Те, кого ждут

 АНДРЕЙ ЮРЬЕВ 

[ниже при­ве­ден текст для озна­ком­ле­ния. Пол­ную вер­сию Вы може­те при­об­ре­сти здесь: http://www.ozon.ru/context/detail/id/34969514/]

ты ли любишь?

Чет­вёр­тый день топо­ля пылят снеж­но­стью.
Сду­вать с тебя пушин­ки, вздра­ги­вая, не смея осквер­нять дыха­ни­ем.
Вды­хать пушин­ки, при­льнув­шие к тво­им губам – в этой гиб­лой, глу­хой аллее ты отчего-то чув­ству­ешь себя излишне воль­ной.
Впи­вать твои пере­ли­вы: от пле­ча и к талии – наив­но наде­ясь на дол­гий, длин­ный, тёп­лый ливень – лишь бы пла­тье, влаж­ное, вли­лось в неуло­ви­мые лож­бин­ки: высту­пи­ли линии изно­жья: нена­дёж­но, обман­чи­во: при­пу­шен­ные лёг­кой кру­же­лью – но небо брыз­жет на пле­чи брон­зо­вой пылью – вла­га­ет в душу лишь жаж­ду – мы пря­чем­ся под струи полу­мра­ка в полу­пу­стом кафе…
Слу­шать, как из-под пля­шу­щих паль­цев капа­ют пья­ные зву­ки – линк! ланк! лонк! – от пале­вых кла­виш сло­ит­ся дур­ман: зву­ча­щее маре­во, и чудят­ся лан­ды­ши – в пол­но­лун­ную пол­ночь так чут­ко дышит­ся: мер­ца­ю­щим луче­ни­ем зрач­ков, вол­на­ми волос – а в них купа­ет­ся мой пер­стень, всплы­ва­ет: змея впи­ва­ет­ся в изя­ще­ство цвет­ка, в самую чашеч­ку – сереб­рит­ся змей­ка вдоль тво­ей улыб­ки – не лови так жад­но, не сце­ло­вы­вай искры с маль­чи­ше­ских паль­цев – я стес­ня­юсь: слов­но сам Рах­ма­ни­нов залас­кан в нали­тую луной поли­ров­ку роя­ля: насмеш­ли­во сле­дит: я стес­ня­юсь – так жалост­ли­во: жеста­ми пле­нён­ной коро­ле­вы: оттал­ки­ва­ешь руки, рву­щие шну­ров­ку – я выз­во­ляю: из пле­на пла­тья — и кор­шу­ном, стрем­глав, про­ва­ли­ва­юсь в небо…

Вот что хочу вос­кре­сить. Ина­че топо­ля про­сто опле­ши­ве­ют. Я жив, пока я пред­став­ляю вос­кре­ше­ние…

Неслыш­ный, он поки­да­ет свя­ти­ли­ще сла­вы, вспы­ли­вая клу­бы туч – и грусть воло­чит­ся по пусто­ши неба, сме­тая звёз­ды моро­ся­щей пеле­ной – а в тучах пре­зри­тель­но посви­сты­ва­ют вслед и щелч­ком плю­ют насмеш­ки мол­ний: «Отре­че­нец!». В разо­стлан­ную хмарь нич­ком валит­ся вечер. Все часы мира зами­ра­ют. При­хо­дит ночь серд­ца, без лун и звёзд – даже лилия, Колы­бель Бога, ста­но­вит­ся цвет­ком Тьмы, наив­ность и невин­ность – нена­ви­стью. Те, кто уме­ют ждать – уме­ют видеть сквозь мглу – в рас­кры­тый зра­чок ночь бро­са­ет воро­ха сво­их лилий – Те, кто уме­ют дове­рять, смы­ка­ют веки в кро­меш­ной тьме – они наде­ют­ся на рас­свет новой жиз­ни – они зна­ют, что пер­вый же луч рас­кро­ет Колы­бель, бело­снеж­ную.

– Воро­ха сво­их чего?

– Лилий.

– Недур­но. А ещё?

«Я подо­брал Клю­чи От Всех Две­рей. Я подо­брал поте­рян­ное Смер­тью», – у две­ри выстав­лен орган­чик – бро­сай монет­ку, писк­нет диск, скре­жет­нёт: «Джэн­глинь Джэк, хау ду ю ду да да ду», – Кэй­вом здесь упи­ва­ют­ся – и каж­до­му вхо­дя­ще­му вли­ва­ют в ухо тони­ку гру­сти: «Do you love me?». Ты ли любишь? – кто щепе­ти­лен и чопо­рен, кто раз­нуз­дан и лют – тех здесь не ждут.

Да, попро­шу заме­тить – у вхо­да выстав­лен орган­чик, и оша­лев­шие от город­ско­го гула, вва­ли­ва­ясь, стря­хи­ва­ют с плеч навяз­чи­вую тьму, поспеш­но роют­ся в кар­маш­ках, кошель­ках, рас­ши­тых порт­моне… Успо­кой­тесь. Никто здесь не всле­жи­ва­ет­ся в ваше состо­я­ние. Вас тре­во­жит ночь? Никто не высле­жи­ва­ет, какую дань вы пла­ти­те бес­сон­ни­це. А в нашем гру­бе­но­рье ночь навяз­чи­ва, пута­ет­ся в ноги бас­но­слов­ны­ми шлю­ха­ми и кос­но­язы­ки­ми попро­шай­ка­ми, а есть ведь еще и люди, нико­гда не видев­шие соб­ствен­ных теней. Осо­бая такая раз­но­вид­ность кротов-кровососов. Не бес­по­кой­тесь – у нас их не ждут.

Что вы, какие кок­тей­ли! У нас не быва­ет кок­тей­лей – в меню не преду­смот­ре­ны пута­ни­цы и случ­ки. Всё самое ясное – рус­ская вод­ка, фран­цуз­ское шам­пан­ское, вен­гер­ские и мол­дав­ские налив­ки. Детям? Вы с детьми? На весь вечер? Очень лест­но! Как насчёт мол­дав­ских ска­зок – о Полу­ноч­ни­ке, о желез­ном вол­ке, похи­ща­ю­щем невест, о Фэт Фру­мо­се, обру­чив­шем Солн­це? Так вам на вто­рой этаж, в Тихий Зал. Что буя­ни­те? Этот ост­ро­ли­цый сти­хо­плёт, вообще-то, не зака­зы­вал кок­тейль. Он ска­зал «Bloody Mary». Толь­ко – блуд отдель­но, Мэри отдель­но. Его не тронь­те. Это Вла­дов. Дани­ил. Андре­евич, конеч­но. Он, он это при­ду­мал. Он при­ду­мал на Кар­пат­ском буль­ва­ре местеч­ко «Для тех, кого ждут».

И ты, зеле­но­гла­зая гор­дяч­ка, ты уже вхо­дишь, нет, в глухую коло­коль­ную моль­бу: «Do you love me?» – ты не всто­нешь сво­их коло­коль­цев: «Да, люб­лю, дол­го­ждан­ный». Ты всё ещё про­би­ра­ешь­ся меж­ду сто­ли­ков к стой­ке, и бело­снеж­ным обла­че­ни­ем напрочь отсвет­ля­ешь вкрад­чи­вых аро­мат­ни­ков. Ты всё ещё стес­ня­ешь­ся отвлечь пле­чи­сто­го бар­ме­на, взве­ши­ва­ешь на ладо­ни меда­льон, вспу­чен­ный чекан­кой, а Милош, и не вслу­ши­ва­ясь в строй стро­фы, уже при­це­ни­ва­ет­ся – взять в заклад твой обе­рег? Или вле­пить пощё­чи­ну, что­бы не сме­ла про­да­вать закля­тых любя­щи­ми талис­ма­нов? Или уже рас­пах­нуть навстре­чу губы улыб­кой: «Вам нико­гда не гово­ри­ли – ваш про­филь надо бы чека­нить на моне­тах?».

И Вла­дов, пти­цей выби­ва­ясь из хмель­но­го забы­тья… Как страш­но вновь ска­зать: «Зоя, я когда-нибудь ослеп­ну от тво­их наря­дов»? Как страш­но вновь встре­чать­ся с несбыв­шей­ся меч­той.

Зоя, озо­ло­чен­ная солн­цем Зоя, твое рыжее безу­мие не мерк­нет нико­гда: «Я знаю толь­ко одно­го фаль­ши­во­мо­нет­чи­ка – лже­про­ро­ка Дани­и­ла. Да, вот, фаль­ши­во­мо­нет­чик! Без меня ты веч­но раз­ме­ни­ва­ешь­ся на мелоч­ных баб. Ну, здрав­ствуй, что ли, серд­це­ед чёр­тов?».

– Да хоть моз­го­клюй, лишь бы не спи­но­грыз, – Милош Бор­ко нико­гда не жеман­ни­чал при встре­чах…

– Ты послу­шай толь­ко, Зоя!

Встре­чи, раз­лу­ки – слов­но вол­ны: бьют­ся, бьют­ся о берег души – рушат­ся кре­по­сти: воз­ве­дён­ные пред­ка­ми, обла­го­ро­жен­ные тобой – и шелест голо­сов в отли­вы оди­но­че­ства смы­ва­ет облом­ки – как хруп­ка твер­ды­ня гор­до­сти! Я люб­лю тихие отме­ли – где янтар­ные бусин­ки сре­ди пес­чи­нок вос­по­ми­на­ний – где при­чуд­ли­вые рако­ви­ны шеп­чут гим­ны гро­хо­ту бурь… Золо­то свер­ка­ю­щих улы­бок – на кон­чи­ках паль­цев моих; искор­ки гнев­ли­вой яро­сти опа­ли­ли мне рес­ни­цы; покро­вы души моей изъ­еде­ны молью сер­дец нена­вист­ни­ков, молив­ших о воз­мез­дии – тре­пет памя­ти! Касав­ши­е­ся слиш­ком суро­вой тка­ни тво­ей впле­та­ли в неё ниточ­ки радо­сти, встре­ва­ли иго­лоч­кой гру­сти, лади­ли мне судь­бу насла­жде­ни­ем – одо­ле­вать её заста­вы, длить неждан­ную неж­ность – насла­жде­ние тво­рить и быть тво­ри­мым – я наде­юсь: мой лик запе­чат­лён: печа­тью – на листах исто­рии сер­дец… Я знаю гор­дость оди­но­чек, пред­ста­вя­щих вери­тель­ным гра­мо­там друж­бы Герб.

– Что это?

– Не Что, а Кто! То есть… Это всё! Что, кто, поче­му, зачем, всё в одном име­ни! И в одном лице, конеч­но. Это Сла­ва. Это ведь брат мой, это мой разум и серд­це моё, но в дру­гом теле, в дру­гой жиз­ни, пони­ма­ешь? Это я, но в дру­гой жиз­ни, дру­гой я! Это ведь и моя будет кни­га, нет, для дру­го­го меня это будет кни­га!

– А для тебя?

– Он – это я. Но я-то не он, я её не писал, и для меня это не кни­га, это Минус Кни­га!

– Подо­жди, ты что-то пута­ешь. Милош, плес­ни ему ещё. Минус дозу в минус ста­кан. Что полу­чит­ся, Вла­дов?

– Или минус раз­го­вор, или плюс сон. Нет уж, нет уж! Нет уж, я издам его! Пред­ставь, толь­ко пред­ставь – это не облож­ка, это оклад! Дубо­вые дощеч­ки с кожа­ным покро­вом, чер­ней­шим, узор­ча­тое тис­не­ние, и – рельеф­но, золо­ти­стым, сол­неч­ным – Вяче­слав Вла­дов, Дове­рие, Сла­вия! Не – изда­тель­ство «Сла­вия», про­сто – Сла­вия! Ёмко, крат­ко, вели­ко. Мы шрифт раз­ра­бо­та­ли – руни­че­ский, буков­ки слов­но деви­чьей рукой вывя­за­ны, бума­га – тек­сту­ри­ро­ван­ная, вор­си­стая, слов­но гобе­ле­но­вое полот­но, это не том сти­хов, это – фоли­ант! Не пота­щишь в мет­ро, не впих­нёшь в Интер­нет – это не чти­во, это люби­мая соби­ра­ла пись­ма и сбе­рег­ла для наслед­ни­ков!

– Маль­чи­ки, вы ничуть не изме­ни­лись.

…ведь я ничуть не изме­нил­ся, я всё ещё трезв, отно­си­тель­но трезв, я ещё отно­си­тель­но ясно чув­ствую и мыс­лю, я всё опи­шу тебе, Сла­ва, дух мой, дру­гой я, сам узна­ешь, како­во это – изо дня в день про­пи­ты­вать­ся настро­е­ни­я­ми Минус Кни­ги, ведь она живая, она гово­рит сво­им язы­ком о минус мире. Стран­ный язык, при­чуд­ли­вый – сбив­чи­вый рас­сказ чело­ве­ка, испы­тав­ше­го Нечто, с чем он нико­гда ещё не стал­ки­вал­ся, нико­гда не пере­жи­вал ниче­го подоб­но­го, ни от кого не слы­шал рас­ска­зов о схо­жих ощу­ще­ни­ях, кото­рые не втис­нешь в про­кру­сто­во ложе понят­но­сти, скром­но­сти выра­же­ний – так сто­ит ли повест­во­ва­те­лю быть уме­рен­ным в сво­ем вос­тор­ге, в сво­ём отча­я­нии? Когда тебя прон­за­ет мол­ния, когда она, как огнен­ная змея, про­скаль­зы­ва­ет от теме­ни до кон­чи­ков паль­цев – смо­жешь ты с полу­сго­рев­шим серд­цем рас­суж­дать о при­ро­де гроз? Най­дут ли общий язык тот, кто ужа­лен зме­ёй, и зме­е­вед? Ста­нет ли отрав­лен­ный копать­ся в спра­воч­ни­ках ядов? Зачем? Что­бы что? Что­бы успеть в пред­смерт­ной запис­ке опи­сать при­чи­ну сво­ей гибе­ли? Неправ­да. Ложь. Ско­рее, он опи­шет свои послед­ние пере­жи­ва­ния и то, о чём ещё спо­со­бен вспом­нить – и пусть на сове­сти наслед­ни­ков оста­нет­ся испол­не­ние заве­ща­ний. Когда стал­ки­ва­ешь­ся с неве­до­мым, выкри­ки­ва­ешь то, что само лег­ло на язык, выго­ва­ри­ва­ешь­ся так, как кри­чит серд­це. И пусть Минус Кни­га гово­рит сама за себя, я не наме­рен ей мешать при­ме­ча­ни­я­ми и пере­во­да­ми на язык учеб­ни­ков грам­ма­ти­ки. Я…

– Вла­дов, а денег тебе хва­тит? А гоно­рар Вадим­ке? Ты же обе­щал. Дол­го мы гоно­ра­ра дожи­дать­ся будем?

Охтин хва­та­нул ртом воз­дух.

– Дани­ил Андре­евич, ещё «Блуд­ли­вой Маши»?

Охтин толь­ко помо­тал голо­вой и ткнул лоб в стой­ку. Руки свис­ли.

 

– Дани­ил Андре­евич, похва­лись!

– В рас­кры­тый зра­чок ночь бро­са­ет воро­ха сво­их лилий.

– Пре­крас­но. Пре­крас­ная небыль.

– Зачем мне быль, если ты – моя сказ­ка?

Зоя, Зоеч­ка, Зоень­ка, они назы­ва­ют это ушной рако­ви­ной, так напи­са­но во всех сло­ва­рях. Если это – рако­ви­на, то шёпот твой – вол­не­ние моря в ожи­да­нии солн­ца, шёпот твой – посре­ди шти­ля эхо бури: «Вла­дов, не пей боль­ше, уедем отсю­да, пока не позд­но, уедем вдво­ём, сего­дня или нико­гда».

– Дани­ил Андре­евич, что замер? Ты не умер? Сдох­нешь – похме­лять­ся не при­хо­ди.

– А ты мне крест в серд­це вбей.

– Пар­ни , вы думай­те, что гово­ри­те!

– Это мож­но. Вот, напри­мер, я думаю: как и огонь, жизнь добы­ва­ет­ся тре­ни­ем. Тре­ние – про­ти­во­дей­ствие. Дей­ствие – любовь. Ста­ло быть, секс про­ти­вен люб­ви.

– Не знаю, что чему про­тив­но, но запом­ни, Вла­дов – Вади­ма я люб­лю, и зач­ну ему ребён­ка един­ствен­ным спо­со­бом.

– Ну и зачем тебе ребё­нок?

– Я хочу про­дол­жить­ся в нём.

– Ты – видишь его сны? Кор­мишь его гру­дью, ты – чув­ству­ешь вкус сво­е­го моло­ка? Он вотрёт­ся в тело неве­сты, ты – почув­ству­ешь, как он изо­льёт­ся? Про­дол­жить­ся в нём? Облечь­ся в све­жее тело? Неправ­ду ска­за­ла, ой неправ­ду!

– Я хочу любить его, пока жива.

– Он – чужой?

– Он – мой.

– И ты вопло­тишь в нём свою меч­ту о луч­шей жиз­ни? Ты вос­пи­та­ешь в нём вопло­ще­ние меч­ты?

– Наде­юсь.

– Что­бы любить, ты созда­ёшь люби­мое. Ты порож­да­ешь руду, сырец, ты насы­ща­ешь её досто­ин­ства­ми, ты фор­му­ешь, лепишь – пре-об-ра-жа-ешь по сво­е­му усмот­ре­нию. Он – твой, твой соб­ствен­ный, ты вла­де­ешь им. Он про­ти­вит­ся тво­им жела­ни­ям, тво­им устрем­ле­ни­ям, он сби­ва­ет­ся с пути, кото­рый ты счи­та­ешь пра­виль­ным – ты направ­ля­ешь, нака­зы­ва­ешь, уго­ва­ри­ва­ешь – ты вли­я­ешь. Он – твой воин, он заво­ё­вы­ва­ет добы­чу, он поко­ря­ет жизнь, он при­но­сит сла­ву поро­див­шей его – ты власт­ву­ешь. Власть, вли­я­ние, вла­де­ние. Про­сти меня, это не любовь, это не жела­ние люб­ви, это жела­ние вла­сти, про­сти.

– Но я же жерт­вую сво­ей кро­вью ради него? Раз­ве жерт­во­вать не зна­чит любить?

– Вой­на за власть не обхо­дит­ся без жертв.

– Вла­дов, ты или бес­сер­деч­ный дурак, или гений. Постой-ка, ты ж ведь был женат! Уж ты-то, мне каза­лось, жерт­во­вал чем ни попа­дя.

– Видишь ли, Зоя: жерт­ву­ешь серд­цем – а хоте­ли бед­рыш­ко косу­ли, при­но­сишь неж­ность – а хоте­ли хрен сло­на, они всё врут, Зоя, врут, они сожрут меня, высо­сут мне серд­це, Зоя, они врут о люб­ви!

– Ну что ты, Охтин, не плачь, ты что? Люди смот­рят.

– Девуш­ка, я дав­но при­слу­ши­ва­юсь к ваше­му раз­го­во­ру, уж изви­ни­те за любо­пыт­ство. Брось­те вы это­го соп­ли­во­го алка­ша! Каж­дый моло­дой мудак мнит себя вели­ким худож­ни­ком и сме­ет бол­тать об Эро­се. Он оскор­бил ваше мате­рин­ское чув­ство – сам, види­мо, не пом­нит, как появил­ся на свет. Вы назы­ва­е­те его то Вла­до­вым, то Охти­ным, кто он? Эй, пьян­чу­га, ты себя-то пом­нишь? Кто тебя родил?

Вла­дов под­на­ту­жил­ся. Вла­дов сжал вис­ки, накреп­ко, что­бы под­нять со стой­ки голо­ву береж­но, не шелох­нув раз­ли­тую под века­ми жижу – не дай Бог взболт­нуть! – взбур­лит, нахлы­нет, вырвет наизнан­ку – вырвет­ся из-под серд­ца змей. «И всех вас сожрёт». Это­го Вла­дов боял­ся. Глаз открыл толь­ко левый – пра­вым сле­дил за бур­ля­щим в боло­те зме­ем.

Из-за пле­ча Кре­сто­вой тара­щил­ся пат­ла­тый боро­дач.

– От ваших Эро­сов пах­нет потом, мас­лом и мясом. Вы про­сто орда при­хот­ли­вых похот­лив­цев. Бор­ко, воды на баш­ку, воды! Я жив, я ему жилы выре­жу!

Кто ска­зал, что Охтин не пом­нил роди­те­лей? Дани­ил Андре­евич не вспо­ми­нал. Милош впер­вые нахму­рил­ся – бульк! трак! – стук­нул нали­тым ста­ка­ном так, что Зоя спо­хва­ти­лась, схва­ти­ла ста­кан, протиснулась-таки меж­ду сопя­щи­ми пар­ня­ми и ткну­ла Вла­до­ву вод­ку пря­мо в гор­до выпя­чен­ный под­бо­ро­док.

…и под­твер­ждаю, что в 22 часа 53 мину­ты по мест­но­му вре­ме­ни Милош Бор­ко (уро­же­нец Бел­гра­да; ста­тус бежен­ца офи­ци­аль­но при­сво­ен служ­бой имми­гра­ции Чер­но­холм­ской губер­нии по лич­но­му хода­тай­ству гос­по­ди­на Шпа­ги­на; в свя­зях с ино­стран­ны­ми спец­служ­ба­ми не заме­чен) про­из­вёл пред­на­ме­рен­ные тело­дви­же­ния, пере­ме­стив­шись из-за стой­ки при­над­ле­жа­ще­го ему бара «Для тех, кого ждут» к нахо­див­ше­му­ся перед стой­кой в нетрез­вом состо­я­нии граж­да­ни­ну Вла­до­ву, и, вкрат­це, заявил:

– Дани­ил Андре­евич, хоро­ший наш, мину­точ­ку тво­е­го вни­ма­ния! Дани­ла! Я тебе вот что сове­тую: ты объ­яс­ни это­му, с поз­во­ле­ния ска­зать, худож­ни­ку, что такое пуле­вое настро­е­ние, но объ­яс­няй доход­чи­во, веж­ли­во, внят­но. Хоро­шо? Ох, пре­лесть какая! Нет, Вла­ди­ми­ров­на, спо­кой­но, сядь.

…а граж­да­нин Вла­дов напра­вил­ся в сопро­вож­де­нии неиз­вест­но­го граж­да­ни­на вглубь слу­жеб­ных поме­ще­ний ресто­ра­на «Для тех, кого ждут»…
…а граж­дан­ка Кре­сто­ва Зоя Вла­ди­ми­ров­на, при­быв­шая с неиз­вест­ной целью из горо­да Бело­ре­чье, разд обнаж раз­об­ла­чи­лась, со следпри­со­во­ку­пив при этом:

– Что ты всё – «Дани­ил Андре­евич, Дани­ил Андре­евич», я как зва­ла его «Вла­дов», так и буду звать, не надо, толь­ко не сто­ит мне пере­чить, не надо. Милош, повесь там у себя мой жакет, пожа­луй­ста. Что за жуть! К чему такая жара? О чём они там вооб­ще дума­ют?

– О судь­бах мира всё, небось, по небесной-то при­выч­ке.

– Толь­ко не сме­ши: о судь­бах мира! Олу­хи царя небес­но­го! Где тут у вас дума­ют о смыс­ле жиз­ни?

– Это дело сто­я­щее. Пошли, пока­жу.

…но даль­ней­шее наблю­де­ние не пред­став­ля­лось воз­мож­ным, посколь­ку пря­мо пере­до мной воз­ник­ли сна­ча­ла груп­па мол­ча­ли­вых людей в чёр­ном, потом какие-то синие кру­ги. С моих слов запи­са­но вер­но.

последние капли

Это было «вот и всё». Ина­че не ска­жешь. Как ещё ска­зать?

Вла­дов вывел куд­ря­шеч­но­го боро­да­ча на какие-то задвор­ки и зад­вер­ки. Где-то гудел Кар­пат­ский буль­вар, моло­жа­вый веч­но­жи­тель. Там про­гу­ли­ва­лись, выгу­ли­ва­ли, ухо­ди­ли в загу­лы – здесь, в коря­вых чер­но­холм­ских пере­ул­ках, шаста­ли похмель­ные отгул­ки. Там рас­кла­ни­ва­лись и пожи­ма­ли руки. Здесь Вла­дов, скры­тый измо­ро­сью суме­рек, навис пре­зи­ра­ю­щим при­зра­ком:

– И кто ты такой?

Как Дани­ил и ожи­дал – Куд­ря­шов, сво­бод­ный худож­ник. Вла­дов назвал­ся.

В при­тих­шее небо вон­зи­лось: «ниил», – и лоп­ну­лось мол­нией. Что-то чем-то лоп­ну­лось – и пле­тью хло­быст­ну­ли водя­ные струи. «Нече­го меня под­стё­ги­вать», – обо­злил­ся Вла­дов, – «я не про­рок и не гонец, я на зем­ле посто­я­лец».

У ног Вла­до­ва суе­тил­ся визг­ли­вый чело­ве­чек: «Я же не знал, я при­ез­жий, не знал!». «Сво­бо­ден», – сквозь обод губ сами собой рож­да­лись зву­ки, – «пока сво­бо­ден. Копи здо­ро­вье».

Зоя вер­ну­лась. Что изме­нит­ся? Что будет? Что было? Что есть?

Охтин, вымок­ший тихо­ня, сгла­ты­вал слё­зы. Пла­кал. Как пла­чут ико­ны, не в силах боль­ше видеть бес­плод­но сго­ра­ю­щие жиз­ни. А ведь Зоя с огне­вы­ми блёст­ка­ми в еги­пет­ских гла­зах, – когда-то Зоя тая­ла перед Вла­до­вым, как све­ча перед ико­ной. Пла­меч­ко её жела­ний: жад­ное, неуём­ное – не зады­ха­лось и не гас­ло, но Охтин видел – оста­лись послед­ние кап­ли. Послед­ние кап­ли мяг­чай­шей неж­но­сти. Ско­ро род­ник радо­сти совсем иссяк­нет. Охтин сгла­ты­вал слё­зы и чув­ство­вал: влаж­ная тьма – это всё. Сле­дом к серд­цу под­сту­пит пустын­ная сушь. Оста­нет­ся толь­ко мираж вос­по­ми­на­ний. Оста­нет­ся толь­ко при­зрак.

Вла­дов не боял­ся при­зра­ков. Нет. Ни капель­ки. Ему ли, зачин­щи­ку при­зрач­ных пля­сок, боять­ся гроз­ных неви­ди­мок? Если есть чему вспом­нить­ся – сто­я­щее вспом­нит­ся, само собой всплы­вёт из ому­та памя­ти…

С чего реветь? Что слу­чи­лось? То и слу­чи­лось – сно­ва воз­ник при­зрак люб­ви, гото­вой вос­крес­нуть.

Вла­дов не стал ждать вос­кре­ше­ния.

Охтин: «Тебе выби­рать! Ста­ну перед тобой – как зер­ка­ло тво­их наме­ре­ний».

Дани­ил открыл дверь.

Вла­дов, куда ты пле­щешь?! Не горюй, Вла­ди­ми­ров­на, Милош, что, куда с ножом, спа­си­те, режут, стой спо­кой­но, вот и всё, юбка без вер­ха, и сни­ми ты свой лиф, тебе ж дышать нечем, ух ты, бога­то, надевай-ка свой жакет, чуд­нень­ко.

Ну что, губи­те­ли, дове­ли до гре­ха, дер­жи­те и это, Мило­шу в лицо кру­жев­ное, неж­ное. Рыжая, бес­сты­жая птица-зойка, вспорх­нув­шая на стой­ку бара, туфель­ки на стой­ке, настой­чи­во набо­еч­ки клё­ка­ют. Сне­жа­на, я звал тебя Сне­жа­на, я знаю, как дол­го не тают сне­жин­ки на тво­ей гру­ди, как в лютую метель стыд­ли­вы­ми сле­за­ми – но я не вкра­ды­вал­ся про­меж тебя, неж­но­сти без ниж­но­стей, дер­зо­сти без низо­сти, что ж ты, Зоя-танцовщица, не пря­чешь брон­зо­ве­ю­щих богатств, я убью твою юбку, о бл…

 очевидное-нежеланное

«Обле­ку тебя ладо­ня­ми!» – про­орал Охтин и при­тих.

Вод­ка выру­ча­ла Мило­ша, когда ему было гни­лост­но на душе, вод­ка выру­ча­ла Зою, когда поце­луи Вла­до­ва уже вея­ли у вис­ка, но вод­ка нико­гда не выру­ча­ла Охти­на Дани­лу – напро­тив, ста­но­ви­лось душ­но и тош­но, и боль­но было знать, что Зоя заму­жем, что муж обо­жа­ем, что двое детей нико­гда не узна­ют забот без­от­цов­щи­ны – и боль­но было знать, что Зоя нико­гда не отва­жит­ся на – и сам он уже не риск­нёт, хотя бы даже втайне, оби­деть чем-либо её шало­па­и­сто­го порт­ре­ти­ста.

Думая об этом, Охтин сно­ва ста­но­вил­ся Вла­до­вым, и смур­нел, и севе­рел, и зве­рел, и вышвы­ри­вал с ночью при­шед­ших постель­ни­чьих, как он назы­вал сосе­док по сну. Длин­но­но­гие постель­ные при­над­леж­но­сти боя­лись Вла­до­ва, толь­ко это почему-то его вовсе не радо­ва­ло.

Сего­дня Вла­до­ва боял­ся Охтин. Боять­ся было чего – всё на месте, все вещи при хозя­ине, весь Охтин при себе – ста­ло быть, ниче­го не пода­рил: не слу­чил­ся празд­ник, не свер­ка­ла щед­рость – это души­ло. Непри­я­тен был пол под лопат­ка­ми, зам­ше­вые туфель­ки у само­го вис­ка, чьё-то пла­тье под затыл­ком, всплеск у век – чьё, чьё, страх. Вдох, встать!

– Очнул­ся, шалу­ни­шеч­ка?

Пле­чо околь­це­ва­ла змей­ка – по шел­ко­ви­стой к локот­ку стру­ит­ся – и лодоч­кой ладо­шка так рас­ко­ван­но сплы­ва­ет – меж солн­цем налив­ших­ся, спе­лых – спу­та­лось каш­та­но­вое буй­ство. Охтин сомлел. Дани­ил рас­стро­ил­ся: «Что-то я теряю спо­соб­ность опи­сы­вать жен­ское тело». Вла­дов съяз­вил: «Опи­сы­вать, под­гля­ды­вая за кра­со­та­ми – это позор».

– Девуш­ка, вам пора выме­тать­ся.

– Вы мне долж­ны. Я вам долж­на. Вдруг это любовь?

– Спа­си­бо. Лест­но. Выме­тай­тесь.

– Не обо­льщай­тесь. Вы не кра­си­вы. Где-нибудь в пере­ул­ке, на пере­крёст­ке – я бы не влю­би­лась. Про­филь шута, взгляд одер­жи­мо­го, речь прав­до­люб­ца, голос нежен­ки. Адский кок­тейль! Я вас боюсь. Вы оба­я­тель­ны. Вас надо зако­но­да­тель­но заста­вить мол­чать.

И – враз лов­ко раз­ве­ла коле­ни:

– Что вы остол­бе­не­ли? Хоти­те? Сюда вот, где мой паль­чик, види­те? Куда я паль­чик обма­ки­ваю – сюда попасть хоти­те? Да что вы? На этот счёт я обя­за­тельств не дава­ла.

Охтин, оша­лев­ший, сглот­нул слю­ну:

– Вы о чём?

– Вон, на сто­ле – читай­те.

Дроб­но, пуза­ты­ми буков­ка­ми:

Не собла­го­во­ли­те ли Вы, суда­ры­ня, через день, четы­ре­жды в неде­лю услаж­дать мой взор Ваши­ми при­хот­ли­вы­ми повад­ка­ми вку­пе с при­чуд­ли­вы­ми выход­ка­ми, не остав­ляя при этом в оди­но­че­стве атри­бут мое­го само­лю­бия, без излиш­них, впро­чем, натис­ков и про­ис­ков? Если сни­зой­дёт на то Ваша воля, то и я пре­кло­нюсь данью неве­ли­кой, но осно­ва­тель­ной. Откла­ни­ва­юсь,

наслед­ник Орде­на Дра­ко­на Дани­ил ВЛАДОВ.

– Я это писал? – про­си­пел Охтин, изум­ля­ясь при­пи­соч­ке: мел­ким, слит­ным бисе­ром:

На титул и замок соглас­на. Наслед­ни­ков не пред­ла­гать.

Кочу­ю­щая в поис­ках люб­ви.

– Не писа­ли – скла­ды­ва­ли по сло­гам. Но – вели­ча­ли коро­ле­вой. И воз­му­ща­лись посре­ди Лёт­ной Пло­щад­ки: «Что нам меша­ет занять­ся любо­вью пря­мо сей­час? Сопер­ни­ков – на кол!». Всё пла­тье мне испор­ти­ли сво­и­ми изли­я­ни­я­ми. Где же мой скром­ный гоно­рар?

– Сколь­ко я вам дол­жен?

– Ммм… Вче­ра вы пред­ла­га­ли мне стать вла­де­ли­цей ваше­го серд­ца, и… Впро­чем… Это-то меня и впе­чат­ли­ло. И ещё вы обе­ща­ли рас­ска­зать леген­ду об Ордене…

Отче­го мне так про­тив­но любо­вать­ся тобой? Боло­ти­сто на язы­ке, а в ушах ещё вдо­ба­вок топ­чут­ся кар­ли­ки в плю­ше­вых ботах, в нозд­ри какой-то вели­кан встрял, и всё чиха­ет­ся, чиха­ет­ся! Как хочет­ся курить! Да, я Вла­дов, я все­гда был Вла­дов, я буду Вла­до­вым вну­ком до скон­ча­ния вре­мён, что бы ни гово­ри­ли об этом алхи­ми­ки брач­ных кон­тор, я – буду. Орден Дра­ко­на? Дед был хра­ни­те­лем этой леген­ды, но почти нико­му её не рас­ска­зы­вал, пото­му что никто его не пони­мал. И меня никто не пони­ма­ет, но мне всё рав­но, пото­му что перед смер­тью дед успел вло­жить мне в ладонь вот этот пер­стень и меда­льон для Зои. Так и ска­зал: «Для Софьи». А что за руны внут­ри перст­ня, это­го я тебе не ска­жу, шлюшка-каштанка. И вооб­ще – ты врёшь.

– Вы врё­те, Кла­ра, как базар­ная тор­гов­ка.

Недо­умён­но пове­ла пле­чи­ком:

– Поче­му вдруг «врё­те»?

Каре­гла­зая, а взгляд с под­па­лин­кой, с гор­чин­кой, и жад­ная, это замет­но, скра­дёшь ещё какой-нибудь кла­ве­син. Я не пом­ню, отку­да ты взя­лась, тоже, навер­ное, из этих, кто сда­ёт бес­сон­ни­цу в арен­ду. Тогда иди ко мне, дев­чон­ка, рас­пла­чусь на свой манер – поце­лую в лобик, в каж­дый из при­пух­лых сосоч­ков, в лобо­чек – всё, Кла­ра на веки веков, клей­мё­ная мной. Слов­но тём­ный ангел, живу­щий ниже серд­ца, под­би­ва­ет бого­хуль­ство­вать, он всё зано­сит в спи­сок, под­гля­ды­ва­ет из-за пле­ча, как я при­льнул к соч­но­му цвет­ку, чуточ­ку с мин­да­лем, кофе с конья­ком, и всё пишет, пишет о том, чего не было, но мог­ло быть, о чём мож­но толь­ко дога­дать­ся – пишет не кни­гу о том, что слу­чи­лось, а Минус Кни­гу о тём­ных смыс­лах…

Пру­жи­ня­ще отпря­ну­ла:

– Спа­си­бо, сла­день­ко, но мы, дру­жок, не дого­ва­ри­ва­лись…

Я тебе не тобик, не бобик, не дру­жок. Ты врёшь. Вче­ра был дождь, я заблу­дил­ся в ливне, отстал от Мило­ша и Зои, ты про­сто вымок­ла, и что ты там пле­ла про мут­ную, взба­ла­му­чен­ную жизнь? Не надо, я сам не вче­ра выучил­ся врать – скла­ды­вал сти­хи, не надо. Ты про­си­ла не остав­лять тебя одну под дождём? Вот беда — постель у меня одна, и вот уго­вор – спим вме­сте, но ни-ни, не меч­тай даже, я не рас­тле­ваю мало­ле­ток. Всё, теперь я буду курить и сле­дить, как ты пыта­ешь­ся выпо­тро­шить диван, рас­сер­жен­но вце­пив­шись кого­точ­ка­ми в про­сты­ню, сжав­шись в кула­чок, в коша­чью лапоч­ку.

Всё про­сто: будешь млад­шей сест­рой – наив­ным ребён­ком. Не беда, что не можешь ложить­ся на живот, отто­го что грудь томит, каме­не­ет­ся, и хочет­ся тер­зать про­кля­тую при­пух­лость – кап­ли виш­нё­вой смо­лы, вяжу­щей исто­мы – чуть тро­нешь, и фан­та­зии слеп­ля­ют, скле­и­ва­ют веки – чуть тро­нешь: тяже­ле­ют кап­ли на гиб­ком смуг­лом ство­ли­ке…

Валяй­ся на спине, хва­лись при­снив­шим­ся кра­сав­чи­ком, в про­зрач­ный пото­лок оку­най колен­ки – там, в небес­ном озе­ре, плес­нёт­ся новая русал­ка: посе­лит­ся девоч­ка, полю­бив­шая блуж­дать ладо­шкой в поис­ках буду­щих сек­ре­тов…

Так и оста­лась, впих­нув пуза­тый рюк­за­чок под стол, застав­лен­ный вер­сталь­ной лабу­де­нью, гром­ко име­но­ван­ной «искус­ствен­ным интел­лек­том», – под стол, зава­лен­ный маке­та­ми чужих моно­гра­фий и сбор­ни­ков. Вла­дов, выду­мав реко­мен­да­тель­ные запис­ки, поклял­ся при­ис­кать для Кла­ры место. И выпро­во­дил. Как дого­ва­ри­ва­лись.

Солн­це лилось на зем­лю жид­ким желт­ком.

…меж­ду нами гово­ря, вре­ме­ни нет. Не то что­бы его не хва­та­ет на овла­де­ние жела­е­мой целью или желан­ны­ми – нет. Его попро­сту нет в при­ро­де. Есть исте­че­ние сол­неч­но­го све­та и изли­я­ния Духа; есть энер­гич­ность и вынос­ли­вость; есть мощь харак­те­ра и про­ни­ца­тель­ность инту­и­ции. Есть оду­шев­лён­ная ярость и неоду­шев­ля­е­мая ско­рость обра­ще­ния Зем­ли; есть потен­ци­ал, при­во­дя­щий в дви­же­ние систе­мы све­тил, и есть сово­куп­ность при­рож­дён­ных спо­соб­но­стей. Есть огром­ные рас­сто­я­ния, боль­шие доро­ги и высо­кие надеж­ды; есть вест­ни­ки, при­но­ся­щие ново­сти о шало­стях люби­мых и коз­нях отвер­жен­ных. Есть память. Вре­ме­ни – нет.
Есть ли смысл в бесе­дах с отра­же­ни­ем на дне чёр­ной кофей­ной круж­ки?

 её зелёное пламя

– Шихер­лис, люби его – и будешь счаст­ли­ва! – и губы, пре­рвав при­чуд­ли­вый танец, спо­ткну­лись о хруп­кую кром­ку бока­ла. Зоя любит янтар­ный, лучи­стый дур­ман: дур­ман мол­дав­ских насто­ек, сли­тый с сол­неч­ным, бле­щу­щим безу­мин­кой взгля­дом Вла­до­ва – и Зоя впи­ва­ет по кап­ле меч­ту: забыть­ся бы в слад­кой бес­сон­ни­це, про­пасть бы в про­пасть, в его стран­ные, чёр­ным шёл­ком тре­пе­щу­щие зрач­ки, и падать бы глуб­же, в уют­ную без­дну, где вкрад­чи­вый голос:

– Совсем рех­ну­лась, подру­га доро­гая? Кому ты шихер­лис жела­ешь?

Что-то Зоя и не сра­зу сооб­ра­зи­ла, что бы отве­тить, так толь­ко – на вся­кий слу­чай – выпа­ли­ла: «Веч­но ты, Лин­ка, всё опош­лишь!». Одни­ми гла­за­ми сме­ю­щий­ся Вла­дов взял­ся, как джентль­мен, разъ­яс­нить ситу­а­цию.

Ника­ких пош­ло­стей, что вы! Напро­тив, сплош­ное эстет­ство – без дека­дент­ских, впро­чем, вымо­ро­ков. Так что оказалось-то? Шихер­лис – её, кста­ти, как и хозяй­ку этой импро­ви­зи­ро­ван­ной вече­рин­ки, зовут Шэр­лин, или нет? Неваж­но, пусть хозяй­ка леле­ет кро­хот­ную гор­дость – это пер­со­наж филь­ма, да, дра­ма­ти­че­ский жен­ский образ, а вы что дума­ли? Муж её, есте­ствен­но, тоже Шихер­лис, даже не то что­бы есте­ствен­но, а вполне закон­но, то есть искус­ствен­но – «Ну не надо, Вла­дов, не надо ёрни­чать, пожа­луй­ста!». Тихие прось­бы все­гда уми­ро­тво­ря­ли Вла­до­ва и спе­лё­ны­ва­ли его, как мла­ден­ца. Он начи­нал даже как-то по-детски сиять – слов­но алмаз, впу­стив­ший в себя лучик све­та. Оттого-то, навер­ное, его и люби­ли цени­тель­ни­цы дра­го­цен­ных дико­ви­нок. Про­стое искус­ство быть дра­го­цен­ным… Впро­чем, толь­ко Вла­дов знал, чего сто­ит такая огран­ка.

Втайне от всех он счи­тал себя юве­ли­ром в том, что каса­лось сер­деч­ных при­вя­зан­но­стей. Все своё носил в себе, все свои инстру­мен­ты – про­ни­ца­тель­ность, веж­ли­вость, уме­ние взо­рвать­ся вовре­мя пото­ком острот и лави­ной шало­стей, и самую малую толи­ку утон­чён­ной жесто­ко­сти – что­бы изред­ка яко­бы невзна­чай оскор­бить­ся, стать холод­ным вели­че­ствен­ным обси­ди­а­ном, отвер­га­ю­щим кол­ко­сти и капри­зы тех, кто любит укра­шать свою жизнь неча­ян­ны­ми свя­зя­ми и пред­на­ме­рен­ны­ми изме­на­ми.

Да, он счи­тал себя юве­ли­ром в этом деле, и с тер­пе­ли­вым упрям­ством выис­ки­вал, чем зажечь ого­нёк в изу­мруд­ных гла­зах Зои. Какие-то вздор­ные кни­ги, чьи-то напы­щен­ные сти­хи, кем-то неспе­тые пес­ни – всё про­скаль­зы­ва­ло мимо её серд­ца, всё было неправ­дой, непра­виль­ным, не ста­но­ви­лось опра­вой для это­го само­род­ка, этой изба­ло­ван­ной лас­ка­ми зла­то­влас­ки. Сколь­ко это дли­лось? Сто трид­цать пять дней, кажет­ся, и Вла­дов уже начал робеть, ведь из заду­ман­но­го рисун­ка зата­ён­ных улы­бок, мно­го­обе­ща­ю­щих намё­ков и при­глу­шён­ных неж­но­стью жестов – из все­го это­го рисун­ка ни одна чёр­точ­ка не послу­жи­ла осно­ва­ни­ем узо­ра, о кото­ром меч­та­лось в бес­сон­ные пол­но­лу­ния.

Да, он уже начал отча­и­вать­ся и сомне­вать­ся в сво­ём мастер­стве, как одна­жды… Фильм. Про­сто кино­фильм. Про­сто десят­ки кило­мет­ров кино­плён­ки. Про­сто при­зрач­ный мир дья­воль­ски ковар­ных и анге­лич­но муд­рых. Там, само собой, стре­ля­ли, гна­лись, доби­ва­ли ране­ных и воз­вра­ща­ли с того све­та полу­мёрт­вых – а хруп­кая, бело­снеж­ная Шэр­лин Шихер­лис всё жда­ла домой с пере­стрел­ки сво­е­го шало­пая Кри­са, кро­шив­ше­го людей в костя­ную крош­ку за пару сотен тысяч дол­ла­ров.

И пья­ный Крис цело­вал в кази­но чьи-то изящ­ные ступ­ни.

И, очнув­шись, шеп­тал: «Дпя меня солн­це вста­ёт и захо­дит лишь с ней!».

И Шэр­лин, бело­снеж­ный цве­ток, пута­лась в чьих-то руках, в изви­вах хмель­но­го забы­тья.

И как бред жесто­ко­го похме­лья: упёр­ший­ся в спи­ну ствол, и жёст­кая речь: «Про­сто ука­жи на него, когда он при­дёт».

Тогда-то Вла­дов, гре­ясь в лучи­ках вне­зап­но­го оза­ре­ния, улыб­нул­ся: «Она отпу­стит его. Лишь бы с ним ниче­го не слу­чи­лось – до самой смер­ти». Зоя вздрог­ну­ла: «Как? Как ты мог дога­дать­ся? Отку­да ты зна­ешь меня?».

И что-то сокро­вен­ное уже лучи­лось, какой-то кро­хот­ный пыла­ю­щий сек­рет, обжи­га­ю­щий серд­це – в кро­ви, в тёп­лых вол­нах вни­зу живо­та, в искор­ках на кон­чи­ках паль­цев, и Крис, изра­нен­ный, добрав­шись до род­но­го окна, вли­вал улыб­ку в губы Шэр­лин, она? А что – она? «Это был не Крис». И ушёл от заса­ды, что­бы уже не вер­нуть­ся к смер­ти, канул в вос­хо­ды и зака­ты, а Зоя уже не скры­ва­ла зелё­ное пла­мя – дикую вспыш­ку – изу­мруд­ный взрыв: «Вла­дов, сего­дня я твоя Шихер­лис!». А Вла­дов, ещё не веря, вздра­ги­вая под искор­ка­ми при­кос­но­ве­ний, вос­хи­щён­но выдох­нул:

– Зна­ешь, мне цыган­ка нага­да­ла, что умру на пике стра­сти.

– Умрёшь?

– Умру.

– Умри.

И, преж­де чем во все её лун­ные впа­дин­ки хлы­нул сол­неч­ный ток, Зоя про­шеп­та­ла: «Пусть горит огнём твоя Шихер­лис!».

 тихий танец

Вла­дов – и упрё­ки? Это­го Зоя не мог­ла пред­ста­вить. Какие к дья­во­лу упрё­ки, когда Его Бар­ха­тей­шее Свет­лей­ше­ство изво­лит тан­це­вать? Он так и выпе­вал: «Мне стан­це­ва­лось». Или: «Мне влю­би­лось». Зоя при­твор­но сер­ди­лась: «Как это так? А я? Я – ни при чём?». Вла­дов, хму­рый ребё­нок, рас­цве­тал. Как не рас­цве­сти само­му, если видишь, как рас­кры­ва­ют­ся лилии?

Зоя рас­кры­ва­лась, и ока­зы­ва­лось, что в кув­шин­ке её души мир­но ужи­ва­лись золо­ти­стые свет­ляч­ки меч­та­ний и воро­ны похо­ро­нен­ных надежд, неуло­ви­мо воз­душ­ные ласточ­ки радо­сти и пла­ме­ни­стые дра­ко­ны гне­ва. Да, и дра­ко­ны гне­ва, и не толь­ко мир­но ужи­ва­лись, но и устра­и­ва­ли вре­ме­на­ми заво­ра­жи­ва­ю­щий танец. Вы виде­ли, как тан­цу­ют пти­цы души? Неуже­ли нет? Смот­ри­те – … Не види­те? Жаль. Вла­дов – видел. Видел сколь­зя­щие тени зата­ён­ных обид; видел всплес­ки вос­тор­гов и кру­же­ние при­чуд­ли­вых при­хо­тей; видел всё, почти всё. Ино­гда он меч­тал стать при­зра­ком и сле­до­вать за ней по шум­ным ули­цам и мало­люд­ным пере­ул­кам, что­бы вгля­ды­вать­ся в лица встреч­ных: кому улыб­ну­лась? чему уди­ви­лась? что ещё оста­лось скры­тым в бутон­чи­ке серд­ца, в сокро­вищ­ни­це Коро­ле­вы Лилий? Да, меч­тал стать при­зра­ком, вез­де­су­щим дыха­ни­ем – что­бы согреть навсе­гда её веч­но зяб­ну­щие паль­чи­ки…

В одно вет­ре­ное, хмель­ное вос­кре­се­нье он уви­дел, как сны запу­та­лись в её воло­сах. Вла­дов попы­тал­ся её оклик­нуть, но Зоя уже блуж­да­ла в при­зрач­ном хра­ме сокро­вен­ных жела­ний, и сквозь её улыб­ку лучи­лось сча­стье вос­хи­щён­но­го ребён­ка. А он не мог уснуть, он всё ещё вспо­ми­нал, как лепест­ка­ми роз сры­ва­лись поце­луи, и вдруг осме­лел, решил­ся, и начал совер­шать то запрет­ное, что… Что же он делал? Он и сам не смог бы ясно отве­тить. Да, Вла­дов не смог бы досто­вер­но объ­яс­нить, как он про­ни­кал в чужие сны. Не мог, не полу­ча­лось, не нахо­ди­лось под­хо­дя­щих слов – и, есте­ствен­но, никто не верил в его власть над сна­ми люби­мых.

Что самое обид­ное – после невнят­ных вла­дов­ских рас­ска­зов о кол­дов­стве его начи­на­ли счи­тать тихим сума­сшед­шим. Страш­нее же все­го были мыс­ли о том, что и Зоя видит в нём лишь наив­но­го меч­та­те­ля, нар­цис­сич­но­го дека­ден­та. А ведь всё полу­ча­лось у него вправ­ду, и вправ­ду про­сто – сна­ча­ла воз­ни­ка­ло лёг­кое пока­лы­ва­ние в кон­чи­ках паль­цев, потом сгуст­ки све­та сры­ва­лись кап­ля­ми, и вот он уже вскры­вал луча­ми оби­тель сно­ви­де­ний, там –… Вла­дов знал, что жен­щи­на – озе­ро, дна кото­ро­го не достиг­нет сия­ние самой яркой звез­ды.

И в этот раз, в это вос­кре­се­нье, как обыч­но, он начал певу­че, гор­тан­но выкли­кать пове­ле­ния тан­цу­ю­щим теням её души, но слов не было, зву­ков – не было. Мело­дия – была. Мело­дия, тяжё­лая, как сгу­сток кро­ви, исце­ля­ю­щая, как поце­луй, вол­ну­ю­щая, как вызов на поеди­нок, – мело­дия каса­ний: чуть дерз­ких, чуть власт­ных, обра­ща­ю­щих непо­кор­ную орли­цу в при­тих­шую гор­ли­цу, – луча­ща­я­ся мело­дия дви­же­ний, высвет­ля­ю­щая укром­ные тай­ни­ки души. Вла­дов выпе­вал­ся всем серд­цем, слов­но повто­рял­ся во вре­ме­ни, зано­во пере­жи­вал про­жи­тое – рас­цве­та­ю­щее утро, тро­пин­ку вдоль обры­ва, вдоль Тай­но­го пру­да, к тихой заво­ди, где озёр­ная про­синь слов­но густе­ла, скры­вая от жадно-любопытных глаз без­за­щит­ный сте­бель послед­ней водя­ной лилии, уже увя­да­ю­щей. Над зыб­ким покро­вом опав­шей лист­вы, под наве­сом бес­плот­ных, без­лист­вен­ных вет­вей ивня­ка она пока­чи­ва­лась – сума­тош­но, бес­по­ря­доч­но, – и гор­де­ли­вую белиз­ну лепест­ков жад­но сце­ло­вы­вал прон­зи­тель­но вою­щий ветер.

«Вла­дов, смот­ри! Она как я. Как моё послед­нее жела­ние. Веч­но живое и веч­но без­на­дёж­ное жела­ние – Солн­ца и Люб­ви! А позд­но – уже отцве­ла. Я пода­рю её тебе, Вла­дов, пода­рю своё завет­ное жела­ние», – и Зоя шаг­ну­ла по листвя­но­му ков­ру… Нико­гда по воде не ходи­ли жду­щие све­та и жаж­ду­щие мило­сти.

Не важ­но, чем Вла­дов ото­гре­вал вымок­шую Зою – креп­ки­ми напит­ка­ми или креп­ки­ми поце­лу­я­ми. Не важ­но было, при­зна­ет ли его Зоя кол­ду­ном, или нет. Что важ­но? Боль­но было слы­шать: «Что ж, я так и не пода­рю тебе свой цве­ток. Может, не судь­ба?». Пусть боль­но. Пусть боль­но вспо­ми­нать неча­ян­ные гру­сти. Всё рав­но Вла­дов уже осме­лел, и льёт мело­дию в Зоень­кин сон, и Зоя тан­цу­ет по озёр­ной про­си­ни, по небес­ной про­си­ни, и пусть цве­тёт эта лилия – несры­ва­е­мо, веч­но, – и пусть ждёт на бере­гу сумрач­ный кол­дун в бар­ха­ти­стом пла­ще, пусть ждёт, пока её не выне­сет к Солн­цу, ведь оно родит ей оже­ре­лье лилий, – и там, где-то над небом, уже за небом, там Зоя очну­лась, вос­хи­щён­ная ласточ­ка: «Что ты дела­ешь со мной? Ты что, вол­шеб­ник?». Что он мог отве­тить? «Мне стан­це­ва­лось». Зоя вспы­ли­ла: «С кем? А я? Поче­му без меня?» – и слов­но гнев­ный дра­кон вон­зил когот­ки в отво­рот ворот­ни­ка, и Вла­дов сно­ва вдох­нул её тан­цу­ю­щее пла­мя…

Никто ещё не при­зна­вал Вла­до­ва пове­ли­те­лем снов.

Девуш­ки, сбе­гав­шие от Вла­до­ва с завид­ной регу­ляр­но­стью, ста­но­ви­лись пси­хо­ло­га­ми либо паци­ент­ка­ми пси­хо­ло­гов. Вла­дов ста­но­вил­ся луч­шим из их вос­по­ми­на­ний – ярчай­шим, осле­пи­тель­ным, жгу­чим до боли и судо­рог. Такое поло­же­ние дел Вла­до­ва нисколь­ко не радо­ва­ло, толь­ко сме­ши­ло, но смех был злой. Зоя же… Что ещё вы хоти­те знать о Зое? В Зое был мир. Вот так вот. И даже – тан­цу­ю­щий мир. Вла­до­ву каза­лось: всё, чего он хочет – видеть, как по гла­ди неба тан­цу­ет гнев­ли­вая лилия, – и Вла­дов тихо улы­бал­ся, зная, что зав­тра он наде­нет свет­лей­шую рубаш­ку с отме­тин­ка­ми Зоень­ки­ных зубок.

 чистое отражение

У Вла­до­ва будет бле­стя­щее буду­щее. Никто нико­гда в этом не сомне­вал­ся. Твер­ди­ли на сот­ни голо­сов: «Слиш­ком умён, что­бы быть безыз­вест­ным». Вла­дов поправ­лял: «Слиш­ком умён, что­бы стать счаст­ли­вым», – и слов­но нава­жде­ние одо­ле­ва­ло: какая-то горечь ложи­лась на губы – слов­но нена­сыт­ная блед­ная немочь тяну­лась к поце­лую. Про­сти­те, какое буду­щее может быть у чело­ве­ка, шеп­чу­ще­го жен­щи­нам: «Смот­ри, как в рас­кры­тый зра­чок ночь бро­са­ет воро­ха сво­их лилий»? Ника­ко­го. Мне кажет­ся так. Но – все всё зна­ли о буду­щем Вла­до­ва. Кто знал о его насто­я­щем? Чем, по-вашему, он зани­мал­ся спро­со­нья? Счи­тал ком­пью­те­ры. Один – поря­док, проснул­ся дома! Три – чёрт, опять роди­мая редак­ция! Пять – мамоч­ка, всё ещё типо­гра­фия! Нет ком­пью­те­ров? Подоб­ные про­буж­де­ния вле­та­ли в копе­еч­ку – служ­бы под­дер­жа­ния поряд­ка неумо­ли­мы.

Сего­дня ком­пью­те­ров насчи­та­лось око­ло деся­ти тысяч. Вла­дов решил – глаз боль­ше вооб­ще не откры­вать, тем более, что их зали­ва­ло какой-то жгу­чей крас­ной густо­той…

Не ври­те, не был он исте­ри­ком. Шизо­фре­ни­ком? Кто вам ска­зал? Зоя? Нашли кому верить! Зое нель­зя верить. Зоей мож­но любо­вать­ся. Мож­но и нуж­но. Даже – необ­хо­ди­мо. Необ­хо­ди­мая всем, не обхо­ди­мая никем. Поче­му? Пото­му. Жела­ю­щим знать подроб­но­сти – обра­щай­тесь к спра­воч­ни­кам по пси­хо­ло­гии. Поче­му да поче­му! Где вы виде­ли муж­чи­ну, не жела­ю­ще­го овла­деть подат­ли­вой мяг­ко­стью? Где вы виде­ли муж­чи­ну, сно­ся­ще­го вызов дерз­кой строп­ти­во­сти? Неуже­ли виде­ли? Вам не повез­ло. Не тех вы виде­ли. Насто­я­щих муж­чин ищи­те воз­ле Зои. В этой пёст­рой стае Вла­дов хотел стать… Вожа­ком, что ли? Нет. Вот как раз в люб­ви к Зое ему не тре­бо­ва­лись после­до­ва­те­ли. Может, хоте­лось стать побе­ди­те­лем? О, кста­ти: её люби­мая пес­ня – «Побе­ди­тель полу­чит всё»… Вооб­ще, жен­щи­на, конеч­но – весь­ма опас­ная игруш­ка. И при­том необы­чай­но доро­гая. Вла­дов сцеп­лял зубы: «Я не наезд­ник и не ска­кун. Ни в каких состя­за­ни­ях участ­во­вать не соби­ра­юсь. В при­зах не нуж­да­юсь. В раз­вле­куш­ках тем более». Ну и, есте­ствен­но, сто­ял особ­ня­ком от тол­пы Зоень­ки­ных воз­ды­ха­те­лей, худю­щая мрач­ня­ти­на. Из-за все­гдаш­ней угрю­мо­сти Вла­до­ва подо­зре­ва­ли в тай­ной склон­но­сти к сажа­нию живых людей на колы.

Чело­ве­че­ское серд­це – дра­го­цен­ность, но никак не игруш­ка. В этом Вла­дов был уве­рен неру­ши­мо. Кем он хотел стать для Зои? Пове­ли­те­лем жела­ний и хра­ни­те­лем надежд. Это­го он хотел, в это он верил, и более того – так он веро­вал. «Вна­ча­ле было Сло­во, Сло­во было у Бога, и Сло­во было Бог, и есть Бог, и Бог есть Любовь», – так ему гово­ри­ли, мяг­ко журя и пыта­ясь наста­вить. «Вна­ча­ле была Власть, Власть была у Гос­по­да, и Власть была Гос­подь, и любуй­ся Власт­но­стью, и власт­вуй Любо­вью», – так он вос­ста­вал, и обыч­ни­ки шара­ха­лись от него, как пти­цы от мол­нии… Один. Вла­дов не боял­ся оди­но­че­ства, как и никто не боит­ся вер­ных дру­зей.

Ещё когда они под­ни­ма­ли тост за свою первую встре­чу, за пер­вые откро­ве­ния исто­мив­шей­ся кро­ви, Зоя, лука­во улы­ба­ясь, вымол­ви­ла: «Мне кажет­ся, наш роман в тво­ей жиз­ни будет самым эсте­тич­ным и глу­бо­ко­мыс­лен­ным, самым-самым из все­го, что с тобой было, из все­го, что с тобой будет», – и Вла­дов улыб­нул­ся, но это была улыб­ка… Раз­ве это была улыб­ка? Так дро­жат губы у при­го­во­рён­ных к оди­но­че­ству, и радость отшат­ну­лась от серд­ца, и он метал­ся меж стен сво­ей вдо­вьей квар­ти­ры, ломая кры­лья и ког­ти о камень, зная, что Зоя, озо­ло­чен­ная солн­цем Зоя – она не оста­нет­ся с ним навсе­гда.

Эсте­тизм? Ну-ну. Был фильм о люб­ви Шихер­лис к раз­гиль­дяю Кри­су; были Рах­ма­ни­нов и Ваг­нер, и Зоя, оглу­шён­ная «Лету­чим Гол­ланд­цем», тре­пе­та­ла в ладо­нях Вла­до­ва; были листы нетер­пе­ли­вых посла­ний, испи­сан­ные тороп­ли­вым почер­ком Вла­до­ва, явно захлеб­нув­ше­го­ся пол­но­лун­ным безу­ми­ем; всё это было и всё это иссяк­ло. Что оста­лось? Вла­дов, пустая постель – и ночь ника­ких таких лилий в его зра­чок не бро­са­ла, – лишь чёр­ная гуща лилась пря­мо в серд­це. А ведь было всё, и Зоя, зады­ха­ясь, сто­на­ла: «Мне хоро­шо…». Или: «Мне так хоро­шо…». Ино­гда: «Мне так хоро­шо с тобой…». Но что-то явно недо­го­ва­ри­ва­лось, не было каких-то ясных и вер­ных слов, о себе-то как раз Вла­дов ниче­го и не слы­шал, и слов­но поскаль­зы­вал­ся, и ушиб­лен­ное серд­це посте­пен­но пере­ста­ва­ло дове­рять. Ведь всё было ясно – её Вадим не ста­нет дол­го смот­реть сквозь паль­цы на «моло­дёж­ный пери­од», и Вла­дов не ста­нет отцом её детям – ведь он годит­ся им в бра­тья, и… и… и… Когда-то Вла­дов всхли­пы­вал от сча­стья. Теперь…

Как все­гда, они встре­ти­лись у пере­крёст­ка, где схлё­сты­ва­лись пото­ки веч­но куда-то опаз­ды­ва­ю­щих пре­сле­до­ва­те­лей Меч­ты. Да, оста­вал­ся послед­ний пере­крё­сток, послед­нее рас­пя­тие оди­но­ких дорог, оста­ва­лось толь­ко при­ча­стить­ся к послед­не­му ожи­да­нию – и всё, и будет белень­кий домик Клав­дии, и мож­но будет рух­нуть в колы­бель пол­но­лун­ных надежд… Выждав, пока схлы­нет вол­на неча­ян­ных согля­да­та­ев, они вме­сте шаг­ну­ли на уже зату­ха­ю­щий зелё­ный свет. «Слу­шай, по моим звон­кам ты мчишь­ся, как на пожар! Здо­ро­во, я люб­лю ско­рость», – так она пошу­ти­ла, но Дани­и­лу не ста­ло смеш­но – на ско­ро­сти тыся­ча чувств в мину­ту с серд­цем не шутят – у само­го поро­га улыб­ки он замер, выдох­нул: «Оста­но­вись! Остань­ся со мной! Оставь мне свой завет­ный цве­ток!». «Милый мой, все цве­ты увя­да­ют», – и Вла­до­ва понес­ло, он не мог уже оста­но­вить­ся, и так он выпа­лил: «Я нико­гда не был для тебя Живо­тво­ря­щим Солн­цем, да?». Зоя рас­те­ря­лась: «Но я же… Но мне же…», – а Владов-то нико­гда не оши­бал­ся, вот что! Зоя всё ещё про­дол­жа­ла что-то лепе­тать, а Вла­дов уже ухо­дил Кар­пат­ским буль­ва­ром от дома Лины, мимо Тай­но­го пру­да с зачах­шей лили­ей – обрат­но в заплё­ван­ный подъ­езд. У лиф­та скор­чи­лась девуш­ка в наруч­ни­ках. «Вы обру­чи­лись или вышли замуж?» – съяз­вил Вла­дов. Спо­ко­ен был? Был чист. Слов­но стрях­нул нава­жде­ние. Чист и све­тел, как све­жий пепел. Пока пере­оде­вал­ся, пока менял бар­ха­ти­стую «трой­ку» на лата­ные джин­сы и «косу­ху», решил, что хва­тит. Не бывать боль­ше ни пья­ня­ще­му сме­ху ваг­не­ров­ско­го «Гол­ланд­ца», ни отрезв­ля­ю­щим рыда­ни­ям рах­ма­ни­нов­ско­го роя­ля. Будет безыс­ку­ствен­ный, искрен­ний грандж, будет дикий и дерз­кий, гре­му­чий «Жем­чуж­ный шорох». Будет: «Если я: бес­печ­ный ездок – стань отра­же­ни­ем в зер­ка­ле зад­не­го вида». «Вот вам и весь эсте­тизм», – про­шеп­тал Вла­дов и коле­ни под­ко­си­лись. Дрях­лый мото­цикл впер­вые завёл­ся с пол-оборота.

Рань­ше пер­вых вздо­хов рас­свет­но­го вет­ра его вынес­ло на объ­езд­ную. Где-то меж уша­ми, в гро­мад­ном пустом купо­ле ещё жур­чал «Жем­чуж­ный шорох». Вла­дов попра­вил зер­ка­ло зад­не­го вида. Полю­бо­вал­ся отра­же­ни­ем – чисто. Без­упреч­ная чисто­та небес. Ни тебе тан­цу­ю­щих лилий, ни ярост­ных дра­ко­нов – ника­ких вам, батень­ка, Шихер­лис! Перед бли­жай­шим стол­бом нажал на газ. Ушёл вчи­стую.

Никто и не сомне­вал­ся, что у Вла­до­ва впе­ре­ди голо­во­кру­жи­тель­ное буду­щее.

сомнительное удовольствие

«Не может отка­зать себе в удо­воль­ствии», – поду­мал Вла­дов, когда рядом с ним при­сел на кор­точ­ки, удив­ля­ясь вла­дов­ской кро­ва­вине, пат­руль­ный.

«Не может отка­зать себе в удо­воль­ствии», – ухмыль­нул­ся Вла­дов, когда реани­ма­тор, сшив послед­нюю вла­дов­скую раз­ры­вин­ку, заво­пил: «Как новё­хонь­кий!».

«Вас, милоч­ка, я удо­вле­тво­рять не соби­ра­юсь», – озло­бил­ся Вла­дов, отшвыр­нув сидел­ку, настой­чи­во тряс­шую «уткой».

«А ты, тварь, вооб­ще насла­жда­ешь­ся!» – выпа­лил Вла­дов донель­зя моло­день­кой пси­хи­ат­ри­се.

– Чем же? – уди­ви­лась изне­жен­ная умнич­ка и разъ­ярён­ный Вла­дов при­тих, уба­ю­кан­ный её теку­чи­ми жеста­ми.

– Вла­стью над боль­ным чело­ве­ком, – нехо­тя бурк­нул Вла­дов. – Для вас боль­ные – как гли­на, из кото­рой вы лепи­те образ и подо­бие здо­ро­вья. Вы удо­вле­тво­ря­е­тесь вла­стью над осла­бев­ши­ми людь­ми.

– Что пло­хо­го в удо­воль­стви­ях? Или вы пред­по­чи­та­е­те стра­да­ния? – все­рьёз обес­по­ко­и­лась девоч­ка, и, без­за­щит­ная такая, сжа­лась, когда опра­вив­ший­ся, осме­лев­ший Вла­дов, сме­ясь, вте­кал сквозь её зра­чок в храм сомне­ний.

– Я пред­по­чи­таю обла­дать и быть обла­да­е­мым, – и Вла­дов начал… Что имел под серд­цем, тем и начал. – Я пред­по­чи­таю под­чи­нять­ся и вла­деть, но вся­кое вла­де­ние и вся­кая власть осно­ва­ны на ответ­ствен­но­сти, и на бес­по­кой­стве, и на забо­те, и на неж­но­сти даже. Никто ведь не хочет обла­дать нена­вист­ным, но все хотят того, что обо­жа­е­мо, чем любу­ешь­ся…

– Я вас выпи­сы­ваю, – сдав­лен­но писк­ну­ла Леноч­ка Нежи­на, все­гда вооб­ра­жав­шая себя веду­ньей, – вы совер­шен­но здо­ро­вы…

И дело о попыт­ке само­убий­ства тот­час же закры­лось. Неж­ным бельём.

«Не мог­ла отка­зать себе в удо­воль­ствии», – отчёт­ли­во про­из­но­сил Вла­дов, и: «Стой, остань­ся, стой же!» – захлё­бы­вал­ся кри­ком. Очнуть­ся было не слож­но. От пощёчины-то не очнуть­ся? Да брось­те!

Очнуть­ся было не слож­но. Слож­но было… «Забыть, забыть­ся, забыть, забыть­ся бы», – мел­ко сту­чал зуба­ми Вла­дов, заку­тав­шись в про­тёр­тый плед. Леноч­ка стре­ля­ла взгля­дом в Лари­су, спеш­но листа­ла стра­ни­цы кни­жищ. Страсть! страд! страх! – листоч­ки кор­чи­лись, строч­ки хле­ста­ли пет­ли­сты­ми нитя­ми, Леноч­ка пута­лась. «Нашла?» – Лари­са под­став­ля­ла ков­шик с пун­шем, Охтин: «Ниче­го, ниче­го, я вытру!» – раз­ли­вал пря­ную кипель. В ста­ка­ны тоже.

После этих гип­но­ти­че­ских сеан­сов, сеан­сов при­ну­ди­тель­но­го вос­по­ми­на­ния – после них было труд­но шеве­лить­ся, не то что думать. Прав­да, при­хо­ди­ла све­жесть. Дани­ил с удив­ле­ни­ем при­слу­ши­вал­ся к соб­ствен­но­му голо­су, чисто­му и звон­ко­му: «Ради чего я дол­жен вспо­ми­нать о том, чего лишил­ся?». «Что­бы сде­лать память ясной, а серд­це чистым, сво­бод­ным от заноз, что­бы рас­стать­ся со стра­да­ни­ем и стра­хом, порож­де­ни­я­ми стра­сти», – шуме­ли влаж­ные губы, и воло­сы твои, Лена, как две вол­ны, отле­та­ю­щие от мра­мор­но­го лба! «А ты, одна­ко, кол­ду­нья», – вос­хи­щён­но шеп­тал Охтин, рас­кры­тую ладонь вру­чая как пода­рок, полу­чая лёд. Леноч­ка мер­ца­ла сво­и­ми чёр­ны­ми звёз­да­ми в Лари­су. Кивок, поклон, спо­кой­ной ночи, и Леноч­ка поко­и­ла фар­фо­ро­вые щёч­ки на куколь­ной подуш­ке. Охтин метал­ся, не реша­ясь цело­вать. Кру­ги по спальне выво­ди­ли в кух­ню, к рас­кры­то­му окну и съё­жив­шей­ся тени. «Не спит­ся, князь?» – выпрям­ля­лась Лари­са, а Охтин, ссу­ту­лив­шись: «Не назы­вай­те меня кня­зем. Нет у меня ника­кой родо­слов­ной. Дра­ко­нит – это не дина­стия. Дра­ко­нит – это ски­та­лец, блуж­да­ю­щий в сумер­ках, меж­ду све­том и тьмой». «Дело не в родо­слов­ной», – взды­ха­ла Лари­са. – «Чем ты на самом деле вла­де­ешь? Что ты можешь? Что у тебя есть цен­но­го? Власт­ность, вли­я­ние… Надо ведь вопло­щать свои спо­соб­но­сти в жизнь…» – а город уже угас, и ни еди­ной свет­лин­ки не ластит­ся к зрач­кам, и ни еди­ная огнё­воч­ка не спля­са­ла в серд­це, и толь­ко голос плы­вёт по вол­нам тьмы: «Про­сто я как принц в изгна­нии. Я вла­дею толь­ко сво­им серд­цем, сво­им разу­мом, сво­ей памя­тью». «Да уж», – зяб­ко ёжи­лась мать-одиночка, – «ни наслед­ства, ни соб­ствен­но­сти, одно лишь само­об­ла­да­ние… Таким богат­ством даже невоз­мож­но поде­лить­ся». «А поче­му я дол­жен делить­ся сво­им серд­цем?» – вспы­хи­вал Дани­ил, и вспы­хи­вал свет, и Лена не мог­ла раз­нять… Кого? Леноч­ка так и не мог­ла понять, что не поде­ли­ли вдо­вец и вдо­ва.

Но это будет ночью, а сей­час мож­но напи­ты­вать­ся пун­шем, и мож­но раз­гля­ды­вать над­пи­си на сте­нах: «Есть Бог, и Бог есть Любовь», «Соде­ян­ное во имя Люб­ви не мораль­но, но рели­ги­оз­но», – и что-то ещё, но Вла­дов вдруг обжёг­ся, огля­дел двух широ­ко­бёд­рок: «Так что вы ска­же­те? Как мне эту ведь­му рыжую забыть? Что мне делать?». «Нель­зя под­да­вать­ся при­зра­кам. И вооб­ще, все при­зра­ки рож­да­ют­ся из тво­е­го вооб­ра­же­ния, так что», – и Вла­дов отра­жал­ся в льди­стых Леноч­ки­ных бел­ках, и бесе­до­вал со сво­им отра­же­ни­ем. «Исти­на в люб­ви», – свер­ка­ла Леноч­ка кри­стал­ли­ка­ми зубок. «Нико­гда не ищут исти­ны, но все­гда – союз­ни­ков в борь­бе за пра­во рода стать вожа­тым сопле­мен­ни­ков, и воля оди­но­ко­го – стать родо­на­чаль­ни­ком дру­жи­ны», – отче­ка­ни­вал Дани­ил. «Твой дед Вла­ди­слав тобой бы гор­дил­ся», – так шеп­та­ла вос­хи­щён­ная тем­но­глаз­ка, и: «Да, я пря­мо про­рок. Из малых, прав­да. Нихт зер кляйне, но всё же», – так тем­нел Дани­ил…

…это зву­чит кра­си­во, да: «болен любо­вью». И они пыта­ют­ся меня выле­чить, пред­став­ля­ешь? Каж­дый раз всё про­жи­ва­ет­ся зано­во. Лена про­из­но­сит какие-то стран­ные сло­ва – и вклю­ча­ет­ся та жизнь, тот мир, мир с Ней. Я кру­жусь в тан­це по име­ни Зоя и не вижу при­чин мешать дири­жё­ру. Но в мело­дию валь­са вры­ва­ет­ся лязг и скре­жет, и вот уже белый пото­лок, белые сте­ны, гряз­ные бин­ты. Она шеп­чет мне в память: «Мог бы подо­ждать чуть-чуть. Немно­го ожи­да­ния – и я бы реши­ла, быть ли мне с тобой. Но ты хочешь жить так, как ты хочешь, и толь­ко так. Толь­ко твои чув­ства, толь­ко твои мыс­ли о том, что пра­виль­но, что жиз­нен­но важ­но. Ты не хотел отречь­ся от сво­ей люб­ви? От сво­ей гор­ды­ни. От сво­ей дет­ской меч­ты. Ты твер­дишь о чув­стве вла­сти? Ты не смог быть коро­лём сво­их жела­ний. Твои под­дан­ные выну­ди­ли тебя к само­убий­ству. Как ты, такой, рас­счи­ты­вал управ­лять нашей общей судь­бой? Не тре­вожь меня боль­ше». И Её голо­са не ста­ло. Оста­лось забин­то­ван­ное серд­це. Остал­ся ворох лилий в изго­ло­вье посте­ли.
Если любовь – это ключ к тай­нам серд­ца, то это и пароль в мир без­рас­суд­ства, в цар­ство безу­мия. Это ключ к две­рям смер­ти.

 тёмные строки

Сле­ду­ет при­знать несколь­ко азбуч­ных истин.
Исти­на минус один. Ты рож­дён пото­му, что роди­те­ли сочли необ­хо­ди­мым и неиз­беж­ным твоё рож­де­ние, пото­му что роди­те­ли воз­ла­га­ли на твоё рож­де­ние свои надеж­ды и свои ожи­да­ния.
Исти­на номер ноль. В жиз­ни, в тво­ей жиз­ни и жиз­ни окру­жа­ю­щих тебя людей, нет ника­ко­го от рож­де­ния при­су­ще­го смыс­ла, кро­ме смыс­ла ожи­да­ний тво­их роди­те­лей. Есть лишь очер­та­ния, намет­ки, кон­ту­ры – бере­га воз­мож­но­стей, спо­соб­но­стей, талан­тов – в пре­де­лах это­го рус­ла ты можешь дви­гать­ся, обре­тая уме­ния, совер­шая осмыс­лен­ное – осмыс­лен­ное, в худ­шем слу­чае, тобою и более никем.
Исти­на номер один. Никто нико­му не нужен таким, каков он есть. Каж­дый обла­да­ет набо­ром отли­чи­тель­ных качеств – палит­рой, гам­мой, спек­тром. Окру­жа­ю­щим нуж­ны лишь части тво­ей души, кру­пи­цы, крас­ки, ноты – те, в кото­рых они нуж­да­ют­ся, кото­рых не хва­та­ет им самим. Весь, цели­ком – ты не нужен ров­ным счё­том нико­му.
Исти­на номер два. Каче­ства тво­ей души – это наи­бо­лее силь­ные жела­ния, гос­под­ству­ю­щие, и ослаб­лен­ные, зату­шё­ван­ные, затем­нён­ные, тене­вые. Поми­мо жела­ний, ты обла­да­ешь спо­соб­но­стя­ми к осу­ществ­ле­нию жела­ний, гос­под­ству­ю­щих и тене­вых. Чем боль­ше сил ты тра­тишь для насы­ще­ния гос­под­ству­ю­ще­го, пре­об­ла­да­ю­ще­го, тем силь­нее голо­да­ет обез­до­лен­ная тень, тем креп­че иллю­зия, что тебе пора насы­тить этот голод, тем силь­нее соблазн свер­нуть с ясно­го пути в туман грёз.
Исти­на номер три. Если обру­ча­ешь­ся коль­цом смыс­ла, если гото­вишь­ся все свои силы вло­жить в пре­об­ла­да­ю­щие части души, если готов лететь лучом – будь готов лететь в окру­же­нии сов, тяну­щих к зем­ле, жаж­ду­щих отнять добы­чу – будь готов к сосед­ству веч­но голод­ной тьмы.

Если ты выучишь эту азбу­ку, ты смо­жешь про­честь Минус Кни­гу. Тогда ты дашь ответ на вопрос – чего ты так жад­но ждёшь от люби­мых? Ты ли ждёшь? Или твоя тень? И так ли свет­лы эти ожи­да­ния? Если ты ждёшь ярко­го све­та – раз­ве ты не сама тьма?
Мне кажет­ся – когда я пере­вер­ну послед­ний лист Минус Кни­ги, мне оста­нет­ся сде­лать один-единственный шаг в глу­би­ну Её души, в чашеч­ку свет­ло­го цвет­ка. Отец отцов, весь Род, и Отец Рода – ждут Её цве­ту­щее пла­мя, что­бы влить­ся, избыть­ся, что­бы сбыть­ся вновь – что­бы шество­вать сквозь вре­мя, меняя обли­ки, что­бы раз­лить­ся по миру морем – одним-единственным все­мир­ным родом, не встре­ча­ю­щим на пути чужа­ков…

Кла­ра вос­хи­щён­но огля­ды­ва­ет смолк­ше­го Дани­и­ла:

– И это вы дума­е­те от люб­ви к Ней?

– Он, он, – бур­чит Милош, шир­кая вил­кой в чёр­ной тарел­ке. – Дума­ет он, пишет его брат, а читаю я.

Кла­ра хму­рит­ся, вгля­ды­ва­ясь, как Милош раз­жё­вы­ва­ет жар­кое. Кла­ра блед­не­ет, всмат­ри­ва­ясь, как Вла­дов вгла­ты­ва­ет кро­ва­вые струй­ки вина. Кла­ра, зардев­шись:

– С ваши­ми уша­ми миром пра­вить!

Если Бор­ко хохо­чет – вызы­вай­те «Ско­рую». Или заши­вай­те уши. Ина­че эпи­де­мия хохо­та опу­сто­шит горо­док, и без того не часто посе­ща­е­мый пло­до­ви­ты­ми зна­ме­ни­то­стя­ми. Смех – един­ствен­но при­ят­ная зара­за.

Сме­хо­вин­ки пылят­ся шипе­ньем шам­пан­ско­го и лопа­ют­ся пуг­ли­во. Даже скрип­ки, и те, каш­ля­нув, смыч­ка­ми вяз­нут в тишине. Если девуш­ка сме­ёт­ся – зави­дуй­те, сколь­ко вле­зет. Если девуш­ка пла­чет – что вы пяли­тесь? Вот так. Носы в тарел­ки! Выню­хи­вать смач­ные охтин­ки.

У Кла­ры улыб­ка роб­ко мечет­ся чай­кой, взле­та­ет сквозь тяжё­лые, том­ные кап­ли. Вот-вот, и захлеб­нёт­ся горе­чью:

– Я забы­ла. Вы вла­сто­лю­би­вый. Меня учи­ли, как пони­мать, а я забы­ла.

– Милош, не валяй­ся на полу. Кла­роч­ка, кто тебя это­му учил?

Как мож­но эти пле­чи остав­лять без пла­щя­ниц? Как мож­но эти паль­цы, это вею­щее у вис­ка, наве­яв­шее раду­гу сле­зи­нок, как мож­но это не упря­тать в уют­ные мехо­вуш­ки? Ведь смёрз­нет­ся, засты­нет непри­ступ­ным гор­де­цом. Кла­ра, отта­яв капе­лью, обна­жи­ла карие про­та­лин­ки: «Лари­са Нежи­на».

Скво­зит. Как скво­зит! При­крой­те окна. Пона­пус­ка­ли кро­во­со­сов! Милош мечет­ся в тарел­ках. Милош обо­жа­ет жар­кое. Мило­шу при­ят­но рас­про­бо­вать каж­дое воло­кон­це, каж­дую про­до­лин­ку, каж­дую кро­ва­вин­ку мол­дав­ских насто­ек впи­тать. Учи­ли её! Впро­чем, если уче­ник не понял пре­по­дан­но­го уро­ка – его ли это вина? И если тебя учат искус­ству рядить­ся в одеж­ды все­знай­ства… Любит Милош вты­кать ножи в живых людей? Вряд ли. Он любит рас­ку­ри­вать сигар­ку «Кафе Крем». Всё это – так, смут­ки. Дым­ча­тые пет­ли. Затяж­ки оби­док. Про­мчи­тесь сквозь ночь, оку­ни­тесь в зарю. Ахни­те в дождь, слег­ка рас­по­яшь­тесь. Не стис­ки­вай­те зубы, Дани­ил Андре­евич. И вот чего:

– Что, при­пёр­ла, нако­нец, пусто­та? Такая пусто­та! Ты уже до кра­ёв любо­вью сво­ей пере­пол­нил­ся, а вокруг тебя пусто. Излить­ся не во что. Не в кого Дух свой излить. Все хотят собой что-то напол­нить и запол­нить, запо­ло­нить всё и всех без остат­ка. Каж­дый ищет в дру­гом чело­ве­ке пустот, дырок и норок, и чтоб они были тёп­лень­ки­ми и уют­ны­ми. Что­бы повсю­ду свои щупаль­ца рас­пу­стить. И вот копо­шат­ся, вот копо­шат­ся! Я? Покоя хочу. Хочу все свои щупаль­ца назад втя­нуть. Что­бы пере­пол­нить­ся. Ну, хоть бы и так – насла­ждать­ся соб­ствен­ным соком. Кто нар­цисс? Сам ты настур­ция! У тебя самого-то лилии куда там пада­ют? В зра­чок, вот имен­но! Пото­му что ты пустой. И ты пустая. Пустая и уют­ная. Поэто­му при­вле­ка­тель­ная и обо­льсти­тель­ная. Дани­ил Андре­евич, ты куда? О смыс­ле жиз­ни там поду­май. Желаю облег­че­ния. Ещё хоть раз напом­нишь ему о Нежи­ных – всех тво­их учи­те­лей пере­ве­шаю, уче­ни­ца чёр­то­ва.

Милош дово­лен. Милош сыт по гор­ло. Мило­ша в живот не бить. Милош дово­лен – девоч­ка вспы­ли­ла, рвёт­ся из рук, полы­ха­ет пав­лин­кой. Пра­виль­но. Хва­тит тума­нить­ся. Луч­ше свер­кай зуб­ка­ми:

– Я сама решу, о чём вспо­ми­нать. Пусти руку!

Бока­лы – звон­кие склян­ки. Отча­ли­ва­ем. Пусть штор­мит.

…ночь: нена­сыт­ный палач – пока не выпы­та­ет сны, не вдох­нёшь коноп­ля­ных зар­ниц – дым­ча­тых, узор­ча­тых зар­ниц. Ночь, нена­сыт­ный палач, всё выужи­ва­ет, высу­жи­ва­ет, судей­ской ман­ти­ей скры­ва­ет зер­ка­ла: «Недо­сто­ин, раз и навсе­гда!». Недо­сто­ин осве­тить­ся раз и навсе­гда.
В сны всмат­ри­ва­ешь­ся как в зер­ка­ло, и если бы меня воз­му­щал раз­дор теней, если бы меня сму­ща­ло сми­ре­ние анге­лов! Я разъ­ярён явью. В сны всмат­ри­ва­ешь­ся как в зер­ка­ло: бес­по­щад­ное, откро­вен­ное – его бы вдре­без­ги раз­брыз­гать лос­кут­ка­ми оскол­ков! Хва­тит любо­вать­ся – эка­кий соблаз­ни­тель­ный само­до­во­лец!
Дожи­дай­тесь! Я не буду спать. Пока я сплю, вы лан­це­том луны вжив­ля­е­те мне ста­рость.

Я не буду спать. Я буду гулять с наив­ной поклон­ни­цей. Вдоль буль­ва­ра, попе­рёк буль­ва­ра. Вскачь и впрыть. На Кар­пат­ском, конеч­но. У Тех, Кого Ждут. Где ещё у нас мож­но деву­шек выгу­ли­вать?

На Кар­пат­ском не быва­ет драк, на Кар­пат­ском нечем пожи­вить­ся поли­ца­ям. На Кар­пат­ском неко­му буя­нить с тех пор, как у Мило­ша кого-то ждут. Милош не верит в закон, в поря­док, под­креп­лён­ный сло­вом – Милош верит в поря­док ножа и пули. Но моя пуля, пуля для меня, ещё не роди­лась, мне мож­но встать под любым фона­рём, рас­хо­хо­тав­шись во всю дурь, плю­нуть в жел­туш­ный зра­чок луны, да, оска­лить­ся зве­ри­но:

– Если Лари­са ста­нет рас­про­стра­нять­ся о том, что я все­го лишь влюб­лён в при­зрак, в соб­ствен­ную белую горяч­ку – не верь. Выби­рай, кому дове­рять.

Милош мор­щит­ся, и, скрип­нув зуба­ми, мелет:

– Дани­ил Андре­евич, Данюш­ка, гово­рю тебе: Любовь – это празд­ник, жизнь – это буд­ни. Нет, мож­но, конеч­но, верить в празд­ник, кото­рый все­гда с тобой, но вот потом-то что будет? Похме­лье? А оно насту­пит, обя­за­тель­но насту­пит! Пото­му что любовь – это опья­не­ние, опья­не­ние вос­тор­гом и вос­хи­ще­ни­ем. Тебе не кажет­ся, что пора уже и про­трез­веть?

У Кла­ры стай­ки рес­ниц непо­нят­ли­во мечут­ся.

– Милош, я обе­щал не ныть? Так я и не ною!

– Тогда я счаст­лив! – Милош, мель­ни­ца сме­ха, с лопа­тищ ладо­ней сып­лет про­ща­ния. И Кла­ра, лодочкой-ладошкой плес­нув, вплы­ва­ет хруп­кой щепоч­кой в говор­ли­вую тол­пу.

Где празд­ник, за кото­рый запла­че­но рож­де­ни­ем?

праздник, который всегда ты

– Мне в своё вре­мя понра­вил­ся Хэмин­гу­эй. Осо­бен­но «Празд­ник, кото­рый все­гда с тобой».

– Во-первых, не «в том вре­ме­ни», а «в том воз­расте», а во-вторых, что там может нра­вить­ся? Я думал, он имел в виду любовь, любовь как чув­ство и как дей­ствие. Ока­за­лось – он имел в виду Париж. Про­сто город. Если в горо­де нет люби­мых людей – что празд­но­вать?

– Умно. Но при этом… Какой ты глу­пый! Париж – место люб­ви. Город, создан­ный для люб­ви. Пред­ставь себе – город, в кото­рый съез­жа­ют­ся влюб­лён­ные со все­го све­та! Кар­на­вал Люб­ви! Такое может слу­чить­ся толь­ко в Пари­же.

– И толь­ко в Пари­же мог­ла слу­чить­ся Вар­фо­ло­ме­ев­ская ночь. Собрать всех влюб­лён­ных в одну точ­ку зем­но­го шара? Мило! Они пере­ре­жут друг дру­га. За пра­во пода­рить сво­ей люби­мой луч­ший цве­ток. За пра­во при­ве­сти её в луч­ший отель. За пра­во уго­стить её луч­шим из вин. Вот так. А ты гово­ришь: «Про­щай, ору­жие!», «Про­щай, ору­жие!». И вооб­ще – пред­ставь оди­ноч­ку на Кар­на­ва­ле Люб­ви.

– Толь­ко не надо! Не надо вот этих мес­си­ан­ских шту­чек. Опять нач­нёшь: «Собор­ность, все­лен­ское брат­ство!». Ты умный. Я знаю. Я убе­ди­лась. Толь­ко ты вовсе не пра­вед­ник. Ты поро­чен. Донель­зя поро­чен. Дья­во­лё­нок! Все дья­во­лы с тобой! Не смей! И здесь не смей! Там тоже не смей! Ммм… Ещё не смей! И ещё…

«Так мало празд­ни­ков», – взды­ха­ла Мари­на, – «ты жмот, Дань­ка», – и отво­ра­чи­ва­лась к стен­ке. – «Тебе так труд­но потра­тить­ся? Прий­ти с рабо­ты порань­ше, купить вина, кон­фет, гази­ров­ки для сво­ей малень­кой Маруш­ки, что­бы пузы­ри­ки, мно­го пузы­ри­ков! Немно­го потра­тить­ся и в гости. Это так труд­но? Ты слы­шишь? Ты меня слу­ша­ешь?».

Вла­дов вздрог­нул. На шат­ком сту­ле воз­ле рас­ки­ну­то­го дива­на лежа­ли ещё ни разу не сми­нав­ши­е­ся в коле­нях джин­сы песоч­но­го цве­та, и белень­кие носоч­ки, и рас­кры­тая короб­ка с беже­вы­ми зам­ше­вы­ми туфель­ка­ми, и про­зрач­ный пакет с бело­снеж­ной водо­лаз­кой, и на спин­ку сту­ла набро­ше­на курт­ка из лай­ки, и где-то в паке­тах, бро­шен­ных у вешал­ки, есть корич­не­вая бере­точ­ка, и что ещё? «Мне вправ­ду идёт?» – кру­ти­лась Мари­на воз­ле огром­но­го зер­ка­ла посре­ди рас­сту­пив­шей­ся тол­пы, и Вла­дов, оттес­нив льсти­вых тор­го­вок: «Секс-террористочка!» – обхва­ты­вал за пле­чи. – «Жена секс-террориста!». В част­ном авто­бу­се, тес­ном и тряс­ком, почти с потол­ка навис кор­шу­ном: «Орла­ноч­ка!» – и Маруш­ка цело­ва­ла ост­ро­уз­кую кисть: «Ты забот­ли­вый мой!»… Вла­дов при­смот­рел­ся к стоп­ке поку­пок. Да, ремень, ещё ремень, корич­не­вый ремень с застёжкой-когтем. Опять уста­вил­ся на мони­тор и опять доба­вил линию:

– Как дума­ешь – кра­си­во полу­ча­ет­ся?

В запястье вон­зи­лись ногот­ки.

– Я твою бан­ду­ру вышвыр­ну с бал­ко­на!

Вла­дов клёк­нул кноп­ка­ми кла­ви­а­ту­ры:

– Как толь­ко закон­чу – рас­ка­лы­вай и кидай. Как толь­ко, так сра­зу.

Рас­пах­ну­лись паке­ты, про­хру­стел пар­кет, отмы­чал комод, про­зве­не­ли день­ги.

Вла­дов смах­нул пепел с коле­на. Шта­но­ва­тая чер­ни­на раз­махри­лась седи­ной.

– «Вла­дов» и «Сла­вия» я уже закон­чил. Ещё отри­со­вать «Дове­рие». И ещё сто пять­де­сят стра­ниц с бук­ви­ца­ми и виньет­ка­ми.

Завы­ли пет­ли и в спи­ну потя­ну­ло сквоз­ня­ком. Вла­дов загля­нул в пустую круж­ку, про­гу­дел:

– Мне холод­но. Не дер­жи дверь откры­той. Мно­го не пей. Не допозд­на.

На смя­тую про­стынь упал кусо­чек шту­ка­тур­ки.

– Вре­ме­ни нет, милая.

– Как это так? Жизнь про­тя­ну­та во вре­ме­ни.

– Да. Жизнь про­тя­ну­та в хлёст­кий ремень, и Смерть пра­вит на нём свой нож. Но что из это­го?

– Хва­тит о смер­ти! Смерть, кре­сты, мона­сты­ри, хва­тит!

– Ты посто­ян­но вспо­ми­на­ешь о вре­ме­ни, но не хочешь пом­нить о смер­ти. Стран­но.

– Ничуть! Ничуть не стран­но. Если уж remember, то о том, что forever и together. Несчаст­ный англий­ский! Три сло­ва сто­я­щих! Осталь­ные – квак и карк.

– Нет ника­ко­го вре­ме­ни. Есть коли­че­ство сле­ду­ю­щих друг за дру­гом собы­тий, есть впе­чат­ле­ния и пере­жи­ва­ние собы­тий, есть цен­ность пере­жи­ва­ний, есть сте­пень впе­чат­ли­тель­но­сти, а вре­ме­ни – нет.

– Как это нет?

– Сколь­ко мы зна­ко­мы?

Мы при­се­ли на эту лавоч­ку, что­бы выку­рить по сига­ре­те, и так не разу не поце­ло­ва­лись, хотя ску­ри­ли уже всю пач­ку. А такой ведь был вечер! Я в белой рубаш­ке с хру­стя­щим ворот­ни­ком, нет, гал­сту­ков не выно­шу! Ещё чего! Бле­стя­щую удав­ку на мою-то шею! И креп­кий кожа­ный ремень, скри­пя­щий под тво­им мизин­чи­ком, и лако­вые туфли – в них мож­но отра­жать­ся, зача­ро­ван­но сле­дя за чёр­ным двой­ни­ком, – и чёр­ный же костюм, бес­про­свет­ной чер­но­ты, с вне­зап­ным пере­ли­вом бар­ха­ти­нок, и, как все­гда, зме­ё­ныш, обви­ва­ю­щий мне паль­цы, замер­ший над чашеч­кой цвет­ка. Без это­го наря­да Моя Блед­ность была бы напрас­ной. А так – Коло­сов вско­чил: «Что слу­чи­лось? У тебя тра­ур? Или три­умф?». Ещё не знаю, но Зоя ахну­ла: «Чёр­ный! Чер­ней­ший! И алма­зы вме­сто глаз!». А как не быть блед­ным, если вслед за Зоей бежит зелё­ная шел­ко­вая вол­на, а из рыже­го пожа­ра, лижу­ще­го щёки, выпла­вил­ся лёг­кий лебедь с мала­хи­то­вым солн­цем в клю­ве… Вечер слав­ный! На сто­лах ты, прав­да, не тан­це­ва­ла, но как бы мы смот­ре­лись валь­си­ру­ю­щи­ми сре­ди бока­лов?

Повсю­ду белые ручьи, всю­ду лёг­кие кап­ли. Капель­ки сме­ши­нок в угол­ках тво­их глаз. Капель­ки кро­ви в угол­ках губ ни разу не коль­цо­ван­ной девуш­ки, слу­чай­но вле­тев­шей в наш решёт­ча­тый кори­дор и оне­мев­шей – блед­ная ста­туя вне полы­ха­ния тан­ца, тан­це­ва­ния спо­ло­хов. Да, лицо ста­туи – три отча­я­ния, три ока­ме­нев­ших «о», три про­ва­ла – рот и чёр­ные глаз­ни­цы: «Поче­му не со мной?». Капель­ки сереб­ра сере­жек, сте­ка­ю­щие по моим кистям – ты отхлы­ну­ла от меня, тебя под­хва­ты­ва­ет Коло­сов, как мож­но! Ведь ты тро­стин­ка, ты же флей­та, я так боял­ся тебя рас­стро­ить, а с тобой уже топ­туж­ный, добродушно-бородушный, бородушно-мужный Плак­син! И всю­ду кап­ли, всю­ду белые кап­ли, всю­ду белый сок назре­ва­ет в стеб­лях, и скри­пят клы­ки. Я уже уро­нил один стул Коло­со­ву под шаг, и он, спо­хва­тив­шись во весь рост, что-то сооб­ра­зил и решил пока Зою забыть. Маг­ни­то­фон всё: «Орк! Орк!» – всё никак не отмо­та­ет, Зоя сно­ва хочет объ­явить любовь награ­дой, «Побе­ди­тель полу­чит всё», побе­ди­те­ли все­гда полу­ча­ют всё, и я уже про­нёс три ста­ка­на мимо рта, и за нас! И теперь! И сей­час! И сей­час у блед­но­го Алек­са под белё­сы­ми века­ми белый сон. Всю­ду стеб­ли бре­дят стать ство­ла­ми. Рыжее пла­мя плы­вёт меж­ду крон – меж пепель­ных, каш­та­но­вых, тро­ну­тых ине­ем. Я – оди­но­кий ясень, меч­та­ю­щий сго­реть, Зоя запу­та­лась в моих вет­вях, и тихий щебет: «Попро­бу­ешь меня сего­дня? Жди. Я позо­ву». И серд­це понес­лось по чёр­ным пере­ул­кам, в чёр­ные чащи, на чёр­ный луг, где белый ста­рик, дед Вла­ди­слав, задум­чи­во раз­ми­на­ет в паль­цах лепест­ки беле­ны, вды­ха­ет – и хохо­чу­щее пла­мя уда­ря­ет в луго­вое пере­пе­вье, в гомон чащ, в люд­ные пере­ул­ки, в опу­стев­шую высот­ку, где по пер­во­му эта­жу вызва­ни­ва­ют каб­луч­ки капель, в утро­бу лиф­та пря­чет­ся зыб­кая зелё­ная тень, а Вла­дов лест­ни­цей взле­та­ет, и вот оно, без­дон­ное небо, и лёг­кие кап­ли повсю­ду, и пла­тье взви­ва­ет­ся, паль­цы роня­ют кап­ли на влаж­ную кожу, я огнен­ное море, я воз­вра­ща­юсь вспять, в рож­да­ю­щую дель­ту, и звёз­ды моро­сят зве­ня­щей пеле­ной. Лёг­кая капель по жар­кой талии, я здесь, я здесь, дотя­нись одни­ми поду­шеч­ка­ми паль­цев, я начи­на­юсь здесь, ты вывер­ну­лась лисич­кой: «Не могу так! Воз­вра­ща­ем­ся! Быст­ро!»…

Всё как все­гда, все празд­ни­ки про­хо­дят, про­но­сит­ся шквал весе­ли­нок – усто­яв­шие на ногах уби­ра­ют ошмёт­ки весе­лья. Кого-то от празд­нич­ной ска­тер­ти отпра­вят в сми­ри­тель­ную про­стынь, кого-то от празд­нич­но­го сто­ла уве­дут любить, уве­дут в празд­нич­ную постель. «Любить?» – пере­спро­си­ла Зоя, и, кое-как сглот­нув жид­кий огне­ток, попра­ви­ла: «Тра­хать». Охтин поперх­нул­ся. У Зои гла­за зелё­ные, злые, нозд­ри взду­ва­ют­ся, струй­ки дыма отстре­ли­ва­ют­ся мимо губ, зуб­ки отзва­ни­ва­ют зло­ра­дин­ки: «Ты меня сей­час навер­ху что? Что делал? Любил? Тра­хал. Баналь­но и бес­пар­дон­но. Тра­хал».

Данил­ка раз­бил коле­но. На губах – кро­ва­вая про­рва. Во лбу – набат. «Кто кол­дун – Влад? И ты – внук Вла­дов? Бля­дов!» – и хох-хах-дрызг-визг! Вет­ки рук отсох­ли, и Данил­ка ябло­ком сорвал­ся в ноги. Тот­час бока набух­ли. Сок потёк. Веки скле­и­ло. «Охтин! Эй, пар­ня­га! Охтин, очнись! С кем был?». В пустом купо­ле влево-вправо забол­тал­ся флю­гер. «Как – один? Поче­му тебя бро­си­ли? Совсем один? Все­гда один?». В глу­бо­кий коло­дец заны­рял клю­вом коло­дез­ный журавль. «То есть вы дове­ря­е­те мне отнять надеж­ду? Мне – отнять у Мари­ны Алек­сан­дров­ны надеж­ду? Раз­вод и толь­ко раз­вод?». «Зип­по» – звонк! «А как же вы? Вы же не смо­же­те без­бо­лез­нен­но общать­ся с женщ», – и хруст­ну­ли под кула­ком очки… Охтин сглот­нул комок и выда­вил: «Любил. И буду любить». Зоя огля­ну­лась, ски­ну­ла со сто­ла в пакет бутыл­ку, пач­ку, огля­ну­лась, губы дрог­ну­ли, огля­ну­лась, дрог­ну­ли, лоп­ну­лось: «Мигом! Нет! Жди! Вот, адрес! Два­дцать минут!». Охтин хлы­нул свет­лы­ми ручья­ми.

Рецепт празд­ни­ка прост – свет­лые ручьи и Зоя. Зоя – обя­за­тель­ный ингре­ди­ент для дья­воль­ских кок­тей­лей. Толь­ко кто вам ска­зал, что этот празд­ник про вашу честь?

И всё-таки это ещё не празд­ник. Празд­ник – это когда про­сто, когда… Сто­ять на оста­нов­ке, про­во­див гал­дя­щую ком­па­нию – да, може­те не воз­вра­щать, это мелочь, а вам нет, вы вер­нё­те до копей­ки – и похру­сты­вать корост­кой льда. Под креп­ким каб­лу­ком пет­ля­ют тре­щин­ки, моё зыб­кое отра­же­ние рас­па­лось на деся­ток охти­нок, на сот­ню, на мел­кое кро­ше­во хруст­ких охти­нок. Я под озе­ром неба – один-единственный Вла­дов, а в заво­дях глаз, ваших глаз – орды Вла­до­вых, но я хочу оку­нуть­ся лишь в листвя­ную про­зе­лень, и я наде­юсь, что на дне зеле­но­гла­зой Зой­ки бес­кров­ная русал­ка не таит­ся, не таи­лась, и даже не наме­ре­на селить­ся в её огне­вой голо­вуш­ке. Да, я хочу оку­нуть­ся во влаж­ную лилию, но я жду: все разъ­едут­ся – тогда. Тогда я помчусь – толь­ко бы не вооб­ра­зить лиш­не­го, а то рас­прав­лю кры­лья и уже не смо­гу при­зем­лить­ся. Тогда я помчусь, и мне обод­ря­ю­ще под­миг­нёт све­то­фор. Тогда я помчусь, и сосед­ки Лины – бес­по­кой­ные лес­би­ян­ки – нач­нут дуба­сить в сте­ну, а мы будем сгла­ты­вать хохот, заку­сив запя­стья, и, может быть, про­сле­зим­ся над судь­бой Шихер­лис… Может быть. Может не быть. Кто может и с кем быть?

Всё может быть, но с каж­дым быва­ет. «Вла­дов, сядь», – Кла­ва под­буль­ки­ва­ла ещё. – «Сядь-сядь, нику­да не денет­ся, при­дёт». «Вла­дов, сядь», – стрел­ки ахну­ли на пол­кру­га, Охтин изо­хал пол­ком­на­ты. Да, всё про­сто, такое может быть толь­ко в Рос­сии. Толь­ко в Рос­сии мож­но назна­чать сви­да­ния в домиш­ке, наспех обля­пан­ном побел­кой, набух­шей от дождя, настыр­но­го и въед­ли­во­го, как всё мел­кое – как мел­кие рюм­ки, лезу­щие в руку, как мел­кие цифер­ки в оча­со­вев­ших гла­зах; в домиш­ке, где часы летят, как лепест­ки ромаш­ки: «Идёт-не идёт, идёт-не идёт»; в домиш­ке, где ещё наде­ют­ся на чудо и ждут пар­шив­ку Зою. «Кто пар­шив­ка?» – и всю­ду лёг­кие капель­ки, летя­щие с тво­е­го пла­ща, и пья­ные глу­мин­ки: «Смотри-ка, лиш­них два часа про­ждал!» – и ты, конеч­но, вила пет­ли, ты мота­лась на мото­ре, и охрип­ла, рас­пе­вая пес­ни со сбо­ри­щем уве­рен­ных, что ты всю жизнь меч­та­ла с ними петь застоль­ные пес­ни посре­ди шести­сот тысяч видя­щих блуд­ли­вые сны, и вре­мя, Вла­дов, вре­мя, про­во­ди меня!..

[Пол­ный текст пове­сти Вы може­те про­чи­тать, если купи­те циф­ро­вой вари­ант, напри­мер, здесь: http://www.ozon.ru/context/detail/id/34969514/]


ЮРЬЕВ Андрей Ген­на­дье­вич родил­ся в 1974 году в Печо­ре (Рес­пуб­ли­ка Коми), в 1996 году окон­чил элек­тро­тех­ни­че­ский факуль­тет Орен­бург­ско­го госу­ни­вер­си­те­та, рабо­тал дизайнером-верстальщиком в орен­бург­ских газе­тах и в Фон­де Эффек­тив­ной Поли­ти­ки (Москва).
С 1993 по 1995 год – вока­лист и автор тек­стов песен груп­пы «Лич­ная Соб­ствен­ность». Лау­ре­ат спе­ци­аль­но­го дипло­ма «За фило­со­физм лири­ки» област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий Мост – 96». Повесть «Те, Кого Ждут» вошла в сбор­ник «Про­за – то, чем мы гово­рим» (Сара­тов, 2000), пуб­ли­ка­ции в газе­те «Орен­бур­жье» и аль­ма­на­хах «Баш­ня», «Гости­ный двор». Побе­ди­тель кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф» в 2014 году, при­зом ста­ло изда­ние отдель­ной книж­кой пове­сти «Юрки­ны беды».

 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *