жу в боль­ни­це. Гово­рят, отра­вил­ся, за чер­тя­ми гонял­ся, выру­бил­ся, при­вез­ли на «ско­рой», еле отка­ча­ли. Ну, отсроч­ку дали на пол­го­да. А через пол­го­да обрат­но та же пес­ня. Вышел после два­дцать пятой рюм­ки поку­рить на лест­ни­цу – и с копыт. Дав­ле­ние от пере­поя. Так и ушел толь­ко с тре­тьей попыт­ки.

Я про­мол­чал. Ска­зать было нече­го. Надви­нув ушан­ку с кокар­дой на стри­же­ную под ноль по при­чине стод­нев­ки баш­ку, я уплыл было в счаст­ли­вый сон о том, как теп­лым май­ским днем иду по глав­ной ули­це род­но­го Орен­бур­га, и все встреч­ные офи­це­ры отда­ют мне честь, а я им нет, пото­му что я в граж­дан­ке… И черт зна­ет, как они пони­ма­ют, что я – дем­бель…

– Володь, ты спишь?

– М-м?

– Ну спи, лад­но.

– Да теперь уж нет.

– Изви­ни, зёма. Заснуть не могу. Ты ж не куришь?

– Бог мило­вал. Но сига­ре­ту тебе най­ду… – рыв­ка­ми про­сы­пал­ся я. – Если надо…

– Най­ди, а!

Я мед­лен­но выка­раб­кал­ся из такой теп­лой, почти домаш­ней койки-гнезда и, шар­кая дубо­вы­ми шле­пан­ца­ми, пошел вдоль ряда кро­ва­тей, отыс­ки­вая куриль­щи­ков. У тум­боч­ки сво­е­го под­чи­нен­но­го ефрей­то­ра Позд­ня­ко­ва при­тор­мо­зил и чест­но дер­нул бой­ца за пле­чо:

– Куре­во есть?

– Воло­дя, иди ты на фиг, дай поспать… – вяло про­бор­мо­тал фазан.

– На, спи. Коро­че, беру взай­мы одно шаби­ло­во, – с эти­ми сло­ва­ми я выта­щил «стю­ар­дес­си­ну» из пач­ки, лежав­шей в тум­боч­ке бес­про­буд­но дрых­ше­го Позд­ня­ко­ва.

Сколь­ко раз я выру­чал это­го откро­вен­но­го раз­дол­бая, когда у него не было под­ши­вы для под­во­рот­нич­ка или про­па­дал не поме­чен­ный номе­ром воен­но­го биле­та хля­стик от шине­ли, при­чем акку­рат перед раз­во­дом. Сколь­ко раз одал­жи­вал без воз­вра­та кон­вер­ты, зуб­ную пас­ту, или про­сто отби­вал его от при­па­шек дру­гих дедов. Так что одна сига­ре­та, да еще взай­мы, да и не себе – неве­ли­кая пла­та за мою бес­ко­неч­ную доб­ро­ту. Так я поду­мал. И мне пока­за­лось, что это спра­вед­ли­во.

Под дем­бель спать охо­та совсем не так ост­ро и неиз­беж­но, как в пер­вый год служ­бы. Гораз­до важ­ней кажет­ся то, что может про­изой­ти в тече­ние вось­ми часов, отве­ден­ных уста­вом на сон. Поэто­му я, наки­нув шинель на пле­чи, что твой Дзер­жин­ский, вышел на апрель­ский холод вме­сте с Саве­ло­вым.

– Пони­ма­ешь, при­выч­ка, – береж­но затя­нув­шись бол­гар­ской сига­рет­кой, тлев­шей теп­лою звез­доч­кой в мерз­лой Все­лен­ной, выдох­нул Сере­га. – Про­сто так не могу отбить­ся. Я-то в учеб­ке не был, как ты. После каран­ти­на – сра­зу в часть. А там нача­лось… И вожде­ние сда­ва­ли под кро­ва­тя­ми, и дедуш­ки­ны сти­хи с двух табу­ре­ток чита­ли – «Мас­ло съе­ли, день про­шел», а нас подуш­ка­ми деды сби­ва­ли, и за вся­кую фиг­ню мы в торец полу­ча­ли по духан­ке. Да и про­сто так. Идет мимо фазан или дед – и под дых тебе, чтоб служ­ба медом не каза­лась: «Дыши глуб­же, про­ез­жа­ем Сочи». А уж после отбоя…

Послед­ний синий снег нашей дем­бель­ской вес­ны ров­но, без изъ­я­нов укры­вал обрам­лен­ный тем­ны­ми елка­ми малень­кий плац, такой же кад­ри­ро­ван­ный, как наш диви­зи­он, фут­боль­ное поле поодаль, за ним цик­ло­и­ду с высо­ко тор­ча­щей антен­ной, даль­ше – стан­цию наве­де­ния ракет и сами счет­ве­рен­ные раке­ты сто два­дцать пято­го мало­вы­сот­но­го ком­плек­са. Под сыпав­шей с небес белой мок­ре­тью уга­ды­ва­лась во тьме стан­ция обна­ру­же­ния П-15 с решет­ча­той пара­бо­лой на кры­ше каби­ны. В этой кабине сидел сей­час теле­фо­нист Паша Тво­ро­гов.

– При­выч­ка, в общем, – гнул свое Сере­га. – Пока не дадут по баш­ке, заснуть не могу. Быва­ло, деды нажрут­ся, попа­да­ют, а ты всю ночь воро­ча­ешь­ся – ну когда ж при­дут? Ско­рей бы уж дали в рыло, да спать!..

– Сереж, а давай к Паш­ке на теле­фон схо­дим, сво­им домой позво­нишь. Хочешь?

– А мож­но?

– Все мож­но. Паш­ка с бри­га­дой соеди­нит, а там на меж­го­род выве­дут.

– Не знаю. Чего я им ска­жу? Что на дем­бель ско­ро при­еду? Так они на радо­стях весь этот месяц бухать будут. А у меня сест­рен­ка малень­кая, десять лет. Они ее тогда ни в шко­лу собрать, ни покор­мить, уро­ды…

МЫ ВЕРНУЛИСЬ в теп­ло казар­мы, по пути велев полу­сон­но­му дне­валь­но­му бди­тель­ней сте­речь тум­боч­ку, что­бы китай­цы не укра­ли.

– Иди­те вы в зад­ни­цу, точи­тесь тут, – вяло отве­тил, зано­во при­стра­и­ва­ясь коп­чи­ком к стен­ке, встре­пе­нув­ший­ся было при нашем появ­ле­нии боец.

В спаль­ном поме­ще­нии, в про­хо­де меж­ду кро­ва­тя­ми лежал на полу Жора Кар­мас. Мы с Савё­ло­вым, вой­дя со све­та в тем­но­ту, не сра­зу поня­ли, чего это дол­го­вя­зый Жора тут раз­лег­ся да еще совер­ша­ет какие-то стран­ные тело­дви­же­ния – то ли отжи­ма­ет­ся, то ли выти­ра­ет пол живо­том. Дошло, когда уви­де­ли, как три фаза­на, лежа в двух смеж­ных кой­ках, тря­сут рука­ми под оде­я­ла­ми.

– Вы, при­дур­ки! – подо­шел к ним Савё­лов. – Умней ниче­го не при­ду­ма­ли? Утром вон вклю­чи­те по теле­ку аэро­би­ку – и впе­ред.

– Лан, ты, кон­чай, – ото­звал­ся самый бор­зый – ефрей­тор Михош­кин. – Вишь, Жора пока­зы­ва­ет, как он с бабой…

– Щас ты у меня кон­чишь, шиз­до­бол, – пообе­щал Сере­га. – Пря­мо в каль­со­ны.

– Иди спать, Жора, – ска­зал я, тро­нув за пле­чо Кар­ма­са. – Вста­вай и иди от гре­ха.

– Вы че, весь кайф сло­ма­ли! – заве­ре­щал Михош­кин.

– Вали сюда, чамо­ра под­оде­яль­ная, я тебе еще кой-чего сло­маю! – заве­рил Савё­лов.

– Хорош. Отбой всем! – ско­ман­до­вал я как сер­жант и как дем­бель.

Едва Жора бух­нул­ся в кой­ку, как со скри­пом отво­ри­лась дверь кан­це­ля­рии, и пока­за­лось из нее опух­шее с теп­ло­го сна лицо стар­ше­го пра­пор­щи­ка Фаде­е­ва, ныне дежур­но­го офи­це­ра:

– Чего шуми­те?

– Да вот моло­дежь шарит­ся тут по ночам, а мы поря­док наво­дим, тащ стар прапщ, – доло­жил я.

– Отбой всем! – про­дуб­ли­ро­вал мою коман­ду Фаде­ев. И скрыл­ся в кан­це­ля­рии, дверь закрыл, кинул руки на стол, рух­нул на них голо­вой, обо­гре­ва­е­мый с трех сто­рон жар­ки­ми рефлек­то­ра­ми.

В ПЕРВЫЙ же май­ский день коман­да дем­бе­лей постро­и­лась на пла­цу диви­зи­о­на для убы­тия в бри­га­ду, а после – в аэро­порт Вла­ди­во­сто­ка, а отту­да – домой! Все мы были в парад­ках, в начи­щен­ных ботин­ках, со все­ми воз­мож­ны­ми зна­ка­ми воин­ской доб­ле­сти – частью чест­но зара­бо­тан­ны­ми, частью чест­но куп­лен­ны­ми у бри­гад­ных жуч­ков.

Снег неде­лю как сошел с пози­ции, сполз с кры­ши казар­мы, рас­тво­рил­ся в ручье, сте­кав­шем в реч­ку Мали­нов­ку. Дол­го­ждан­ное теп­ло при­шло, май-месяц.

– Маши­на будет через час, – объ­явил капи­тан Чебо­та­рен­ко. – А пока може­те окон­ча­тель­но при­ве­сти в соот­вет­ствие с уста­вом фор­му одеж­ды. Тебе, Штерн, лич­но дово­жу: метал­ли­зи­ро­ван­ный галун не поло­жен. Убрать. Ну и заод­но раз­ре­шаю попро­щать­ся с род­ным диви­зио­ном, если кто еще не напро­щал­ся.

Мы с Савё­ло­вым и Штер­ном в послед­ний раз зашли в кори­дор щито­ву­хи, в кото­рой про­слу­жи­ли столь­ко дол­гих меся­цев. Навстре­чу выско­чил Жора Кар­мас:

– Вы еще не уеха­ли?!

– Без тебя, Жора, как же? – хохот­нул Юрка. – Ты еще не собрал­ся? Че эт у тебя за фиг­ня?

Жора тере­бил в руках сукон­ную тря­поч­ку и что-то все тер ею, пере­ти­рал, буд­то отде­лял золо­то от пес­ка. А когда рас­крыл сукон­ку, из нее и вправ­ду брыз­ну­ло золо­том. В руках у веч­но­го духа сия­ла надра­ен­ная ран­до­ле­вая ракет­ка, при­па­ян­ная к офи­цер­ской булав­ке для гал­сту­ка. Точь-в-точь, как наши мало­вы­сот­ные сто два­дцать пятые. Зако­лоч­ка – меч­та любо­го дем­бе­ля.

– Ну, Жорик, рано ты домой собрал­ся, – про­гу­дел Савё­лов. – Тебе еще, как мед­но­му котел­ку…

– Это я тебе, Сере­жа, – про­тя­нул ему ракет­ку Кар­мас.

– За что, Жора? – опе­шил свар­ной.

– Ты доб­рый.

В аэро­пор­ту, как толь­ко выда­лась пер­вая воз­мож­ность купить вод­ку, свар­ной Савё­лов напил­ся и при­нял­ся без­удерж­но, по-детски пла­кать. Что там пла­кать – рыдал Сере­га. Еле мы его с Юркой успо­ко­и­ли, еле отби­ли у пат­ру­ля, еле уса­ди­ли в само­лет. Да и поле­те­ли на запад, все вме­сте, вме­сте с солн­цем. Домой, домой.


МОИСЕЕВ Вяче­слав Ген­на­дье­вич родил­ся в 1962 году в Орен­бур­ге, окон­чил факуль­тет ино­стран­ных язы­ков Орен­бург­ско­го пед­ин­сти­ту­та, слу­жил в Совет­ской армии, рабо­тал в област­ной моло­деж­ной газе­те. В 1992 году орга­ни­зо­вал пресс-службу губер­на­то­ра Орен­бург­ской обла­сти, рабо­тал глав­ным редак­то­ром газет «Орен­бур­жье», «Орен­бург­ский курьер», «Орен­бург­ский уни­вер­си­тет», «Орен­бург­ская неде­ля», руко­во­ди­те­лем Орен­бург­ско­го бюро «Рос­сий­ской газе­ты».  
Выпу­стил сбор­ни­ки сти­хов и пере­во­дов «Пред­лог», «Тро­пы сво­бо­ды», «Есте­ствен­ный отбор», «В саду незна­ко­мом», кни­гу про­зы «Теп­лые руки/Кольцо в стене», повесть-сказку «В поис­ках Живой воды» (в соав­тор­стве с Сер­ге­ем Хому­то­вым), доку­мен­таль­ную повесть «Репе­ти­ция Апо­ка­лип­си­са. Тоц­кое – 1954», кни­гу сти­хо­тво­ре­ний Вик­то­ра Сер­жа «Костер в пустыне» в пере­во­де с фран­цуз­ско­го. Печа­тал­ся в жур­на­лах «Урал», «Кон­ти­нент», «Лите­ра­тур­ный Омск», в аль­ма­на­хах «Гости­ный двор» (Орен­бург), «Лите­ра­тур­ные зна­ком­ства» (Москва), «Под часа­ми» (Смо­ленск), «Чаша кру­го­вая» (Ека­те­рин­бург). Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, в 2000–2010 годах был пред­се­да­те­лем Орен­бург­ско­го реги­о­наль­но­го отде­ле­ния СРП. Редак­тор лите­ра­тур­но­го аль­ма­на­ха «Баш­ня», книж­ных серий «Авто­граф» и «Новые име­на». Руко­во­ди­тель Изда­тель­ско­го цен­тра МВГ, зани­ма­ю­ще­го­ся выпус­ком книг орен­бург­ских авто­ров.
Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни Д.Н. Мамина-Сибиряка, лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни П.И. Рыч­ко­ва, два­жды лау­ре­ат откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са пере­вод­чи­ков.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *