Змея, или Ожидание холода

 АНДРЕЙ ЮРЬЕВ 

про­лог

Я – стар­ший инспек­тор Служ­бы Тера­пии. Чем зани­ма­юсь? Выяв­ле­ни­ем спо­соб­ных вну­шать свою волю дру­гим. Выяв­ле­ни­ем  с после­ду­ю­щим… неваж­но. Созда­ли Служ­бу  во вре­мя Вне­зап­но­го Бун­та, когда нам, суще­ствам из «зара­жен­но­го логи­кой мира», бороть­ся с Ними в откры­тую было  уже невоз­мож­но. Сей­час тихо ста­ло. Кажет­ся. Клеп­то­ма­ния, суи­ци­даль­ные тен­ден­ции, в основ­ном. Хотя ино­гда такое слу­ча­ет­ся, что само­му недол­го «поте­рять­ся». Я вот после одно­го со-бытия… Ну, лад­но. Не раду­ют меня случ­ки с таки­ми луча­ми.
Вот что меня инте­ре­су­ет: что для вас фото­гра­фии незна­ко­мых людей? Кто на них – навер­ня­ка, либо неле­пые в сво­ей непо­движ­но­сти позе­ры, либо увле­чен­ные рас­ко­ван­но­стью сво­ей пая­цы. Не боль­ше… Так что же они? –- бро­ше­ны все­го лишь кучей, заю­зят безыс­крен­ним выполз­нем… Да в общем-то, не в фото­гра­фи­ях дело…
А вот еще: заме­ча­ли вы в сво­ем горо­де Про­хо­жих, изре­зом усме­ха хра­ня­щих Свое? А заод­но – и Ваше, от сво­е­го Втор­же­ния? Не заме­ча­ли, зна­чит. А зря – потом ведь позд­но будет, когда вам на пят­ки насту­пит такая же оди­ночь…
Если вдруг най­де­те в этой пове­сти до боли зна­ко­мые выска­зы­ва­ния, харак­те­ры, ситу­а­ции – не удив­ляй­тесь и не гне­ви­тесь. Мало ли нас ходит таких по ули­цам: под­слу­ши­ва­ю­щих, под­смат­ри­ва­ю­щих, вору­ю­щих поти­хонь­ку чужие фра­зы, мане­ры, настро­е­ния…
Лад­но, пусть будет, как уже при­х­ряп­ну­лось неиз­вест­но­му фото­ма­сте­ру… от чьей-то дро­жа­щей руки.
Коро­че.

Жел­те­ло и осы­па­лось.

Стек­лян­но и холод­но.

Звон­ко и безы­мян­но.

Навер­ное, это осень – слу­шать ста­рые соб­ствен­ные пес­ни и сле­дить за дви­же­ни­ем в воз­ду­хе фото­гра­фий, на кото­рых уже нет живых. И знать, что по-другому не слу­чит­ся, не ляжет уже под серд­це жар­ким цве­том…

гла­ва 1

Поезд. Ниче­го, кро­ме поез­да. Есть еще купе и чет­ве­ро оша­лев­ших от неожи­дан­но­сти музы­кан­тов. Трое –  от той, что неко­то­рые вещи в кон­церт­ной про­грам­ме сыг­ра­лись несколь­ко раз, один –… А кто его зна­ет?

«Что тебе не понра­ви­лось?» –  «Всё» –  «А чего ты хотел, чтоб на руках сра­зу понес­ли, что ли?» –  «Нет» –  «А что тогда?» –  «Не знаю» –  «Да ну его, пусть гру­зит­ся. Луч­ше б оста­лись» –  «Нет» –  «Ну, как ска­жешь, босс».

–  О, ребя­та, и вы здесь? Что же вы исчез­ли так неожи­дан­но? Слу­шай­те, нет, серьез­но, у вас все так кру­то было сыг­ра­но. Сыг­ран­но сыг­ра­но. Congratulations, кон­гра­тью­л­эйшнс. А что это у вас с вока­ли­стом?

–  Ниче­го, быва­ет и хуже.

–  Эй, ты что, всё же так весе­ло было?

Весе­ло. Нао­щупь. Стран­ная у неко­то­рых потреб­ность – гово­рить. Без умол­ку. А взгляд цеп­ля­ет­ся за ее плав­но­сти, из суме­рек улы­ба­ет­ся, сты­дит при­щу­ром…

В сосед­нем купе: «Вы не поме­ня­е­тесь с нами места­ми?… да дру­зей вот встре­ти­ли…» Поме­ня­лись. И уже не оста­но­вить, не помор­щить­ся, не хряст­нуть­ся голо­вой об окон­ное стек­ло – не тебе, да и не хочет­ся.

Вот уже полу­пья­ная ком­па­ния полупанков-полухиппи, раз­го­во­ры, сло­ва. За жизнь, за музы­ку, за тек­сты, за кон­церт. Слу­чай­но – вырва­лось: «Взнуз­дай Змею», – и: «Иди­те, иди­те уже. Нам не мешать, мы раз­го­ва­ри­вать будем».

Закры­лись. Ока­за­лось: «Люб­лю я поез­да, Доро­гу, вооб­ще быть в Дви­же­нии», – а еще осень, «где бы я ни стран­ство­вал», и: «навер­ное, толь­ко в Запо­вед­но­сти мож­но без опас­ки нести Свое и видеть Чужое так, как оно есть». И уже обе ее руки на пле­чи…

Под утро: «Ну, мы будем любо­вью зани­мать­ся, или нет?». В пер­вый раз с нимусмех­ну­лось, начал опле­тать Хруп­чай­шим, но, заме­тив, что ложит­ся узор дви­же­ний не так, как хочет­ся: «Может, не надо?» – «Поче­му?» – «Пото­му что…».

– В пер­вый раз вижу муж­чи­ну, кото­рый забо­тит­ся о кра­со­те тако­го Тан­ца…

– О кра­со­те? Или о сокро­вен­но­сти?

– Сокро­вен­ная кра­со­та… Нет, ты — это что-то..

Утром в смя­той посте­ли – графоман-мистик и нена­зван­ная еще. И – не ско­ро ска­жет­ся: «Я в раю, про­сти меня…». I’m in heaven, just alone…

гла­ва 2

Сумер­ки воло­чи­лись стро­ем. Наг­лость их Кон­во­и­ра выстре­ми­лась за пре­де­лы ком­на­ты и шел­ко­вой мутью заце­ло­ва­лась в гла­за. Изруб­цо­ван­ные чужи­ми взгля­да­ми и намо­зо­лен­ные гла­за.…

* * *

Пом­нишь?..

«Рисуй, малыш, любые узо­ры, поку­да искрит­ся тебе этот свет. Ходи меж дома­ми до страст­но­го зова. Ищи ту Дверь, за кото­рой не ста­нешь незва­ным (калам­бур­чик не в тему: «В про­еме этой две­ри сгнил не один косяк»). Но что­бы Искать – при­дет­ся вый­ти на Доро­гу из это­го места, отку­да любо­му с истон­чив­ши­ми­ся нер­ва­ми рукой подать (не успеть начать счет шагам) до шума реки, выкра­и­ва­ю­щей обрыв, где шорох дере­вьев, кли­чи­мый вет­ром, толь­ко и сме­ет, что отри­нуть­ся в падаль при лас­ках тво­их. Вяз­ких.  Дру­гих не име­ешь… Не имею дру­гих, Лада». Усмех. «Одна­жды, Ирвин, я ушел в Запо­вед­ность. Но кто видит вели­чие и ужас этих дорог?».

* * *

То ли Блед­ной похоть – с доро­ги под локоть, то ли при­пе­вье исчу­ди­лось в хохот… А может, про­сто: услы­шал – вслед дышит, набив­шись в подру­ги, вью­га; выклик Гла­ша­тая Безумья выпар­шил зем­лю вол­чьим воем. И – с пути, к свет­лой заре выво­дя пет­ли. Не успел…

«Мы где-то встре­ча­лись?» Конеч­но. Слег­ка. Мастер Обли­чий и выцвет­ших дней.

«Руки!!!»

– Ты что, успо­кой­ся, это же я. Ты спал? Дверь откры­та была почему-то. Я поду­ма­ла – пора бы мне самой при­е­хать.

Наконец-то.

* * *

Сумер­ки воло­чи­лись стро­ем. Послед­няя в ряду, при­хра­мы­вая, при­шеп­та­лась к лицу…

– Ты меня не слу­ша­ешь, да? Тебе, может, неин­те­рес­но? Конеч­но, кому понра­вит­ся чужая боль.

Скре­же­том, скре­же­том, скре­же­том.

Высеч­ка губ – в дрожь.

«А зачем мне весь спи­сок тво­их болей и обид? Доста­точ­но и это­го:

…Зна­ешь, такое стран­ное ощу­ще­ние: сто­ять на под­окон­ни­ке, дымить в фор­точ­ку и будить исте­рич­ным хохо­том сосе­дей, чув­ствуя, как пода­ет­ся стек­ло под колен­кой (почему-то пред­ста­вил: как your little honey, вски­ды­ва­ю­ща­я­ся под тобой в крик), при­го­тов­ля­ясь звон­ца­ми выстлать яко­бы тиши­ну…

Доста­точ­но. Имен­но так».

– Слу­шай, я не могу здесь нахо­дить­ся. Давай ко мне, в город, пере­едем. Хотя я и там не могу уже боль­ше…

Выплес­нуть бы голос скрип­кой. Хоть хрип­лой. Но до гор­ла доскреб толь­ко чахо­точ­ный хохот. Может, это Улыб­ка – инстинкт Хра­ня­ще­го – изли­лась, но… Всё не так. Шепот: «Ты пла­чешь? Не надо. Дай руку… и встань со мной до бес­край­них солнц. Ведь кли­чет же – обер­нуть­ся до рас­све­та в рвань обла­ков: идти… без име­ни и сле­дов… не Пом­нить вче­ра и Знать толь­ко, что будет зав­тра…».

* * *

 «Хва­тит крив­лять­ся. Что тебе дать за нее?»

 Тебя возь­му. Если не  научишь ее Искрить­ся и Не Ждать. Хочешь пода­ро­чек?

Хлюп­ну­ло о лоб. Мозг застыл. Запо­ло­ни­ло Рав­но­Ду­шьем.

 Да ты не леде­ней. Это все­го лишь Поце­луй Змеи. Эй, вы! Вста­ли, пошли!

И повел, щурясь. Хихи­кая в лицо новы­ми име­на­ми и при­гла­шая на Казнь Радо­сти, что пле­тет­ся под Кон­во­ем Тос­ки. Сле­дом воло­чи­лись стро­ем сумер­ки.

Ско­ва­ло  ува­лень  ты сам  при­стыл к поро­гу. Бро­дит по ком­на­те уро­дец и пома­хи­ва­ет кулеч­ком. Тюк-тюк. Содер­жи­мое сверт­ка: кучеряво-кровавая пена.

Проснул­ся от ее кри­ка.

«Смот­ри мне в гла­за! Смот­ри!.. Всё».

– А если бы я его оста­ви­ла, ты меня любил бы?

– Я не усну про­сто так. Дай мне – там, в сумоч­ке.

«Нет. Нет, ска­зал. Я ска­зал – нет!»

гла­ва 2 — про­дол­же­ние

Что за … будит людей в такую рань?

– Здрав­ствуй­те. Мож­но вой­ти?

Нече­го делать. Стой за поро­гом и зыр­кай плут­нем.

«Чего надо?»

– Бан­де­роль­ка вам, бумаж­ки какие-то, нао­щупь, ху. Зажда­лись небось, а, ха? Вот здесь рас­пи­ши­тесь, хи. Хи-хи. Вот и чуд­нень­ко, хо. Не про­ща­юсь – уви­дим­ся.

Уви­дим­ся. В зер­ка­ле.

– Кто там был? Ты блед­ный весь… А что внут­ри?

Сда­ет­ся – и ты мне зна­ком.

«Днев­ни­ки. Это отцов­ский почерк».

* * *

Вче­ра у Лады дошло до того, что про­си­ла высо­сать яд из несу­ще­ству­ю­щей раны.

.…

Вче­ра до Нее Самой добра­лись. Жут­ко.

.…

Сего­дня она Ирви­на чуть до при­пад­ка не дове­ла сво­ей сме­сью ласок и пла­ча. При­плы­ли. Послед­нее вре­мя поль­зу­ет­ся им как щитом. Было бы от кого и чего защи­щать­ся.

.…

Нам предо­ста­ви­ли пол­ную сво­бо­ду дей­ствий. Назва­лись Служ­бой Тера­пии, хотя пока наша основ­ная зада­ча – поиск и захват. Я так думаю, что Бунт мы ути­хо­ми­рим дней за два­дцать. Мне почему-то не дове­ря­ют в вер­хуш­ке. При­каз: «Назна­чить стар­шим инспек­то­ром …, помощ­ни­ком опре­де­лить Лай­де­на Мор­то­на». И на том спа­си­бо.

.…

Весе­лу­ха! – на допро­сах, улы­ба­ясь, смот­реть в гла­за, и видеть: «Чего-то тош­но и всем тре­вож­но». Логич­ных тре­бо­ва­ний у Них не было. Про­сто – Вне­зап­ный Бунт.

.…

Даже рань­ше – послед­нюю голо­ву взя­ли через шест­на­дцать дней, если счи­тать по живым голо­вам. А нас не так мно­го, иссле­до­ва­те­лей ало­гич­но­го вос­при­я­тия…

.…

Лада: «Твой пси­хо­де­ли­че­ский рай тебя инте­ре­су­ет боль­ше, чем про­бле­мы жены! И не тронь боль­ше Ирви­на!»

.…

Сего­дня она наора­ла на Ирви­на – нашел и выки­нул все ее «коле­са». Надо что-то делать. С ней. А буду­щее малы­шу пред­сто­ит нелег­кое – все изви­вы Ее Самой видит за меся­цы впе­ред…

.…

Опять будет восток, и опять нас поста­вят взгляд во взгляд – ты, выбрав­шая: хотя бы жрать эти дни  или спить навсе­гда  Блед­ность, – и я. Какой? Такой. Стран­ник с при­щу­ром без цели. Поце­лую на про­ща­нье комо­чек свин­ца и буду сме­ять­ся потом. Долго-долго. И ты узна­ешь меня у этой Сте­ны без Про­ще­нья…

– А поче­му здесь напи­са­но – «Стран­ник с при­щу­ром»? Это ведь ты у нас Стран­ник? Не знаю, как это мог­ло быть, но это ты, по-моему, допи­сы­вал. Даже почерк не такой, как в нача­ле. О, зво­нят.

– Все-таки  до сви­да­нья, моло­дой чело­век.

Догнал, и – коле­ня­ми в спи­ну.

«Что это еще такое, а? Где ты это взял, где?».

– Меня пре­сле­ду­ют! – заве­ре­щал и юрк­нул скольз­ко.

– А я знаю теперь, поче­му ты такой. Ты в отца пошел. Всё ище­те что-то само по себе Любовь­са­му по себе, Нена­висть как тако­вую… Может, ты ко мне так, как он к мате­ри, отно­сишь­ся? Может, ты меня одна­жды тоже лечить­ся сдашь? Может…

* * *

Утро тума­нит­ся.

гла­ва 3

vision

Утро тума­нит­ся… «Чего дела­ет? Тума­нит­ся? Само? Раз­ве утро может что-то делать?»  – изу­ми­лась бы она. А может, и нет… Сре­ди ночи после отпе­то­го дня вска­ки­вал неожи­дан­но (в гла­зах – хруп­ко и колю­че) и бро­дил по дому, орал ино­гда дур­ным голо­сом что-то…

«С неви­дим­ка­ми обща­ет­ся, одна­ко» – гово­ри­ли за-кадычные дру­зья.

Натыкал-ся на раз­ные пред­ме­ты. После того, как пока­за­лось одна­жды, сно­ва встре­чи искал. Не нахо­дил…

invisible

Пелось: «Кли­чет обер­нуть­ся в шелк рас­све­та…» Вот и обер­нул­ся. В неожи­дан­ность. Дога­ды­вал­ся, но не ожи­дал. Хотя, вообще-то, это в ее сти­ле – все удо­воль­ствия сра­зу. Все, всех, со все­ми.

От две­ри – измо­ча­лен­ная постель, спя­щие бла­жен­ства.

Шта­ти­вы. Каме­ра. Под­свет­ка.

Сон­но­го – в лифт. Обрат­но.

Плак­си­во, с уда­ре­ни­я­ми на послед­ние сло­ва:

– Что ты там иии­щешь? Не лааа­азь по моим вещааа­ам. Что­оо ты таа­ам иии­и­щешь?

На кон­цер­тах бы в мик­ро­фон так орал: «Ниче­го!!!»

Где, где, где, ГДЕ?!!

Таб­лет­ки – эти – твои – где?

Sex, drugs, rock?!!

В пыль, в маре­во, вдре­без­ги!

Коро­боч­ки, упа­ко­воч­ки, фла­кон­чи­ки.

Рас­ка­ти­лись по полу, раз­ле­те­лись по уг…

Сто­ять.

Место.

Руки.

Фото­гра­фии. Фото-графии. Фо-то-гра-фии…

Все тем же тоном, запле­та­ю­щим­ся язы­ком:

– Не тро­ооогай пии­и­ись­ма.

В дыру нена­сыт­ную вашу пере­пис­ку. Твои про­бле­мы. Воз­вра­тил: «Нет, это что-то…»

Хоть часть. Пусть малень­кая, но всё же. Часть того, что…

Недав­но это было.

На’love’лись, кон­чи­ка­ми паль­цев касал­ся све­тя­щих­ся нитей вен.

Вдруг: высту­пи­ло – из-за пау­тин­ки искр – враз: морок – скрю­чи­ло судо­ро­гой – и замер.

То, что стал заме­чать в каж­дом исхо­де Солн­ца: чуть раз­мы­тое от Теп­ло­ты виде­ние «до», рез­ко и льди­сто «после». Но «меж­ду» при­ви­де­лось: пред­сто­ит – без Бере­гов – Всё твоё сбу­дет­ся, но отме­рять не тебе – Ожи­да­ние неиз­беж­но­го – с кем-то – похо­жа на нее.

Теперь вот опять рва­ну­лось до дро­жи в паль­цах. Не гля­дя, выбрал несколь­ко штук. «Чего? ШТУК?» – себе. Взял не-ко-то-рых Ее. Сел. Впал в Тре­пет.

– Чего ты там нашел? – наконец-то отры­ви­сто и сухо. Хотел ска­зать: «Тебя», – а вышло: «О, мадам, очу­ха­лись сра­зу, немед­лен­но…»

Сидит. Уста­вив­шись. А мимо созна­ния всё что-то такое, без чего им дво­им сей­час ну никак не обой­тись.

– Всё. Я пошла.

Замок. Ста­рый. Ста­рость – не радость, это не толь­ко замер­ше­му, но и замёрз­ше­му в льди­стость услы­шит­ся. Улыб­нул­ся, кинул­ся, схва­тил за талию, сва­лил. Кри­чал что-то, сме­ял­ся…

Раз­ры­да­лась, про­си­ла, голо­ву пеп­лом

Выждал момент, и, заку­тав в ново­рож­ден­ный Тре­пет, неиз­вест­но уж что делал, пока не затих­ли в отка­тив­шем­ся к ногам бес­си­лье…

– А ты это­му ниче­го не делай, лад­но?

Не стал сме­ять­ся. Лад­но.

Тебя, с Тобой, о Тебе.

vision

…не нахо­дил. Брал фото­гра­фии и исхо­дил в Неж­ность.

(Голос за кад­ром 
– стар­ший инспек­тор Служ­бы Тера­пии: «Когда из тыся­чи вари­ан­тов пред­сто­я­ще­го  выпа­да­ет нечто одно, и вы начи­на­е­те нахо­дить под­твер­жде­ния тому, что это пред­опре­де­ле­но – поне­во­ле дума­ет­ся, что это зако­но­мер­ность, не так ли? Заметь­те, вы бун­ту­е­те про­тив зако­нов Самой при­ро­ды – зако­нов, вам не вполне ведомых…». Нет, пока­за­лось, мимо. К нему не отно­сит­ся.)

гла­ва 4

Похо­ро­ны. Шли мимо. Шли, не каса­ясь. Заде­ло все-таки…

Смерть – сре­зан­ные цве­ты на гряз­ном сто­ле.

Стол – во дво­ре дома.

Дом – один из мно­гих.

Бес­печ­ный ребе­нок со ста­ры­ми часа­ми. Недвиж­ные стрел­ки. Скольз­ну­ли упря­мо из паль­чи­шек, послед­ним зво­ном изды­би­лись в немолчь…

Пом­нишь свои чер­не­ные кри­ки и зло­бя­щий­ся хохот? Пом­нишь, рука над рукой дро­жа­ла до уста­ли холод­ным блес­ком? А пляс­ки на гра­ни рав­но­ве­сия и ожи­да­ния? Не надо, не шали с Ней. Не тан­цуй со Зме­ей. Не шали…

Живое серд­це рядом – живое, искрен­нее – живой ток умных лучей – чего еще надо?

Сле­ва, за рукав:

– Вы кто? А вам не всё ли рав­но? Про­хо­ди­те.

* * *

Смерть – цве­ты и раз­би­тые часы. Шли Посто­рон­ни­ми, шли Про­хо­жи­ми.

Заде­ло все-таки.

Нево­ля рукам –

Вен­кам изви­нять
Тяже­лую кладь.
Не под­нять…
Нево­ля.

гла­ва 4 — про­дол­же­ние

– Ну, где вы шля­е­тесь, из кон­ца да на конец?!

«По доро­ге на похо­ро­ны попа­ли».

– А-а. Ну лад­но, про­хо­ди­те, чего вста­ли, как не род­ные?

«В авто­бу­се сей­час еха­ли, кон­тро­лер­ша захо­дит: ‘Гос­по­да, рас­пла­чи­вай­тесь свое­вре­мен­но, на всех лини­ях кон­троль’».

– Да-а, неод­но­знач­но, эт-то те-е-ема…

Вам-то тема. Подо­шла, зубья­ми из-под губищ закри­ви­ла: «Вам до смер­ти нуж­но ехать?».

Все­ми оттен­ка­ми: «Я пере­жил вас. Мой ли это стыд?»

* * *

Сидеть воз­ле сто­ла и слу­шать. Мол­ча. Отда­вать боль­ше, чем име­ешь, замы­кая круг. Попро­буй упу­стить кого-нибудь – взре­вет, рва­нет­ся, заме­чет­ся. Одно­му счер­нит­ся – поми­най, как зва­ли – тогда-то цап­нет за серд­це, засты­нешь, огля­нешь­ся – а за спи­ной раз­дор. Пока еще. И кидай­ся укры­вать иду­щих в Запо­вед­ность, шеп­тать Колы­бель­ные и метить Рву­щих­ся Серд­цем.

Покой­но, без­мя­теж­но и род­но вокруг.

Где-то за сте­ной резвунчик-хохотунчик почи­хи­ва­ет ошмет­ка­ми фраз: «Муд­ри­ло… свя­за­лась дев­чон­ка». Вялый скал губ – в чер­чень.

Дослов­но:

– Кто со мной выпьет за память Лай­де­на Мор­то­на, сотруд­ни­ка Служ­бы Тера­пии, погиб­ше­го при испол­не­нии слу­жеб­ных обя­зан­но­стей?

Как это ты выговорился-то, мол­чун?

Тиши­на.

Вытан­це­ва­ла из-за спин:

– Ирвин, рас­стег­ни мне Дверь…

Нам не всё рав­но. Нас не так мно­го, но нам не всё рав­но. Мы пере­жи­ли вас. Наш ли это стыд?

гла­ва 5

Той же ночью, когда от бла­жен­ства уже чуди­лось во всех углах. Дол­го хра­ни­ла на язы­ке и вдруг сро­ни­ла:

– При испол­не­нии обя­зан­но­стей? За память? Ты же чуж­да­ешь­ся тех, кто слу­жит? Мол­чишь? Не злись. Ну… Расска-а-ажи мне сказ­ку каку-ую нибудь, что­бы я луч­ше спа­ла и не боя-а-лась. Нет, луч­ше я тебе.

Это был ста­рый печаль­ный лес. Туск­лой лам­пой све­ти­лось ино­гда. Были те, кто не Зна­ет, и те, кто Умер. В каж­дом зву­ке опа­да­ю­щей лист­вы – зеле­ным и белым – Недвиж­ность и Ожи­да­ние Холо­да. Был еще плач сви­ре­ли – изда­ле­ка, и она, Не Знав­шая и Умер­шая тыся­чи влюб­лен­но­стей  назад. Смот­ре­ла раз в месяц во вре­мя Боль­шой Луны на отра­жен­ную блед­ность дис­ка – гадаль­но­го. Ниче­го не обе­ща­ю­ще­го, но кото­рый Все­гда. Его рас­ко­ло­тость – как небреж­но бро­шен­ные пья­ной рукой (испу­гать­ся – уже не испра­вишь, будет как выпа­ло) кар­ты. Ее зва­ли Misery. Для нее ниче­го не име­ло зна­че­ния и нече­го ей было боять­ся. Пото­му что она зна­ла – ее хра­нит Смерть.

А рас­ска­жи мне ты теперь что-нибудь? Слы­шишь? Что ты злой такой?

«Ниче­го. Remember – Misery not company… Всё тос­ку­ешь по смер­ти? Ты зна­ешьистин­ную смерть? Вот тебе сказ­ка. С-каз-ка… Вышли в Древ­ность после зака­та. Вско­ре заво­ло­чи­лось белё­сым. В суме­реч­ном тумане – запах кро­ви, тягу­чий и лип­кий. Про­дви­га­лись по метам пред­ше­ствен­ни­ков. Чего иска­ли стар­шие – неиз­вест­но, но кру­жи­ло и мани­ло вглубь. Ребе­нок – малень­кие паль­цы в боль­шой руке. ‘Пап, а куда мы идем?’ – ‘Тише’.

Вдруг – рас­сту­пи­лось; заме­тил – один. То ли дере­вья, то ли спле­те­ния судеб… То ли вет­ви, то вены… То ли сло­ва, то ли род­ни­ки… И нет ни имен, ни лиц. Лишь взгляд. Еевзгляд. Каме­не­ешь в шаге от Сво­бо­ды… Когда отец вышел на сына, заши­пе­ло и шарах­ну­лось прочь. Дума­ли – испу­га­ет­ся. Обо­шлось».

– А что это было?

«Ты не поня­ла? Не поня­ла? Тече­ние вре­ме­ни. Изви­вы Змеи».

– А отче­го отец умер?

«Ушел одна­жды в Запо­вед­ность один и не смог отве­сти глаз. От Нее Самой».

Не спи – замерз­нешь.

Смот­ри – излу­нье.

Смот­ри – листья выстла­ли доро­гу через ямы. Пой­дем? Спишь уже…

Вышел. Кину­ло рья­ной гор­ды­ней в изрось. Вон он, видишь? – Гла­ша­тай Безумья на клад­би­ще Бес­по­кой­ных. Тан­цу­ет сре­ди скле­пов и манит, зазы­ва­ет обуз­дать Змею. Зачем? Ка-тать-ся?

Выклю­чи­те сны…

Ты-не-по-ня-ла. И куда мне идти с тобой?

гла­ва 6

Day after day… Love turn gray…

Like a skin… Of the dying man…

– А поче­му ты эту пес­ню поешь?

«Вспом­ни­лась».

– А поче­му?

«Вспом­ни­лась».

– … по… че… му…

«Сле­зы? Любовь жал­ко?».

– …ты хочешь… что­бы я… замол­ча­ла…

При­плы­ли.

«Сколь­ко мож­но ссо­рить­ся из-за песен о люб­ви?».

Зво­нок.

«Сле­зы от люб­ви или о люб­ви?».

– Тебя. Служ­ба Тера­пии.

«Неуже­ли я про­тив­люсь при­ро­де? При­ро­де или мне­ни­ям о ней?».

Тру­боч­ку. На рыча­жо­чек. Аппа­ра­ти­ка.

«Ты им зво­ни­ла? Ты? ТЫ?!».

– Ты пыта­ешь­ся вну­шать мне…

Дверь.

Пер­вая пар­тия при­бы­ла утром, ран­ним утром, когда заря на цыпоч­ках кра­лась сквозь город, зата­ив дыха­ние. Вна­ча­ле послы­шал­ся звук, тихий-тихий, слов­но малень­кий коло­коль­чик слег­ка кач­ну­ло ветер­ком. «Синь» – был пер­вый звук; сле­дом на пло­щадь всту­пи­ли дру­гие: «винить-винись, винить-винись…» Рас­свет­ный сон – самый тяже­лый – при­да­вил горо­жан к посте­лям: неко­му было вско­чить, бро­сить­ся к окнам, что­бы за судо­рож­но задер­ну­ты­ми што­ра­ми скрыть­ся от назой­ли­во­го зво­на – зво­на мно­же­ства коло­коль­цев, наши­тых на одеж­ды запол­няв­ших пло­щадь неволь­ни­ков.
Первую пар­тию состав­ля­ли одни дети: угрю­мые, с измож­ден­ны­ми личи­ка­ми. Сту­пая затек­ши­ми нога­ми по битым буты­лоч­ным стек­лам, спо­ты­ка­лись и пада­ли. Тогда один из них, выде­ляв­ший­ся живо­стью (види­мо, мало уто­мив­ший­ся и не уныв­ший за вре­мя дол­го­го путе­ше­ствия), обо­ра­чи­вал­ся ко всей колонне и что-то выкри­ки­вал. Тот­час упав­ших под­ни­ма­ли, под­хва­ты­вая под лок­ти, и воло­чи­ли – обес­си­лев­шие ноги загре­ба­ли пустые сига­рет­ные пач­ки, бутыл­ки, воро­ха пест­рых лент и афиш, сорван­ных со стен раз­на­ря­жен­ных во фла­ги и цве­ты домов; целые охап­ки афиш, на кото­рых кроваво-красным по бело­му воз­ве­ща­лось о слу­чив­шем­ся вче­ра («Впер­вые в исто­рии горо­да!») празд­ни­ке – Дне Люб­ви.
Бело­ку­рая девоч­ка лет две­на­дца­ти накло­ни­лась, пре­ло­мив чах­лое тель­це, подо­бра­ла обры­вок бума­ги, и, про­чи­тав, хрип­ло рас­сме­я­лась. Бро­дя­чая соба­ка, догры­зав­шая труп сво­е­го соро­ди­ча, вски­ну­ла острую мор­ду и, пятясь, глу­хо зары­ча­ла. Ску­ла­стый маль­чик, шед­ший впе­ре­ди колон­ны, направ­ляв­шей­ся в мою сто­ро­ну, мол­ча пнул зве­ри­ну; выхва­тил у сво­ей спут­ни­цы бумаж­ку, и, досад­ли­во мор­щась, разо­драл  в мел­кие кло­чья; сде­лал еще один шаг и оста­но­вил­ся.
Ни шум, ни крик, ни зву­ки пес­ни не смог­ли бы заглу­шить шорох мно­же­ства шар­кав­ших ног, залив­ший пло­щадь. Шле­па­ли босые ноги по шер­ша­во­му асфаль­ту, шеле­сте­ли высох­шие руки; памят­ник осно­ва­те­лю горо­да за моей спи­ной ладо­нью накры­вал вол­ны режу­щих слух звон­цев. Зад­ние ряды неволь­ни­ков посте­пен­но под­тя­ги­ва­лись бли­же; стар­шие нес­ли на руках мла­ден­цев: и еще не рож­ден­ных, и уже не вос­крес­ших, и тря­пич­ные сверт­ки с той непо­нят­ной сме­сью Жиз­ни и Смер­ти, о кото­рой один зна­ме­ни­тый ост­ро­слов любил гово­рить: «Дуп­ло дол­бишь – щеп­ки летят». Маль­чиш­ка, кото­ро­го я мыс­лен­но окре­стил Пер­вен­цем, шаг­нул ко мне:
 Изви­ни­те, где мы нахо­дим­ся?
Я отве­тил.
 Зачем вы здесь? 
Я мол­чал.
– Я выко­лю вам гла­за. Не бой­тесь – есть види­мое, но есть и видение.
В под­твер­жде­ние его слов дети заки­ва­ли голо­ва­ми. Девоч­ка скольз­ну­ла взгля­дом по мое­му лицу, враз похо­ло­дев­ше­му; тон­ки­ми паль­ца­ми потя­ну­ла вязь вет­хой коф­точ­ки, высво­бо­див грудь; «ляг» шелох­нул­ся ее коло­коль­чик; вдруг взвизг­ну­ла. Бро­си­лась, сбив с ног, выхва­тив из-под моей сто­пы смя­тую фату; при­ме­ри­ла и при­льну­ла к Пер­вен­цу, пре­дан­но загля­ды­вая ему в гла­за. Он мол­ча отстра­нил ее и вновь без­звуч­но шевель­нул губа­ми:
– Ты мог бы нам помочь.
Поскаль­зы­ва­ясь на лужах, я добе­жал до зда­ния мэрии. На каком-то эта­же выбил дверь каби­не­та. Выво­лок из-за сто­ла пере­пу­ган­но­го тол­стя­ка, выпих­нул в окно. Над вдре­без­ги раз­мяк­шим телом затряс­лись коло­коль­цы: «кхаль-кхаль-кхаль-кхаль». Смеш­ли­вая Тос­ка закаш­ля­лась над горо­дом, раз­ме­тав по окнам кос­ма­тую тень. Жите­ли просну­лись. Вскрик: «Кон­вой здесь!» В един­ствен­ной на весь город церк­ви зво­нарь пове­сил­ся на коло­коль­ной верев­ке.

*   *   *

К полу­дню не оста­лось нико­го, кто не взо­брал­ся бы на кры­ши в надеж­де пер­вым упре­дить о при­бли­же­нии вто­рой пар­тии; нико­го, кто не вышел бы на ули­цы, веду­щие к пло­ща­ди, на вся­кий слу­чай при­хва­тив с собой ружье или хотя бы кухон­ный нож. Солн­це пек­ло неми­ло­серд­но; вто­рой такой жар­кой осе­ни ста­ро­жи­лы не мог­ли при­пом­нить. Город кишел лич­но­стя­ми (в не по мер­ке поши­том штат­ском), под­би­вав­ши­ми стре­лять безо вся­ко­го пре­ду­пре­жде­ния. Тело зво­на­ря кле­вал одно­гла­зый ворон.
Ветер ищет жертв; несет­ся тес­ны­ми улоч­ка­ми; вспар­хи­ва­ют полы рва­ных пла­щей. Зады­ха­ют­ся пылью, слеп­нут живу­щие в горо­де; жар про­ни­зы­ва­ет, в лихо­рад­ке тря­сет иду­щих.  «Душ­но здесь, душ­но!» – вскри­чал кто-то посре­ди тол­пы, рва­нул ворот руба­хи. Под­ру­бил ветер ноги – при­ко­ван­ные к зем­ле испу­ган­но тара­щи­лись на про­хо­див­шую мимо вто­рую пар­тию. 
Надви­нул­ся гро­ма­дой Пер­ве­нец, грох­нул: «Чему сей­час вре­мя?». Стра­хом све­ло живот; пол­зая в пыли, про­шеп­тал я: «Не знаю». «Вот видишь! Ищи­те щит про­тив вре­ме­ни! Вам поло­же­но Вре­мя: успеть осво­бо­дить­ся от всех навя­зан­ных Путей Жиз­ни, от всех пут, от всех изви­вов Змеи, но не овла­де­е­те Ею, рох­ли…» – тоск­ли­вым всхли­пом кон­чи­лось его шипе­нье; вал воз­ду­ха вынес его на пло­щадь.
Кто-то вта­щил меня в мут­ный тем­но­той подъ­езд, зало­по­тал: «Хло­па­ют, хло­па­ют двери-то! Хло-па-ют, ети иху мать! Все зам­ки сорва­ны, все! Ходят по горо­ду, пони­ма­ешь, ОНИ ходят! Най­дут тос­ко­вав­ших по Послед­ним Дням, вста­нут и ждут! Мол­ча! Чего бор­мо­чешь? Конеч­но про­бо­ва­ли. И кре­ста­ми, и све­ча­ми, и покло­на­ми. Зна­ешь, чем еще спра­вить­ся? Пошли. Пошли-пошли.»
За руки-за ноги чет­ве­ро занес­ли меня на вось­мой этаж, бро­си­ли у две­ри, ткну­ли лицом в замоч­ную сква­жи­ну.
– Не вид­но ж ниче­го.
– Ты-щща-ссука-пполучишь-нне вид­но!
Увер­ты­ва­ясь от пин­ка, я вва­лил­ся в квар­ти­ру. В ней не было Стен: выдум­ки чужа­ков, не пони­ма­ю­щих мое­го язы­ка. В ней нет и Две­рей – и свет­лые пти­цы не ищут выхо­да; лишь кукуш­ка Бес­си­лье и соро­ка Пока­я­ние  с вывод­ком отпу­щен­ных Нелов­ко­стей застят кры­ла­ми гори­зонт. В ней вряд ли что-нибудь будет, кро­ме без­люд­ной пусто­ши; вре­мя от вре­ме­ни там и сям воз­ни­ка­ют горя­щие кусты, но неко­му зате­ять вокруг них пляс­ку Мыс­ли.
Содер­жат меня хоро­шо. Я полу­чаю поло­жен­ную каж­до­му пор­цию све­же­го воз­ду­ха. Ино­гда идет дождь – мож­но напить­ся, даже захме­леть; ино­гда я не выдер­жи­ваю – начи­наю тан­це­вать посре­ди этой ком­на­ты, не име­ю­щей ни Стен, ни потол­ка. Под нога­ми зем­ля в про­жил­ках тре­щин: нач­нешь копать – уткнешь­ся в слой бето­на. Нет стен, толь­ко огром­ный купол: голу­бе­ю­щее пти­ца­ми и сизой дым­кой полу­ша­рие. Мож­но добе­жать до края круг­лой пло­щад­ки зем­ли, про­рвать­ся сквозь подат­ли­вую плоть неба; мож­но. Эту воз­мож­ность я предо­став­ляю наив­ным, ищу­щим ско­ро­го спа­се­ния.
Для боль­шей досто­вер­но­сти я тан­цую на носоч­ках: отдер­ги­ваю ноги от зем­ли, слов­но выпу­ты­ва­ясь из клуб­ка зме­е­ны­шей. Пусть счи­та­ют меня кем угод­но, хоть бы даже и сума­сшед­шим. Я остав­лен ими под этой нерву­щей­ся плен­кой, ими­ти­ру­ю­щей небо: в ней отра­жа­ют­ся очи Памя­ти, наг­ло ощу­пы­ва­ю­щие меня. Здесь: в тишине, пре­ры­ва­е­мой лишь моим дыха­ни­ем; в пусто­те, запол­ня­е­мой лишь моим телом; здесь место для дуэ­ли: я и про­шлое; здесь вре­мя раз­гля­деть, как пре­смы­ка­лась Жизнь.
Ино­гда воз­ни­ка­ет и дви­жет­ся (бли­же и бли­же) он, Тол­ко­ва­тель Зако­нов. Мне кажет­ся стран­ным его появ­ле­ние здесь  на этой зем­ле, огра­ни­чен­ной небом. Мень­ше все­го хочет­ся думать, что он: порож­де­нье голод­но­го бре­да  да, голо­да  ведь я ото­щал душой в этом зато­че­нии  и вот он без тру­да мне стис­ки­ва­ет гор­ло  и я сип­лю  и выды­хаю тай­ны:
– Вдох­но­ве­ние – что затме­ва­ет свет – в поис­ках глу­бин­ных оза­ре­ний – я дожи­дал­ся этой пыт­ки – и в невнят­ных кри­ках за окном раз­ли­чил: «Уто­ли мои печа­ли!» – вот: коро­но­ва­но: Любо­вью – от нуж­ды в уто­ле­нии голо­да? – в при­хот­ли­вых изви­вах вре­ме­ни – кто обна­ру­жит пол­ную чисто­ту Серд­ца – от семе­ни его пусть – жаж­ду­щая поне­сет Пер­вен­ца – и…
Ино­гда он исче­зал ско­рее.
Ино­гда меня выво­дят на про­гул­ку чет­ве­ро дюжих молод­цев: одно­гла­зый, лихо при­пля­сы­ва­ю­щий на един­ствен­ной ноге; заи­ка, запа­да­ю­щий на левый бок всем сво­им пере­ко­ре­жен­ным телом; блед­ный, заку­тан­ный в хло­пья тума­на; вих­ля­стый смуг­ляк, нечле­но­раз­дель­но шеп­чу­щий: «Самеи, самея». 
Одна­жды, про­хо­дя мимо око­ли­цы одной из выжжен­ных Кон­во­ем дере­вень, мы встре­ти­ли ста­ру­ху, неко­гда бело­ку­рую, на вопрос: «Бабуш­ка, где мы?»  про­шам­кав­шую без­зу­бо: «Не мешай­те, я шту мае­во Пел­вен­са». «Иди к ней, иди»,  под­толк­ну­ли меня кон­во­и­ры, «сво­бо­ден». Кто-то вта­щил меня в мут­ный тем­но­той подъ­езд. Тороп­ли­во про­шу­ме­ло по лест­ни­це в под­вал беле­ю­щее пла­тье. Схва­чен за локоть дро­жа­щей от нетер­пе­ния рукой, я барах­тал­ся, увле­ка­е­мый спе­шив­шей тенью, в бар­ха­те тьмы. С набряк­ше­го вла­гой потол­ка клик! клак! клок!  сорва­лись кап­ли в мел­кие лужи­цы. Я упал на отсы­рев­шую зем­лю, при­дав­лен­ный тяже­стью ее затряс­ше­го­ся тела. «У меня там так мок­рень­ко  поче­му? Это Любовь?». Над лицом рас­кры­лись склад­ки мате­рии. Я вино­ва­то улыб­нул­ся и шаг­нул в про­ре­ху на пло­щадь.

* * *
Город  шелу­ди­вый пес  изды­хал от вошек  факе­лов. Ино­гда он вздра­ги­вал, и недо­воль­ное урча­нье, кло­ко­ча, бур­ли­ло в запру­жен­ных тол­пою улоч­ках. И толь­ко там, на пло­ща­ди, где раз­вер­зал­ся зев этой зме­я­щей­ся меж­ду при­тих­ших домов лен­ты  там ожи­да­ние сты­ло в почти­тель­ном мол­ча­нии.
Един­ствен­ный остав­ший­ся в живых из тре­тьей пар­тии, Пер­ве­нец: «Здесь, одна­ко, я более не улав­ли­ваю вол­ну­ю­щих фан­та­зию зву­ков и кра­сок»,  так он поду­мал, со стар­че­ской само­уве­рен­но­стью при­ба­вил: «Что ж, им боль­ше нечем жить»,  и про­из­нес:
 Ну, как хоти­те. Наре­каю этот кален­дар­ный пери­од Днем Люб­ви.
Захло­па­ли выстре­лы. Рух­ну­ла ночь. Город пылал.

гла­ва 7

– Здрав­ствуй. Она пове­ри­ла, что меня нет в этом мире?

Куч­ка шер­ша­во­стей, мяг­ко­стей, звон­цев.

– Не ори на меня. Ты хоть отда­ешь себе отчет в том, что мы нико­гда – нико­го – не пре­ду­пре­жда­ем? Теперь насчет нее. Читай.

На сто­ле – папоч­ка – услуж­ли­во подви­нул.

Вир­ту­а­лий насе­ля­ют исклю­чи­тель­ные люди, заме­ча­тель­ные совер­шен­ством духа и тела. Один из них, напри­мер, изу­ча­ет жизнь обыч­ных с виду элек­три­че­ских лам­по­чек – их повад­ки, обы­чаи, харак­тер и тем­пе­ра­мент. Уку­ты­вая на ночь сво­их род­ных теп­лым оде­яль­цем, он обя­за­тель­но рас­ска­жет им сказ­ку, подо­ткнет кра­е­шек покры­ва­ла – чтоб ни одна зло­вред­ная мош­ка не про­кра­лась нена­ро­ком в оби­тель спя­ще­го све­та. Самых гор­дых, упо­ен­ных соб­ствен­ным све­че­ни­ем, док­тор Люмен (так он пред­став­ля­ет­ся и добав­ля­ет – лау­ре­ат пре­мии Фон­да Дол­го­ждан­ных Чудес) отпус­ка­ет из-под опе­ки на волю: порез­вить­ся – как блуд­ных сыно­вей. Неко­то­рые вско­ре пере­го­ра­ют и выбра­сы­ва­ют­ся в окно, дру­гие дости­га­ют замет­ных успе­хов – соби­ра­ют вокруг себя целые стаи кры­ла­тых душ, тре­тьи же – их боль­шин­ство – без види­мых при­зна­ков поче­та исправ­но слу­жат наро­до­на­се­ле­нию – не выкру­чи­ва­ясь, не над­ры­вая огнен­ную ниточ­ку сво­ей жиз­ни. Впро­чем, нахо­дят­ся такие, что не выдер­жи­ва­ют, воз­вра­ща­ют­ся под опе­кун­ский кров – док­тор Люмен, лау­ре­ат пре­мии Фон­да Несбыв­ших­ся Надежд, при­ни­ма­ет устав­ших от про­каз детей, обла­ча­ет в чистей­шие льня­ные сороч­ки, укла­ды­ва­ет в колы­бель­ки. Лам­поч­ки стыд­ли­во вспы­хи­ва­ют, оза­ря­ют­ся румян­цем, а он бор­мо­чет: «Успо­кой­ся, свет не сто­ит того, чтоб губить душу».
Чем док­тор осо­бен­но зна­ме­нит? Он взрас­тил малень­кий такой све­тиль­ни­чек: кро­хо­ту­леч­ку – и впал в неми­лость у живу­щих за пре­де­ла­ми Вир­ту­а­лия. Впро­чем, и сами вир­ту­а­лий­цы недо­люб­ли­ва­ют Люме­на. За его дети­ще. Дети­ноч­ку. Как-то раз он при­гла­сил меня в тем­ней­шую ком­на­ту, где любя­щие нахо­дят друг дру­га лишь нао­щупь; где над­са­жи­ва­ют глот­ки, при­зы­вая на помощь; где толь­ко пули зря­чи. Он дол­го рас­пе­ле­ны­вал свое сокро­ви­ще, дол­го при­го­ва­ри­вал: «Ну, детонь­ка, ну же!» И свет взо­шел, назой­ли­во влез в зако­ул­ки серд­ца… Я озлил­ся, засло­нив гла­за рукой: «Убе­ри­те щщас же!» Люмен впал в печаль: «Вы как все… Меня эти нена­ви­дят, боят­ся: душа ста­но­вит­ся как на ладо­ни – вдруг при­хлоп­ну?» 
Люмен, отец для кого Недре­ман­но­го Ока, а для кого и Согля­да­тая, поки­нут навсе­гда.

– И что это? Высме­и­ва­ние веры в свет? Смех над испо­ве­да­ни­ем веры? Я гово­рил с тво­и­ми музы­кан­та­ми… что там за фото­гра­фии? Вот эти?

«Н-нет. А где ты их взял?»

– Неваж­но. Важ­но – она про­све­че­на.

«Дал­ся тебе этот про­свет… Вот».

Лег­ли неБреж­но на стол.

«Выклю­чи свет. Смот­ри немно­го в сто­ро… Мне ли тебя учить? Теперь жди. Само высту­пит».

Сей­час, сей­час.

«Изу­ми­тель­но изну­ри­тель­но – каж­дый раз, пыта­ясь вник­нуть в еще живую душу, вышвы­ри­вать вон свои мер­ки, теря­ясь в чуже­лич­ных зако­нах, ‘при­во­дя­щих пей­за­жи в дви­же­ние’. Даже Им самим не все­гда извест­но, в какое виде­ние долж­ны сло­жить­ся в сле­ду­ю­щую секун­ду кам­ни, дере­вья, тра­вы… Fuck, а еще, конеч­но, поля и дуб­ра­вы… Наплыв ‘виде­ний’… Сми­рить­ся с ним… Ради чего? Те, кто узна­ет зако­ны дви­же­ния, сто­я­щие ‘за’, могут стать воль­ны­ми; если еще суме­ют ски­нуть рвань того, что обра­зу­ет само оде­я­ние иллю­зий – веч­но воль­ны­ми. Если захо­тят, конеч­но…»

Про­све­че­на. Яко­бы Рав­но­Душ­но – взгля­дом вскользь.

Хлест­кой пет­лей упа­ло, дер­ну­ло под­бо­ро­док и потя­ну­ло – смот­ри, смот­ри. Под­ня­лось, и, чуть с уко­ром… Вновь в робость измель­чи­лось при­чуд­ли­во.

– Вклю­чи свет! СВЕТ!!!

Немно­го их, омерт­вев­ших изоб­ра­же­ний (омерт­вев­ших ли?). Вот одно: какой-то дет­ский празд­ник (мас­ка­рад, навер­ное); в фоку­се — личи­ки, рожи­цы, мор­даш­ки; откуда-то из-за спин –  вытан­цо­вы­ва­ет! Вот дру­гое: выпуск­ной бал в кол­ле­дже: кол­лек­тив­ный сни­мок на память: опять же, рас­пле­тая шелест рук и напря­жен­ность рас­тя­ну­тых до ушей ртов –  … Вытан­цо­вы­вая за рам­ки кад­ра.

«Видеть вас. Видеть под­твер­жде­ния неиз­беж­но­стиЗнать, что есть и дру­гая Доро­га – вый­ти к Послед­не­му Мосту, сорвать в бег мяг­кий шаг; рва­нуть­ся изо всех крыл, чув­ствуя, как поза­ди рушат­ся про­лет за про­ле­том; добрать­ся. Улыб­нув­шись, при­нять Яд, и тут – если зна­ешь Закля­тие Очи­ще­ния – сво­бо­ден. А к под­но­жию Моста – при­ве­сти за собой. Да толь­ко здесь –  не слу­чит­ся. Попро­буй ска­жи такой: ‘Пой­дем со мной’. Сказать-то мож­но, пой­ти –  не пой­дет. Хотя сама и тонет в Ожи­да­нии».

–  Слу­шай, ее что – УЧИЛИ улы­бать­ся?

«Как опыт­ная актри­са в теат­ре: ляс­ка­ет улыб­ку в смех, а в гла­зах… А что в гла­зах… Из зала не каж­дый уто­пит­ся во взгля­де, Послед­них Сна­ру­жи Лучей не пой­ма­ет, не оце­нит, сколь­ко Мут­ных вце­пи­лось и манит при­льнуть ко дну».

– Зна­ешь что? Завя­зы­вай с ней. И – не свя­зы­вай­ся с оча­ро­ван­ны­ми Смер­тью.

«Есть шанс спа­стись. Есть шанс спа­сти. Есть Танец Змеи – ради тво­ей нево­ли. Есть твой Танец перед Зме­ей – ради…».

* * *

«Видения, видения и зако­ны их соеди­не­ния в вере­ни­цу зме­и­ных ошеп­тов. Ну-ка, отва­ли пару кри­ков за метр здеш­ней сво­бо­ды  до послед­не­го испы­та­ния уку­сом на зна­ние Закля­тья. Но пока что схо­ро­ни свои кры­лья – еще не вре­мя тан­це­вать­ся для Зале­вья… Что делать с вами, тан­цу­ю­щие ради насла­жде­ния

в неко­ей квар­ти­ре – тот же день

Шта­ти­вы. Каме­ры. Под­свет­ка.

– Ну, что делать будем?

– Насчет чего?

Орел-мужчина.

В ее сти­ле.

Счаст­ли­вой охо­ты, Ирвин!

Я рас­стег­ну тебе Дверь.

– Да это я так, для завяз­ки раз­го­во­ра. Меня не …, что там меж­ду вами было — ее про­бле­мы — ты сним­ки давай. Теперь под­жи­гай. Чего вылу­пил­ся? Вот и лад­нень­ко. А теперь — слай­ды.

Зачи­на­ем танец!

–  Ты что, Ирвин, у нас кон­тракт, она может себе имя сде­лать…

Кон­тракт?!!

–  А теперь слай­ды, слай­ды –  теперь, а еще раз теперь.

–  Ты сооб­ра­жа­ешь, что дела­ешь? Дев­чон­ка из депрес­сий не выле­за­ет –  ты к ней с пре­крас­но­душ­ны­ми реча­ми лезешь… В ту ночь, если бы меня рядом не ока­за­лось –  неиз­вест­но, что слу­чи­лось бы… Так ты еще теперь…

Посмот­ри в коло­дец неба –  я раз­лит на  буду­щие  лужи.

А чем твои подер­ну­ты зрач­ки?

Посмей­ся напо­сле­док.

В визг­ли­вое сви­ва­ми  ввер­ну­лась став­шая вдруг руч­ной.

Коле­ни дро­жат – это ниче­го.

Это прой­дет.

Сде­ла­но – и доволь­но.

ДоВоль­но…

гла­ва 8

Затя­нув­ша­я­ся осень – полу­пу­стын­ные ули­цы и ожи­да­ние холо­да. (Вне­пла­но­вый залет: «Две­ри – это дырья в стен­ках». В авто­бу­се: зна­ко­мая рожа; шлеп­ка губа­ми; в гла­зах — изну­ре­нье, бес­стыд­но и лом­ко: «Мы где-то встре­ча­лись?» – «Конеч­но. Слег­ка»).

Небо истеп­ли­лось и исто­шт­ли­ви­лось.

Про­мча­лось дро­жью, зану­ди­ло без­го­ло­сьем: «Встре­чай, встре­чай». Кого встре…

Хруст­ну­ло, запо­ро­ши­ло гла­за.

Взгляд – в излом.

Под­сту­па­ю­щие сумер­ки.

Про­драл, про­сле­зил­ся – обыч­ная пыль…

Да стой ты, стой… То, что рань­ше нес­лось мимо, теперь пре­лом­ля­ет­ся в твою сто­ро­ну, вис­нет на пле­чах, шарит ког­тя­ми в под­сер­дье. И – под коле­ни, чтоб навз­ничь: «Она! Что с ней?!!»

Почти под коле­са, почти на стек­ло.

– Куда?

Домой!

Брыз­жет­ся сле­за­ми в ото­ропь  и  не верит­ся. Но – един­ствен­но реаль­но и не уди­ви­тель­но: обна­жен­ное  тело на асфаль­те, раз­ме­тав­ши­е­ся свет­лые воло­сы… Улыб­нул­ся, потя­нул­ся, зашеп­та­лось: «Пока еще – еще здесь – здесь укрыть – укрыть ярким, чтоб сле­пи­ло». Укрыть, пока не нача­ли зады­хать­ся от пред­чув­ствия запа­ха ухо­дя­щей теп­ло­ты. Спря­тать эту грудь, хруп­кие пле­чи, когда-то нерв­ные паль­цы…

«Хочешь – устро­им празд­ник, собе­рем дру­зей? Хочешь – прой­дем по утрен­ним лужам, каб­лу­ка­ми, как в бубен, радость выцо­ки­вая изнут­ри? Чего ты хочешь? Что ты мол­чишь? Что ты…»

Белый фур­гон с чер­ным искре­стьем – тут как тут.

Нам не всё рав­но.

Тан­цов­щи­ца при­ме­ря­ла новый наряд – рвань обла­ков. Лежа на мок­ром, запле­ван­ном асфаль­те.

Там, где спер­тый сте­на­ми воз­дух; где пле­сень печа­ли наки­ну­лась на зер­ка­ла, отле­тев спле­те­ньем шали с плеч Тан­цов­щи­цы; где пау­ти­на стек­ла ска­лит­ся юро­ди­во урод­ли­вым вит­ра­жом – там рас­ка­чи­ва­ет­ся и поси­пы­ва­ет по-своему теле­фон­ная труб­ка…

гла­ва 9

Ты сам-то вспом­нишь, когда всё это нача­лось? Может, в тот день: отец мям­лил что-то, отво­ра­чи­вал гла­за, когда сажал тебя в маши­ну; кто-то незна­ко­мо мут­ный усмех­нул­ся вслед, и – вце­пил­ся: «Пап, а куда мы едем?.. а поче­му мама оста­лась? а поче­му…»; вздрог­нул, когда по доро­ге про­ле­тел с воем белый фур­гон с серебристо-черным искре­стьем на боку; выско­чил на ходу и, при­хра­мы­вая, рвал­ся через зарос­ли, остав­ляя набе­га­ю­ще­му откуда-то слева-сзади стра­ху вер­ные меты сво­е­го при­сут­ствия…

А может, и поз­же, когда в оче­ред­ном приторно-ласковом жили­ще вдруг вска­ки­вал: что-то дол­го не захо­дят про­ве­рить – ровен ли отлет тво­е­го дыха­ния? – и ухо­дил: выби­ты­ми окна­ми, сби­ты­ми ступ­ня­ми, обу­ча­ясь радо­сти ото­рвав­ше­го­ся от пре­сле­до­ва­те­лей зве­ря… Стран­ник.

Так когда ты окон­ча­тель­но заблу­дил­ся в един­ствен­но вер­ном и неиз­мен­ном – в пере­ли­вах ее колец? Колец, уга­ды­ва­е­мых за мель­те­ше­ни­ем виде­ний, упру­ги­ми вью­га­ми обви­ва­ю­щих  безум­ный кри­сталл разу­ма… Когда твой взгляд начал сли­вать­ся с Рав­но­Душ­ным взо­ром Змеи?

А сей­час у тебя есть мысль, и ты ее дума­ешь: «Ожи­да­ние Холо­да – страш­нее само­го холо­да, пото­му что – неиз­беж­ность – знать и не пре­одо­леть…».

А еще – тара­щишь­ся в нечто удуш­ли­вое, неко­гда быв­шее воз­ду­хом, и – тихо. Сам с собою: «Пого­во­ри со мной, пья­ный Гла­ша­тай! Хочешь ли знать: наре­зал кру­ги по ули­цам око­ло детей, высмат­ри­вал – буду­щие вычур­ные леди и гряз­ные поцы, тан­цов­щи­ки под чужую дудоч­ку. Тан­цу­ю­щих по жела­нию запре­ти­ли под стра­хом выбра­сы­ва­ния из окон, навер­ное.

А вче­ра – сне­жи­стым на чер­ном, све­жо и искри­сто. Сва­дьба. Выкру­жил из-за спин – к неве­сте, зако­вал паль­чи­ки в раз­би­тую стек­лян­ность, к губам под­нес… А взгляд ее сине­ю­щий – ни уто­пить­ся самой, ни дать уто­нуть дру­гим, как преж­де.

Хочешь ли знать, как хожу я – толь­ко выбе­рет­ся мне на доро­гу, как про­сме­ют­ся мимо, и – опять. Бре­сти, бре­дя. В гля­нец укры­вать­ся и слы­шать: «Я в раю, оставь­те меня наедине с раем…»

Эй ты, под Мостом!

Что же ты мол­чишь, бес­цвет­ный?!!

Рва­ны­ми шага­ми – к мик­ро­фо­ну. Пошел, пошел – ког­тя­ми навзлет, излы­бьем нав­смех, кри­ком до бле­вот­ни. Еще нер­вов? Пожал­те! Хоть до кишеч­ной вони. Сего­дня ваш празд­ник, люби­те­ли дру­гих виде­ний и пред­чув­ствий! Вот сей­час, сей­час – крас­ки поблек­нут и осып­лют­ся, из-за них вый­дет, завью­жит рос­сы­пью волос… и хряст­нет­ся о тон­кую грань со сто­ном. Хряст­нет­ся бес­пар­дон­но и без­воз­врат­но – так, чтоб моз­ги выпа­ли на веки здеш­ним дождем…

Тихо. Повер­нул­ся к Солн­цу и вышел.

конец

Там, под окна­ми, не то пер­вые ласточ­ки, не то стер­ве­ны­ши: «В защи­ту прав чело­ве­ка…», «Нет – тера­пи­ям!» – и всё такое про­чее, как буд­то и не было нико­гда Бун­та. «Не уго­дишь на вас, граж­дане».

– Гос­по­дин Инспек­тор, мож­но?

– Ну?

– Свод­ки пере­да­ли из поли­ции. Фото­граф наш, ну, этот парень… сго­рел. Курил в посте­ли и уснул.

– Неуже­ли? Что еще?

– По нашей части. Какой-то псих сва­дьбу пере­по­ло­шил…
Неве­сту ведут,
Улыб­ка в сне­гу –
Избыл­ся.

Зво­нок.

Ста­кан.

Оскол­ки.

В оскол­ках – солн­це пере­ста­рив­шей­ся и пере­ста­рав­шей­ся осе­ни.

В машине: «Ника­ких сооб­ще­ний пресс-службам. Мой дом заго­род­ный помни­те?».

эпи­лог

Ста­ре­ет и опа­да­ет. Осень, осень. Но как… Опал. Хохотливо-то как.

Пусть не ляжет под серд­це жар­ким цве­том. Пусть.

И пусть кру­жит над обры­вом и шипит дур­ным сипом. Ветер. Листья. Ниче­го, кро­ме стай­ки вет­ре­ных листьев.


ЮРЬЕВ Андрей Ген­на­дье­вич родил­ся в 1974 году в Печо­ре (Рес­пуб­ли­ка Коми), в 1996 году окон­чил элек­тро­тех­ни­че­ский факуль­тет Орен­бург­ско­го госу­ни­вер­си­те­та, рабо­тал дизайнером-верстальщиком в орен­бург­ских газе­тах и в Фон­де Эффек­тив­ной Поли­ти­ки (Москва).
С 1993 по 1995 год – вока­лист и автор тек­стов песен груп­пы «Лич­ная Соб­ствен­ность». Лау­ре­ат спе­ци­аль­но­го дипло­ма «За фило­со­физм лири­ки» област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий Мост – 96». Повесть «Те, Кого Ждут» вошла в сбор­ник «Про­за – то, чем мы гово­рим» (Сара­тов, 2000), пуб­ли­ка­ции в газе­те «Орен­бур­жье» и аль­ма­на­хах «Баш­ня», «Гости­ный двор». Побе­ди­тель кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф» в 2014 году, при­зом ста­ло изда­ние отдель­ной книж­кой пове­сти «Юрки­ны беды».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *