Адепт

 АЛЕКСАНДР ЧИНЕНКОВ 

1.
ГРАЖДАНСКАЯ вой­на сви­реп­ство­ва­ла в Орен­бург­ском крае. Крас­ные тес­ни­ли белых, а те, цеп­ля­ясь за каж­дую ста­ни­цу, за каж­дый хутор, отсту­па­ли. Нераз­бе­ри­ха и хаос цари­ли повсю­ду. Где крас­ные, где белые, никто не знал. Вез­де гро­хо­та­ли взры­вы сна­ря­дов, стро­чи­ли пуле­мё­ты, зве­не­ли саб­ли. Вдоль дорог, по обо­чи­нам были раз­бро­са­ны взо­рван­ные повоз­ки и замерз­шие тру­пы лоша­дей.

Гос­пи­таль­ный обоз артил­ле­рия накры­ла в тот момент, когда он мино­вал ста­ни­цу Верхне-Озёрная. Тяже­ло­ра­не­ный оскол­ком в пах Аве­рьян Кала­чёв открыл гла­за и попы­тал­ся выбрать­ся из-под облом­ков теле­ги, и в этот момент зем­ля рядом с ним вздрог­ну­ла. Всё сра­зу же пере­вер­ну­лось с ног на голо­ву. Аве­рья­на под­бро­си­ло квер­ху, швыр­ну­ло обрат­но на зем­лю. И всё померк­ло.

Сколь­ко вре­ме­ни он про­вёл без созна­ния, Кала­чёв не знал. Когда муж­чи­на открыл гла­за, уви­дел поло­су баг­ро­во­го зака­та вдоль гори­зон­та. Кру­гом – пуга­ю­щая мёрт­вая тиши­на, толь­ко в ушах непо­нят­ный звон. Аве­рьян попро­бо­вал поше­ве­лить­ся, да куда там. Во всём теле сла­бость, ною­щая боль вни­зу живо­та, и голо­ва тяже­лая. Что с ним слу­чи­лось? Поче­му он лежит в этом ужас­ном месте?

И сно­ва бес­па­мят­ство. При­шёл в себя уже в теле­ге, на воро­хе сена. Едва воро­чая голо­вой, осмот­рел­ся. Уви­дев впе­ре­ди себя широ­кую спи­ну в тулу­пе, насто­ро­жил­ся. Аве­рьян хотел спро­сить у управ­ляв­ше­го лоша­дью чело­ве­ка, кто он и куда его везёт, но вме­сто слов из его гру­ди вырвал­ся тяжё­лый про­дол­жи­тель­ный стон.

– А-а-а, очу­хал­ся, друг сер­деш­ный, – обер­нул­ся воз­ни­ца. – Небось обспро­сить хотишь, хто я и куды едем?

Еле замет­ным шеве­ле­ни­ем Кала­чёв дал понять, что хотел бы это услы­шать.

– Иваш­ка я, Сафро­нов, – охот­но отве­тил мужи­чок, обо­ра­чи­ва­ясь и устра­и­ва­ясь поудоб­нее. – Живу тожа неда­ле­че отсель, в Гирьяль­ской ста­ни­це зна­чит­ся. Щас вот к себе тя везу, еже­ли дове­зу токо вот…

Аве­рьян закрыл гла­за и лишил­ся созна­ния. Когда он при­шёл в себя и, не под­ни­мая голо­вы, осмот­рел­ся, уви­дел несколь­ко чело­век, лежа­щих на полу. Кто они, крас­ные или белые, рас­по­знать было невоз­мож­но. Одно ясно: все тяже­ло ране­ны и нахо­дят­ся меж­ду жиз­нью и смер­тью.

Кала­чёв ещё дол­го лежал непо­движ­но, уста­вив­шись отсут­ству­ю­щим взгля­дом в сто­ро­ну окна, через кото­рое яркие сол­неч­ные лучи про­ни­ка­ли в гор­ни­цу. Затем, осто­рож­но повер­нув голо­ву, он сно­ва посмот­рел на ране­ных. У него зашлось серд­це. Люди лежа­ли непо­движ­но. Их лица были блед­ны, гла­за закры­ты, а губы не шеве­ли­лись. Ника­ких при­зна­ков жиз­ни. Таких вот бедо­лаг ему не раз при­хо­ди­лось выно­сить на себе с поля боя. Живы они или нет, при­хо­ди­лось опре­де­лять уже потом, в тылу, у обо­за. Смер­тель­но ране­ные уже зна­ли, что умрут, и пото­му не кри­ча­ли, не руга­лись, не тре­бо­ва­ли к себе вни­ма­ния и не про­си­ли помо­щи. Они про­сто жда­ли смер­ти и мол­ча­ли…

Скрип­ну­ла дверь. В избу кто-то вошёл. Посе­ти­тель скло­нил­ся над Аве­рья­ном, и тот уви­дел оброс­шее, пере­пол­нен­ное зло­бой или стра­да­ни­ем лицо. Кала­чёв не смог выне­сти колю­че­го цеп­ко­го взгля­да незна­ком­ца и закрыл гла­за. А когда открыл, у его кро­ва­ти тес­ни­лись две жен­щи­ны в чёр­ных плат­ках на голо­ве. Что это: забы­тьё или явь?

– Жив ешо?! – вос­клик­нул незна­ко­мец, и Аве­рьян узнал голос мужич­ка, подо­брав­ше­го его на обо­чине доро­ги.

Он попы­тал­ся отве­тить, но из его гор­ла вырвал­ся лишь хрип­лый звук.

– Живё­хо­нек, – улыб­нул­ся обод­ря­ю­ще воз­ни­ца. – Знать выка­раб­ка­ешь­ся. На то моё те сло­во…

Спу­стя несколь­ко дней, кото­рые Кала­чёв про­вёл в состо­я­нии меж­ду жиз­нью и смер­тью, Иваш­ка Сафро­нов и жен­щи­ны забот­ли­во уха­жи­ва­ли за ним. Бла­го­да­ря их ста­ра­ни­ям у Аве­рья­на нача­ли вос­ста­нав­ли­вать­ся речь, слух и зре­ние.

А за две­рью избы буше­ва­ла вой­на. Ста­ни­ца пооче­рёд­но пере­хо­ди­ла в руки то крас­ных, то белых. И те, и дру­гие наве­ща­ли избу, но… Аве­рья­на никто не тро­гал. Сафро­нов что-то гово­рил им, пока­зы­вая на Кала­чё­ва и, пони­ма­ю­ще кивая, «гости» мир­но ухо­ди­ли прочь.

Одна­жды в ста­ни­цу сно­ва нагря­нул отряд крас­ных. Бой­цы вло­ми­лись в избу, Сафро­но­ва уве­ли, а Кала­чё­ва не тро­ну­ли. Аве­рьян боль­ше уже не наде­ял­ся уви­деть сво­е­го спа­си­те­ля живым, хотя жен­щи­ны, кото­рых Иваш­ка назы­вал сёст­ра­ми, не очень-то бес­по­ко­и­лись его отсут­стви­ем. И они ока­за­лись пра­вы. Уже к вече­ру Сафро­нов вер­нул­ся в избу с опух­шим от побо­ев лицом, но, как ни стран­но, бод­рый и весё­лый. Нима­ло не забо­тясь о сво­ём пла­чев­ном состо­я­нии, Иваш­ка при­сел у кро­ва­ти Кала­чё­ва и радост­но хмык­нул.

– Ну чаво эдак зыр­ка­ешь на меня, Аве­рья­ха? – спро­сил он. – Чай очам сво­ем не веришь, што живым меня зришь?

– Не верю, – про­шеп­тал Аве­рьян. – Ты хто, обска­жи мне нако­нец?

– Хто я? – Сафро­нов улыб­нул­ся и посмот­рел на «сестёр», при­тих­ших за сто­лом, слов­но при­зы­вая их в сви­де­те­ли. – Мы есть голу­би с кораб­ля Хри­сто­ва, еже­ли знать хотишь!

– Голу­би? – гла­за Аве­рья­на полез­ли на лоб. – Ты што, спя­тил после побо­ев?

Иваш­ка, види­мо, ожи­дав­ший имен­но такой реак­ции Кала­чё­ва, улыб­нул­ся ещё шире.

– Раны не бес­по­ко­ют? – вдруг спро­сил он, ухо­дя от затро­ну­той Аве­рья­ном темы.

– Вро­де как нет, – отве­тил Кала­чёв. – А што, их шиб­ко мно­го на теле моём?

– Было мно­го, а теперь не шиша не оста­ло­ся, – отве­тил уклон­чи­во Сафро­нов. – Тебя сам Хос­подь спас, отняв токо кое-чаво лиш­нее от тела.

– Лиш­нее?! – вос­клик­нул Аве­рьян удив­лён­но. – А што на теле моём лиш­нее было?

Он посмот­рел на руки – вро­де на месте. Хотел при­под­нять голо­ву, что­бы убе­дить­ся, на месте ли ноги, но не смог.

– Ножень­ки тожа при тебе, – успо­ко­ил его Иваш­ка. – Не сум­ле­вай­ся в том.

– Тады об чём ты мелешь? – зашеп­тал Аве­рьян встре­во­жен­но. – Ска­зы­вай зараз, што Хос­подь отнял у маво тела.

– Об том опосля потол­ку­ем, – отве­тил Сафро­нов таин­ствен­но. – Ужо ско­рень­ко срок подой­дёт к бесе­де нашен­ской заду­шев­ной, а поку­до­ва не спе­ши. Все­му своё вре­мяч­ко.

***
ИВАШКА Сафро­нов был высок, широк в пле­чах, с тон­ким носом на слег­ка рябо­ва­том про­дол­го­ва­том лице. Во взгля­де его чув­ство­ва­лись хит­ре­ца и лукав­ство. Ему было под пять­де­сят. Густая шап­ка чёр­ных с про­се­дью волос. Такие же усы и боро­да. На Аве­рья­на он про­из­во­дил оттал­ки­ва­ю­щее впе­чат­ле­ние, хотя…

– Ско­ко вре­ме­ни ты лежишь на спине, горюш­ко луко­вое? – осве­до­мил­ся как-то он, при­са­жи­ва­ясь око­ло Кала­чё­ва.

– С тово само­ва дня, када ты меня сюды при­вёз, – отве­тил Аве­рьян, мор­щась. – И хожу под себя срам­но, и…

– А вот вста­вать и ходить тебе поку­до­ва рано, – пере­бил бес­це­ре­мон­но Сафро­нов. – Постель­ку под тобою пере­сти­ла­ют, вот и не горюй пона­прас­ну. – Он при­под­нял оде­я­ло и осто­рож­но кос­нул­ся рукой ране­но­го паха Аве­рья­на. – Вот и рана под­жи­ва­ет, хва­ла Хос­по­ду. Ешо манень­ко, и как новень­кий ста­нешь!

– Я ужо спи­ны не чую, – посе­то­вал Аве­рьян. – Об том токо и меч­таю, штоб хоть манень­ко на боку поле­жать.

– А хто тебе не велит на бок пере­ва­лить­ся? – уди­вил­ся или сде­лал вид, что уди­вил­ся, Иваш­ка. – Как хошь, так и дрых­ни, еже­ли раны не бес­по­ко­ют.

– Раны-то не бес­по­ко­ют, да вот силов нету, – вздох­нул Аве­рьян. – Я ужо и сам таво не ведаю – жив ли ешо али нет.

– Не спе­ши поми­рать, баш­ка садо­вая. Мы ешо с тобой…

Сафро­нов почему-то не дого­во­рил фра­зы, види­мо, посчи­тав её преж­де­вре­мен­ной. Он встал с табу­ре­та, вышел на крыль­цо и гром­ким окри­ком позвал жен­щин.

Аве­рьян ожи­вил­ся. Этой мину­ты он ждал с нетер­пе­ни­ем. Посто­ян­но лежать на спине было для него невы­но­си­мой мукой. Грудь буд­то нако­валь­ней куз­неч­ной при­дав­ле­на, спи­на оне­ме­ла. Он меч­тал повер­нуть­ся на бок, как голод­ный о кор­ке хле­ба, и, види­мо, сей­час его меч­та сбу­дет­ся!

Как толь­ко Иваш­ка и его «монаш­ки» вер­ну­лись в избу, лоб Кала­чё­ва покрыл­ся испа­ри­ной. Он вдруг оро­бел, не реша­ясь поше­ве­лить ни рукой, ни ногой.

– Ну-ка, голу­бок, давай поти­хонь­ку, – ска­зал Сафро­нов и с помо­щью «сестёр» начал осто­рож­но помо­гать ране­но­му.

Аве­рьян, пере­бо­ров свою сла­бость, мед­лен­но повер­нул­ся на левый бок и даже выму­чен­но улыб­нул­ся. Иваш­ка сно­ва усел­ся на табу­рет и вздох­нул с облег­че­ни­ем:

– Вот и всё. Делов-то…

Сафро­нов ещё неко­то­рое вре­мя зада­вал Кала­чё­ву самые раз­но­об­раз­ные и неожи­дан­ные по сво­ей про­сто­те вопро­сы. А тот отве­чал «лека­рю» рас­се­ян­но и нев­по­пад, насла­жда­ясь тем, что наконец-то сме­нил гне­ту­щую его позу.

– А ты как на обо­чине доро­ги ока­зал­ся? – допы­ты­вал­ся Сафро­нов.

– В обо­зе гос­пи­таль­ном ехал, – отве­чал Аве­рьян.

– Ты уже был ранен?

– Нет, я слу­жил сани­та­ром при гос­пи­та­ле.

– Так ты крас­ный?

– Нет.

– Белый?

– Я казак! Можа, слы­хал о таких? А слу­жил в армии Ляк­сандра Ильи­ча Дуто­ва!

– Всё понят­но. Бла­го­да­ри судь­би­ну, казак, што служ­ба для тебя уже закон­чи­ла­ся.

Как толь­ко Иваш­ка замол­чал и нена­дол­го заду­мал­ся, Кала­чёв сам при­нял­ся дони­мать его.

– Хто вы? – спра­ши­вал он.

– Мно­го будешь знать – ско­ро соста­ришь­ся, – уклон­чи­во отве­чал Сафро­нов.

– Видать, нездеш­ние?

– С чево взял?

– Да вот ско­ко «гощу» тут у вас, а соседи-то и не захо­дят?

– Пото­му и не захо­дят, што я не велю.

– А пошто не велишь?

– Штоб тебя ране­но­ва зазря не бес­по­ко­ить.

– Тады сами куды ноча­ми шля­е­те­ся?

– И об том обска­жу, но тока малё­ха пожже.

– И ско­ко со мной нян­чить­ся соби­ра­е­те­ся?

– Поку­до­ва на ноги не вста­нешь. Вот тады и пока­ля­ка­ем ужо всласть!

***
МИНУЛА неде­ля. Око­ло вось­ми часов вече­ра Иваш­ка подо­шёл к кро­ва­ти Кала­чё­ва и раз­дви­нул зана­вес­ки вокруг неё.

Аве­рьян дре­мал. Сафро­нов при­сел у его изго­ло­вья и чуток подал­ся впе­рёд, раз­гля­ды­вая ране­но­го. Его лицо – сплош­ное туск­лое пят­но.

Рот при­от­крыт, дыха­ние чуть замет­но, опу­щен­ные веки подра­ги­ва­ют. Лежа­щие поверх оде­я­ла руки сжа­ты в кула­ки. Види­мо, почув­ство­вав рядом с собой при­сут­ствие дру­го­го чело­ве­ка, Кала­чёв открыл гла­за. Удив­лён­ным взгля­дом он мед­лен­но обвёл избу. Аве­рьян слов­но воз­вра­тил­ся в неё после дол­го­го отсут­ствия.

Иваш­ка мол­чал, давая ему вре­мя осмот­реть­ся и встрях­нуть­ся ото сна.

– Избу щас свою зрил, – про­шеп­тал Аве­рьян. – Жану Сте­шу тожа зрил зараз. Детишки-сорванцы… Двое их у меня. Один Стёп­ка, дру­гой Вася-Василёк. Я было об них поза­был ужо из-за ран, а тепе­ря… Тепе­ря, видать, выздо­рав­ли­ваю я, не выхо­дит из баш­ки вона жин­ка с робя­та­ми. – Улыб­ка его уже не была такой жал­кой, как рань­ше. – Как оне щас без меня? Поди горюш­ко мыка­ют. Обо мне ни слу­ху ни духу. Вот кады на ноги вста­ну, зараз домой подам­ся. Истос­ко­вал­ся я по семье, одна­ко.

Сафро­нов, хму­ря бро­ви, под­ме­тил, что голос ране­но­го замет­но окреп. Ещё неде­лю назад разо­брать его сла­бый шёпот было едва воз­мож­но. После несколь­ких слов начи­на­лась одыш­ка, а сей­час…

– У тебя жана кра­са­ви­ца и хозяй­ство креп­кое? – спро­сил он, хит­ро щурясь.

Почув­ство­вав нелад­ное в про­зву­чав­ших сло­вах, Кала­чёв замол­чал. Затем он попы­тал­ся что-то ска­зать Иваш­ке. Сло­ва ещё не при­шли к нему, но он очень хотел най­ти их, что­бы ска­зать сво­е­му «бла­го­де­те­лю», что ему не нра­вит­ся инте­рес посто­рон­них к его семье.

Аве­рьян вни­ма­тель­но вгля­дел­ся в лицо Иваш­ки. Боро­да вскло­ко­че­на, лицо блед­но и напря­же­но. Сафро­нов боль­ше не был улы­ба­ю­щим­ся и спо­кой­ным. Аве­рьян неволь­но при­дви­нул­ся к стене, слов­но колю­чие глаз­ки Иваш­ки гип­но­ти­зи­ро­ва­ли его и про­ни­ка­ли в самую душу. «Не ври мне?» – про­зву­чал где-то в голо­ве вопрос Сафро­но­ва, но Аве­рьян готов был поклясть­ся, что не видел, как у него шеве­ли­лись губы. Кала­чёв зажму­рил­ся. Про­ти­во­ре­чи­вые чув­ства боро­лись в нём – он напо­ло­ви­ну боял­ся удо­сто­ве­рить­ся в том, что испы­ты­ва­ет силь­ней­ший страх, видя «бла­го­де­те­ля» рядом с собой.

Когда гла­за откры­лись, ему при­шлось заку­сить губу, что­бы не вскрик­нуть. В какой-то момент это был не Иваш­ка, кто-то дру­гой смот­рел на него сквозь про­ре­зи глаз. Это было что-то вылез­шее из глу­бин ада: горя­щие огнём гла­за с колю­чи­ми, как рас­ка­лён­ные иглы, зрач­ка­ми, какой-то демон, наблю­дав­ший за ним – он знал это в глу­бине души – с нена­ви­стью внут­ри.

Виде­ние дли­лось несколь­ко секунд, но это­го было доста­точ­но, что­бы Аве­рьян смог отве­сти гла­за в сто­ро­ну и под­нять их сно­ва, встре­чая всё тот же демо­ни­че­ский взгляд.

– Иваш­ка?

Его гла­за морг­ну­ли, а лицо вдруг при­ня­ло чело­ве­че­ские очер­та­ния. Ну, конеч­но, это был он – спас­ший его от смер­ти мужик. Он смот­рел на него улы­ба­ясь и вовсе не напо­ми­нал исча­дие ада.

Сафро­нов ото­шёл от кро­ва­ти. Его «сёст­ры» тут же ока­за­лись рядом и при­ня­лись менять под Аве­рья­ном постель. Свою рабо­ту они дела­ли при­выч­но и сно­ро­ви­сто, не при­чи­няя ране­но­му ника­ких стра­да­ний. Жен­щи­ны пово­ра­чи­ва­ли тело Аве­рья­на как боль­шую тря­пич­ную кук­лу и, что самое инте­рес­ное, рана в паху ничем не заяв­ля­ла о себе.

В самом нача­ле, как толь­ко Кала­чёв «посе­лил­ся» в избе Иваш­ки, он едва раз­ли­чал их. Оде­ты они были оди­на­ко­во – во всё чёр­ное. Их лица тоже каза­лись похо­жи­ми, но теперь…

Ага­фья русо­во­ло­сая и тон­кобро­вая, с тон­ки­ми губа­ми. Ей лет трид­цать. Губы её все­гда плот­но сжа­ты, слов­но она боит­ся, как бы неволь­но не сорва­лось с язы­ка что-то нера­зум­ное, роко­вое и непо­пра­ви­мое. А гла­за широ­ко откры­ты, ищу­щие, бес­по­кой­ные. Если она была вынуж­де­на что-то ска­зать, гово­ри­ла тороп­ли­во, гло­тая сло­ва.

В отли­чие от Ага­фьи Аку­ли­на была чер­но­во­ло­сой и смуг­лой. Пра­виль­ный овал лица, ров­ные, в ниточ­ку бро­ви. Нос пря­мой, без гор­бин­ки, тон­кий и изящ­ный. Она была неве­ро­ят­но кра­си­ва. Впро­чем, это­го досто­ин­ства она, види­мо, сты­ди­лась или не дога­ды­ва­лась про него.

Пока Ага­фья выно­си­ла кор­зи­ну с гряз­ным бельём в сени, Аку­ли­на под­нес­ла к посте­ли ране­но­го варё­ное яйцо, кусо­чек хле­ба и чаш­ку с аро­мат­ным отва­ром. Накор­мив Аве­рья­на, она мол­ча ото­шла к сто­лу и посмот­ре­ла на наблю­дав­ше­го за ней Иваш­ку.

– Ну што, радеть айда­те, – ска­зал тот, вста­вая и потя­ги­ва­ясь. – Поди ужо зажда­ли­ся нас голу­би с кораб­ля наше­ва.

Они пога­си­ли лам­пу и друг за дру­гом вышли из избы, а Кала­чёв…

Всё, чего он хотел сей­час, так это закрыть гла­за и уйти в небы­тие. Как толь­ко в избе воца­рил­ся мрак, Аве­рьян вдруг почув­ство­вал, как кто-то при­кос­нул­ся к нему. Он вздрог­нул и завер­тел голо­вой. Изба была пуста. Муж­чи­на был уве­рен, что рядом нико­го не было. Одна­ко его нер­вы были на пре­де­ле. Он по-прежнему ощу­щал, как подра­ги­ва­ют его руки, а на шее чув­ству­ет­ся при­кос­но­ве­ние чьих-то паль­цев. Это ощу­ще­ние на вре­мя ото­дви­ну­ло сон и заста­ви­ло серд­це беше­но коло­тить­ся.

Лёжа, он заста­вил себя думать о семье и детях. Навер­ное, спать улег­лись или ужи­на­ют чем бог послал. А мно­го ли Он им послал в это труд­ное воен­ное вре­мя? Они поди уже схо­ро­ни­ли его, не полу­чая весто­чек?..

Неожи­дан­но при­кос­но­ве­ние повто­ри­лось. На этот раз Аве­рьян отчёт­ли­во почув­ство­вал паль­цы на сво­ём пле­че, как буд­то кто-то про­тя­нул к нему руку из тем­но­ты.

– Это сон, – про­шеп­тал он. – Я сплю ужо и зрю дур­ной сон.

Но этот сон боль­ше похо­дил на страш­ную явь. Паль­цы из тем­но­ты пере­ста­ли давить на его пле­чо и пере­ме­сти­лись на гор­ло. Теперь они дави­ли на кадык, буд­то соби­ра­лись вырвать его. Будучи не в силах про­ти­во­сто­ять это­му, Аве­рьян закрыл гла­за и при­го­то­вил­ся к смер­ти. Но паль­цы вдруг отце­пи­лись от гор­ла и, облег­чён­но вздох­нув, он открыл гла­за.

То, что Аве­рьян уви­дел, поверг­ло его в ужас. Кровь в жилах похо­ло­де­ла, а серд­це оста­но­ви­лось. Перед его кро­ва­тью пры­га­ли стран­ные фигу­ры, кото­рые све­ти­лись во мра­ке сата­нин­ским поту­сто­рон­ним огнём и не име­ли чёт­ких очер­та­ний. Аве­рьян наблю­дал, как фигу­ры кру­жат­ся по избе в ужас­ном тан­це. Затем танец кон­чил­ся, фигу­ры исчез­ли, а он погру­зил­ся в тяжё­лый сон, пол­ный кош­мар­ных сно­ви­де­ний…

***
НАСТУПИВШЕЕ утро не доба­ви­ло опти­миз­ма в настро­е­ние Аве­рья­на Кала­чё­ва. Проснув­шись, он с тру­дом открыл гла­за и уви­дел про­би­ва­ю­щи­е­ся через окно сол­неч­ные лучи. Но муж­чи­на не испы­тал от это­го радо­сти, напро­тив, почув­ство­вал в теле свин­цо­вую тяжесть. Аве­рьян не мог понять, отку­да это тягост­ное ощу­ще­ние, поче­му он чув­ству­ет себя, как выжа­тая и бро­шен­ная в вед­ро поло­вая тряп­ка?

И потом вдруг он вспом­нил: в его состо­я­нии дав­но нет пере­мен. Уже мно­го дней он не вста­ёт с кро­ва­ти, и сила от того в теле не при­бы­ва­ет. Тягост­ное дав­ле­ние избы, её отвра­ти­тель­ные оби­та­те­ли… Когда они вер­ну­лись в избу, Аве­рьян не видел, но уди­ви­тель­нее все­го то, что тро­и­ца уже на ногах и их лица бод­ры.

Заме­тив, что ране­ный проснул­ся, Сафро­нов при­сел око­ло него.

– Как спа­лось? – спро­сил он участ­ли­во. – Не муча­ли ли кош­мар­ные виде­ния?

– Мне при­ви­дел­ся пло­хой сон, – отве­тил Аве­рьян, мор­ща лоб. – Мне при­ви­де­лось, што меня хто-то душит и лома­ет!

– Это пло­хой сон, – согла­сил­ся Иваш­ка. – Эда­кий сон беду сулит. Тебе бы испо­ве­до­вать­ся надо.

– Я бы рад-радёшынек, токо вот попа нету рядыш­ком, – про­шеп­тал оза­да­чен­но Аве­рьян. – Не сочти за труд, при­ве­ди ко мне батюш­ку.

Услы­шав эту, каза­лось бы, без­обид­ную прось­бу, Сафро­нов аж под­ско­чил на табу­ре­те.

– Ишь чаво захо­тел! – крик­нул он воз­му­щён­но. – Попа, видишь ли, ему пода­вай! А нету ево зде­ся! Тю-тю! Рево­лю­ция при­шла, и попа гирьяль­с­ко­ва зараз вет­ром сду­ло!

Такая неожи­дан­ная реак­ция крайне уди­ви­ла Кала­чё­ва.

– А ты-то пошто эдак взбе­ле­нил­ся? – спро­сил он, недо­умён­но гля­дя на Иваш­ку.

– Не при­ем­лю я веры попов­ской, – оша­ра­шил неслы­хан­ным отве­том тот. – Пра­во­слав­ная вера нику­дыш­ная и пога­ная! Даже Хос­подь вона отверг её дей­стви­я­ми сво­е­ми, наслав на греш­ные голо­вы пра­во­слав­ных вой­ну и раз­ру­ху!

Аве­рьян не пове­рил сво­им ушам. Такой ере­си и бого­хуль­ства ему ещё не дово­ди­лось слы­шать нико­гда.

– Так ты боль­ше­вик?! – про­шеп­тал он. – Ты есть боль­ше­вик крас­но­пу­зый и хри­сто­про­да­вец?

Сафро­нов неожи­дан­но успо­ко­ил­ся и рас­сме­ял­ся.

– Ну ты и загнул, Аве­рья­ха! – вос­клик­нул он. – Уж с кем, с кем, но с боль­ше­ви­ка­ми мя ешо не пута­ли! Даже сата­ни­стом я нико­гда не был. Уж не взы­щи, коли што!

– Тады хто ты есть такой, еже­ли не боль­ше­вик и Сатане не покло­ня­ешь­ся, а Хос­по­да ни в грош не ста­вишь? – спро­сил Кала­чёв.

– Веру­ю­щий я, вот хто есть такой, – пере­став сме­ять­ся, отве­тил Иваш­ка. – И вера моя што ни на есть пра­виль­ная!

– Фу-у-у, – облег­чён­но вздох­нул Аве­рьян. – Дык ты рас­коль­ник– кулу­гур! Как же я энто зараз сам не дога­дал­ся?

– И сыз­но­ва обми­шу­лил­ся, баш­ка вер­блю­жья, – ска­зал Сафро­нов, вста­вая. – Я тот…

Он задрал руба­ху, рас­стег­нул пояс и с ухмыл­кой выста­вил на обо­зре­ние свою спи­ну. Иваш­ка про­на­блю­дал, как поблед­не­ло и вытя­ну­лось лицо ране­но­го.

– О, Хос­по­ди, да ты хлыст! – про­шеп­тал потря­сён­но Аве­рьян, уви­дев на спине Иваш­ки руб­цы от само­би­че­ва­ния. – Ты… ты…

Сафро­нов опу­стил руба­ху, не спе­ша под­по­я­сал­ся и сел.

– Тепе­ря и ты эда­кий, как и я, Аве­рья­ша, – ска­зал он с ядо­ви­той улы­боч­кой. – Доб­ро пожа­ло­вать на наш корабль, голу­бок сизо­кры­лый!

Кала­чёв был настоль­ко пора­жён услы­шан­ным, что почув­ство­вал дур­но­ту. Его едва не вырва­ло пря­мо на оде­я­ло.

– Т-ты ш-што, с-скопец, и м-меня о-оскопил, сука б-болотная?! – про­шеп­тал он одни­ми губа­ми. – Ты п-посмел и м-меня с-себе у-уподобить, д-душа в-вражья?!

Ни один мускул не дрог­нул на камен­ном лице Иваш­ки.

– Энто не я тебя оско­пил, – ска­зал он, свер­кая ярост­но гла­за­ми. – Энто судь­ба тебя эдак отме­ти­ла! На роду, знать, эдак напи­са­но было, что сна­ряд­ный оско­лок не убьёт, а оско­пит тебя, отсе­ча дето­род­ные уды!

– Дык энто…

Аве­рьян впал в отча­я­ние. Он не верил, что всё про­ис­хо­дя­щее – не дур­ной сон. Его бро­са­ло то в жар, то в холод, а руки… Они тяну­лись к про­меж­но­сти, что­бы про­ве­рить, всё ли там в поряд­ке.

– Не ишши, оскоп­лён­ный ты, – Сафро­нов взял его за руку. – Мило­сти про­сим на корабль наш, голубь. Тапе­ря зараз сооб­ча идтить будем и в горе, и в радо­сти!

– Хос­по­ди! Прочь от меня, аспид кастри­ро­ван­ный! – разъ­ярил­ся Аве­рьян. – Не верю я, што оско­лок «хозяй­ства» дето­род­но­ва мя лишил! Ты энто… ты энто, пас­куд­ник, руку свою при­ло­жил и кале­кой меня сде­лал!

– Оскоп­ле­ние не есть грех, – отве­тил Иваш­ка с кис­лой миной. – Сваль­ный грех и иное плот­ское сожи­тель­ство – вот што гре­хом смерт­ным зовёт­ся! Спа­сти душу зараз мож­но токо борь­бой с похот­ли­вой пло­тью – оскоп­ле­ни­ем! А тебе вот судь­ба эда­кий путь к Хос­по­ду ука­за­ла!

– Какой ешо путь, гад пол­зу­чий, – про­шеп­тал, зали­ва­ясь сле­за­ми, Аве­рьян. – Тапе­ря кому нужон я, кале­ка раз­э­да­кий?

– Не кале­ка ты, не сетуй пона­прас­ну, – пока­чал осуж­да­ю­ще голо­вой Сафро­нов. – Ты тапе­ря сыт и богат будешь! А жана с детиш­ка­ми… Да еже­ли захо­тишь, мы и их к себе обу­стро­им. Оне щас поди с голо­ду­хи пух­нут, а с нами в рай – и зем­ной, и небес­ный – попа­дут и, што такое нуж­да, поза­бу­дут!

– Ну уж нет, токо не энто! – про­шеп­тал воз­буж­дён­но Аве­рьян. – Сту­пай прочь с глаз моех, пас­куд­ник, а не то…

Вырвав­ши­е­ся из гру­ди рыда­ния поме­ша­ли ему закон­чить фра­зу. Он закрыл лицо ладо­ня­ми и издал стон, пол­ный тако­го отча­я­ния, безыс­ход­но­сти и боли, что Иваш­ка как ужа­лен­ный вско­чил и, что-то шеп­ча себе под нос, попя­тил­ся к две­ри.

***
ВЕСЬ ДЕНЬ до вече­ра Аве­рьян про­вёл в кро­ва­ти, накрыв­шись с голо­вой оде­я­лом. Он отка­зал­ся от пищи и заме­ны посте­ли под собой. В его голо­ве цари­ли хаос и боль. Ему хоте­лось уме­реть. Муж­чи­на звал смерть, но она не шла. Он молил Бога, но и тот ока­зал­ся глух к его моль­бам. И тогда он решил­ся на отча­ян­ный шаг.

Сма­сте­рить пет­лю было нетруд­но. Пока Сафро­нов с «сёст­ра­ми» нахо­дил­ся где-то «в гостях», Аве­рьян рвал про­стынь на лос­ку­ты и плёл из них верёв­ку. Когда он закон­чил, насту­пи­ла ночь.

Закре­пив один конец верёв­ки за спин­ку кро­ва­ти, Аве­рьян про­су­нул в пет­лю голо­ву. Затем он попро­сил у Бога про­ще­ния за грех, кото­рый соби­рал­ся совер­шить, и пова­лил­ся с кро­ва­ти на пол. Как толь­ко пет­ля затя­ну­лась на шее, он…

Страх прон­зил мозг. Руки ухва­ти­лись за пет­лю и ста­ли рас­ши­рять её, не давая затя­нуть­ся. Паде­ние с кро­ва­ти и после­до­вав­ший рывок не сло­ма­ли шею, и его тело ста­ло изви­вать­ся зме­ёю. Боли Аве­рьян не чув­ство­вал, но содро­гал­ся от ужа­са, исхо­дя­ще­го от неспо­соб­но­сти кон­тро­ли­ро­вать себя, от запа­ха экс­кре­мен­тов, вышед­ших из тела без его поз­во­ле­ния. Ноги дёр­га­лись и ёрза­ли по полу в поис­ках опо­ры, а паль­цы всё ещё пыта­лись рас­сла­бить всё туже затя­ги­ва­ю­щу­ю­ся на шее пет­лю.

Спле­тён­ная верёв­ка ока­за­лась креп­кой. Аве­рьян, теряя остат­ки сил, уже не мог бороть­ся за жизнь. В голо­ве нарас­тал шум, а перед гла­за­ми появи­лась яркая раду­га.

Вне­зап­но свет померк, и муж­чи­на ощу­тил при­кос­но­ве­ние смер­ти. Все чув­ства, вклю­чая и страх, уле­ту­чи­лись из голо­вы. Вско­ре тем­но­та пере­рос­ла в плот­ный мрак. «Вот и всё! – поду­мал он. – Хос­по­ди, как всё про­сто». Но вдруг чьи-то руки под­хва­ти­ли его с пола и бро­си­ли на кро­вать. Те же руки сня­ли с него пет­лю. Вокруг сно­ва ста­ли про­сту­пать очер­та­ния избы. Из гру­ди вырвал­ся кашель, а когда дыха­ние выров­ня­лось, сно­ва вер­ну­лось отча­я­ние.

– Жив што ль, голубь сизо­кры­лый? – услы­шал Аве­рьян зна­ко­мый голос.

Он помо­тал голо­вой, но голос про­зву­чал сно­ва, и теперь гла­за Кала­чё­ва уви­де­ли встре­во­жен­ное лицо Иваш­ки. И тут он понял, что на всю остав­шу­ю­ся жизнь попал под вли­я­ние это­го страш­но­го чело­ве­ка. Аве­рьян стал рабом этих огнен­ных глаз, в кото­рые сей­час смот­рел.

– Как знал, што ты чаво-нибудь отчу­бу­чишь, – ска­зал Иваш­ка. – Пря­мо серд­цем беду чуял…

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *