Звезды окликая

 МАРИНА СТРУКОВА 

стихия превращается в стихи

о поэзии Дианы Кан

Что свя­зы­ва­ет с Роди­ной? Вера, близ­кие люди, свой дом и кло­чок зем­ли. Без этих лич­ност­ных свя­зей Роди­на ста­но­вит­ся для чело­ве­ка абстрак­ци­ей, набо­ром лозун­гов, зве­ня­щих в пусто­те, тер­ри­то­ри­ей в кай­ме гра­ниц. Поэ­зия Диа­ны Кан напол­не­на живы­ми свя­зя­ми с наро­дом и госу­дар­ством Рос­сий­ским. Раз­вал Совет­ско­го Сою­за, отъ­езд из Сред­ней Азии — всё это были поте­ри того про­стран­ства, кото­рое чело­век осо­зна­ёт как взрас­тив­шее, сфор­ми­ро­вав­шее его как лич­ность.

Она нача­ла писать сти­хи, носталь­ги­руя по Восто­ку, ана­ли­зи­руя посте­пен­ное осо­зна­ние себя поэтес­сой степ­но­го, каза­чье­го края Рос­сии.

На Роди­ну, кото­рая до сро­ка
Ска­за­ла мне: «Вот Бог, а вот — порог!..»
На Роди­ну, кото­рой оди­но­ко,
Спе­шу я, под собой не чуя ног…

Мы наблю­да­ем обнов­ле­ние само­иден­ти­фи­ка­ции поэтес­сы, слы­шим её сло­ва: «…наш народ, наш каза­чий народ» — а ведь мог быть и иной выбор: Диа­на Кан про­дол­жа­ла бы вос­пе­вать Восток. «Я чер­паю вдох­но­ве­ние в сво­ем ази­ат­ском дет­стве. Когда мне пло­хо, вспо­ми­наю наш двор, огром­ную луну и сог­ди­ан­ские — почти эква­то­ри­аль­ные! — огром­ные звёз­ды, дере­вья с их буй­ной лист­вой на фоне ста­рин­ной забро­шен­ной пра­во­слав­ной церк­ви, что сто­я­ла воз­ле наше­го дома. Я очень люби­ла при­хо­дить туда, подол­гу сто­я­ла под купо­лом. Там была совер­шен­но осо­бая атмо­сфе­ра, я явствен­но слы­ша­ла там музы­ку. И когда я пишу сти­хо­тво­ре­ние, начи­наю слы­шать эту музы­ку…» Восточ­ное нача­ло было осмыс­ле­но, озву­че­но и пре­одо­ле­но. Ази­ат­ское при­не­се­но в жерт­ву сла­вян­ско­му:

О, Сог­ди­а­на, роди­на моя!
Я руку про­тя­ну, а ты отпря­нешь.
И острие дамас­ско­го копья,
Обо­ро­ня­ясь, в грудь мою напра­вишь.
Но не спа­сёт уста­лый бог огня
Тебя, коль в нём ещё остал­ся разум,
Ни от сти­хов моих, ни от меня,
Ни от моих потом­ков серо­гла­зых.

Но оно было и оста­лось в осно­ве пер­вых песен­ных про­зре­ний и вос­тор­гов, порой окли­кая душу поэта.

Пятый день я сама не своя.
Пятый день дует ветер с восто­ка.
И шумят за окном топо­ля,
И пло­ды нали­ва­ют­ся соком.
И щемя­щая жалость, и грусть
К тем, когда-то поки­ну­тым, людям…
И надеж­да на то, что вер­нусь!
И уве­рен­ность: встре­чи не будет…

Евразий­ство, мод­ное ныне, для Диа­ны есте­ствен­но. И, на мой взгляд, ран­ние сти­хи, где силь­нее память о Восто­ке, — наи­бо­лее страст­ные и про­чув­ство­ван­ные авто­ром. Не могу не про­ци­ти­ро­вать пол­но­стью один из луч­ших её тек­стов:

Мне в грудь вошла пар­фян­ская стре­ла
И в пол­но­лу­нье розой рас­цве­ла.
И запо­лош­ный май­ский соло­вей
Запел над розой о люб­ви моей.
Плачь, без­утеш­ный соло­вей, в ночи!
Всей кро­вью закли­наю: «Не мол­чи!»
Пусть пла­ме­не­ет роза, чуть дыша,
В гру­ди, как рана алая, све­жа.
Плачь о стране, погуб­лен­ной дотла,
Кото­рую сбе­речь я не смог­ла.
И рану рас­ка­лён­ную в гру­ди
Кры­ла­ми хоть немно­го осту­ди.
Стре­ла вра­гов, отрав­лен­ная тьмой,
Ты зацве­ла на серд­це, как при­вой.
Пус­кай вды­ха­ет гор­дый Мит­ри­дат
Люб­ви моей смер­тель­ный аро­мат.
Пока цве­тёт стре­ла в гру­ди моей,
Плачь обо мне, сог­дий­ский соло­вей!

Соло­вей сог­дий­ский, стре­ла пар­фян­ская, но стра­на, о кото­рой плач, чита­те­лем вос­при­ни­ма­ет­ся как Рос­сия. Реша­ю­щую роль в этом выбо­ре глав­ной поэ­ти­че­ской темы, дума­ет­ся, сыг­ра­ло пра­во­слав­ное веро­ис­по­ве­да­ние:

С тобой не страш­но на костёр и в про­рубь…
Ты — СЛОВО, воз­во­дя­щее на крест, —
Две тыщи лет сквозь мрак летя­щий голубь
Или вра­га разя­щий Божий перст?

Но восточ­ное усту­пи­ло, на мой взгляд, не про­сто все­об­щей рус­ско­сти, а каза­че­ству, этой нации-касте наших степ­ных кшат­ри­ев. Каза­чья тема в рос­сий­ской поэ­зии пред­став­ле­на неши­ро­ко. Есть толь­ко несколь­ко поэтов, кото­рых мож­но назвать каза­чьи­ми. Тем инте­рес­нее виде­ние каза­че­ства Диа­ной Кан. В её сти­хах раз­бро­са­но мно­го при­мет небез­раз­ли­чия к сво­им каза­чьим исто­кам вопре­ки «нека­за­чье­му име­ни» — пове­рье про пра­ма­терь яиц­ких каза­ков бабуш­ку Гуг­ни­ху, за кото­рую те все­гда пьют пер­вый тост. Вос­по­ми­на­ние о Табын­ской иконе Божьей мате­ри, уне­сён­ной в изгна­ние каза­ка­ми ата­ма­на Дуто­ва, «казац­кая фураж­ка», «еса­уль­ская шаш­ка», «каза­чья воль­ная степь», обра­зы геро­ев, гото­вых защи­щать рубе­жи: «Поки­даю роди­тель­ский дом, / Мать род­ную, жену моло­дую… / Раз­де­ли со мной, батюшка-Дон, / Закор­дон­ную чару хмель­ную!» «Тогда хоть ты, чуж­да доб­ру и злу, / Луна (сиречь антич­ная Диа­на), Взой­ди на небо, раз­го­няя мглу, / Каза­чьим вол­чьим солн­цем ока­ян­ным!» И, конеч­но, мне запом­ни­лось: «Гля­дит с порт­ре­та — пла­кать не велит! — / Мой дед-казак Андрей Сте­па­ныч Стру­ков»… Диане близ­ки харак­те­ры мятеж­ные, раз­гуль­ные. Лихие витя­зи и уда­лые раз­бой­нич­ки, ищу­щие прав­ду с ору­жи­ем в руках, а не бла­го­на­ме­рен­ные осто­рож­ные обы­ва­те­ли.

Житель­ни­ца раз­доль­но­го степ­но­го края, она уло­ви­ла воль­ный дух рус­ско­го пору­бе­жья, древ­ней Засеч­ной чер­ты, где при­выч­на опас­ность и готов­ность отра­зить её, где и сам народ порой вос­ста­вал про­тив ига вла­сти. И пусть преж­ние угро­зы ушли в былое, появи­лись иные, более изощ­рён­ные. Идёт вой­на духов­ная…

…От Стень­ки до Емель­ки Пуга­чё­ва
В раз­бой­ных пес­нях грусть-тоску беречь…
Да не осу­дит тако­вое сло­во
При­нес­ший нам с небес не мир, но меч!
Сре­ди спа­лён­ных уда­лью раз­до­лий
Про­меж иду­щих с теса­ка­ми в ночь
Пре­зрен, кто не до пуга­чёв­ской воли,
А лишь до кла­дов Рази­на охоч!

Вре­мя лич­ное и вре­мя исто­ри­че­ское пере­кли­ка­ют­ся и вновь рас­хо­дят­ся в сти­хах Диа­ны Кан. Она вни­ма­тель­на к его при­ме­там. Тема ухо­дя­щей юно­сти, тема пере­мен в обще­стве. Что может успеть совер­шить чело­век за свою жизнь, что зави­сит от него в пери­од при­сут­ствия на этой зем­ле и в этом госу­дар­стве? Диа­на тре­бо­ва­тель­на к себе и к людям, она про­во­ци­ру­ет, вызы­ва­ет чита­те­ля из маре­ва апа­тии, тре­бу­ет чест­ной оцен­ки реа­лий. Это поэ­зия дей­ствия — рез­ко­го жеста, реши­тель­но­го шага, насто­я­ще­го дела, кото­ры­ми выра­жа­ют­ся любовь или непри­язнь:

Стою, ози­рая род­ные про­сто­ры,
И с Богом бесе­ду веду:
— О, дай же мне, Гос­по­ди, точ­ку опо­ры —
Что пере­вер­нуть, я най­ду!

В дыша­щих жиз­нью, схва­ты­ва­ю­щих пере­ме­ны настро­е­ний и обста­нов­ки сти­хах Диа­ны мно­го стран­ствий, коче­вий. Импульс, кото­рый зада­ёт раз­ви­тие сюже­та, — зача­стую встре­ча или раз­лу­ка: лири­че­ская геро­и­ня при­хо­дит к реке, воз­вра­ща­ет­ся в город или поки­да­ет его, видит­ся с близ­ким чело­ве­ком, и пере­жи­ва­ния этой встре­чи или рас­ста­ва­ни, откры­ва­ют её внут­рен­ний мир, отно­ше­ние к окру­жа­ю­щим людям и явле­ни­ям.

Осер­чав­шая вью­га бра­нит­ся
В тес­но­те родо­вых кур­мы­шей…
Не впер­вой ей в каза­чьих ста­ни­цах
Выпро­ва­жи­вать приш­лых вза­шей.
Я не при­ш­лая, бабушка-вьюга!
Поче­му ж мне нисколь­ко не рад,
Свои став­ни захлоп­нув­ший глу­хо,
Орен­бург­ский угрю­мый фор­штадт?..
И ты назы­ва­ешь всё это судь­бой,
Мой город степ­ной на полын­ном про­сто­ре,
Что каж­дое наше сви­да­нье с тобой —
Мой новый побег от тебя и не боле?..
Не слиш­ком ли быст­ро, одна­ко, бегу?..
А вдруг ты одна­жды меня не дого­нишь —
На льду оскольз­нёшь­ся, увяз­нешь в сне­гу,
Пур­гой захлеб­нёшь­ся, бура­ном засто­нешь?..

Глу­бо­кая эмо­ци­о­наль­ная окрас­ка про­из­ве­де­ний пере­да­ёт тре­во­гу и боль за Роди­ну, чут­кое отно­ше­ние к люби­мо­му, вос­хи­ще­ние измен­чи­вой кра­со­той мира. Как насы­ще­но сия­ни­ем осе­ни это чет­ве­ро­сти­шие:

Про­щаль­ный венок с без­от­чёт­ной любо­вью
Дарю тебе, сняв со сво­ей голо­вы, —
Подёр­ну­тый охрой, забрыз­ган­ный кро­вью
И тро­ну­тый золо­том позд­ней лист­вы.

У Диа­ны мно­го изыс­кан­ных срав­не­ний и обра­зов: и живо­го дыха­нья кре­щен­ская роза, и льня­ная вью­га, кото­рую мож­но, как орен­бург­ский пла­ток, про­тя­нуть через коль­цо, и ледя­ная импе­рия рус­ских про­сто­ров. Ну раз­ве не достав­ля­ет чита­те­лю эсте­ти­че­ское насла­жде­ние такая кар­ти­на:

Здесь сугро­бы, как вол­ны Бос­фо­ра,
и кро­ва­вая в небе луна.
И озноб­ным вос­тор­гом про­сто­ра
орен­бург­ская пол­ночь пол­на.
Заки­па­ют лазур­ные слё­зы
на гла­зах, устрем­лён­ных к луне.
И цве­тут бело­снеж­ные розы
на моем инде­ве­лом окне.

Баналь­ная риф­ма «розы — слё­зы» вдруг воз­вра­ща­ет себе све­жее снеж­ное зву­ча­ние, слов­но была най­де­на впер­вые. Поэт, чут­кий к сло­ву, может так подо­брать обра­зы и созву­чия, что будет всё как вно­ве. «Зим­ние» сти­хи Диа­ны осо­бен­но бога­ты таки­ми жем­чу­жи­на­ми:

Да, это мы, стри­бо­жьи внуки-ветры,
вер­нув­ши­е­ся из гипер­бо­рей,
впи­тав­шие шаль­ные кило­мет­ры,
мед­ве­жий рёв арк­ти­че­ских морей.

Какая мощь, шум волн и гро­хот при­боя под­сту­па­ют от чере­до­ва­ния букв «ш», «г», «р» и про­ры­ва­ют­ся в послед­ней стро­ке, являя нам ледя­ную сти­хию! Зим­няя тема в поэ­зии Диа­ны Кан ещё ждёт сво­их исследователей-критиков. Как и пере­клич­ка её сти­хов со сти­ха­ми мужа — Евге­ния Семи­че­ва, диа­лог двух поэтов, где и страсть, и спор, и рев­ность, рознь и един­ство двух ярких инди­ви­ду­аль­но­стей — целая гам­ма слож­ных чувств.
Для поэта его имя и фами­лия зача­стую ста­но­вят­ся пово­дом для рас­шиф­ров­ки соб­ствен­но­го харак­те­ра, судь­бы. Помни­те цве­та­ев­ское: «…мне имя — Мари­на, / я брен­ная пена мор­ская… Сквозь каж­дое серд­це, / сквозь каж­дые сети / Про­бьёт­ся моё свое­во­лье». И сво­е­му име­ни поэтес­са объ­яс­ни­мо уде­ли­ла вни­ма­ние: Диа­на — боги­ня Луны, боги­ня трёх дорог — это имя тол­ко­ва­лось как знак трой­ной вла­сти: на небе, на зем­ле и под зем­лёй.

Зага­доч­ное:

Я, пустив­шая по миру имя,
Мно­го­ли­кой подоб­на луне…

Сету­ю­щее:

…Печаль­ная луна —
Дианочка-Диана,
замуж­няя жена.
Нам, чело­ве­чьим жёнам,
Гос­подь наш попу­стил
Быть све­том отра­жён­ным
Нелас­ко­вых све­тил…

Вызы­ва­ю­щее:

Строп­ти­вая, как прав­да, поэтес­са,
Кото­рую зовут Диа­на Кан.

Задум­чи­вое:

Он всё твер­дит: «Вы нын­че, ну и ну,
Похо­жи на озяб­шую луну
с поло­тен несрав­нен­но­го Рос­со…»

Фило­соф­ское:

Отре­шён­ный зов луны-Дианы
Пере­си­лил сол­неч­ный при­вет?..

Соот­вет­ству­ет это имя и Артемиде-охотнице. В рим­ских про­вин­ци­ях под име­нем Диа­ны почи­та­ли мест­ных духов — «хозя­ек леса». И стран­ствия, и оду­шев­лен­ная при­ро­да при­сут­ству­ет в её поэ­зии, слов­но эхо этих древ­них зна­че­ний:

По каме­ньям, по стерне и по боло­ти­нам,
По уго­льям изо­шед­ших све­том звёзд
Неуже­ли это мною было прой­де­но
Тьмы и тьмы непро­хо­ди­мых рус­ских вёрст?
Мимо туч­ных залив­ных лугов неко­ше­ных,
Мимо вскачь и вдаль несу­щих­ся веков…
Неуже­ли это мною было сно­ше­но
Ажно десять пар неснос­ных баш­ма­ков?

Корей­ская фами­лия тоже зазву­ча­ла сим­во­лич­но, открыв своё зна­че­ние:

Испив из реч­ки, вос­кли­ца­ли: «Кан!..» —
Что озна­ча­ло «кровь» на их наре­чье.
И кап­лей кро­ви про­рас­тал тюль­пан —
Сви­де­тель евразий­ской страш­ной сечи.
А рядом, скорб­ной роз­ни вопре­ки,
Про­кля­той роз­ни — тюрк­ской и сла­вян­ской,
На бере­гу сибир­ской Кан-реки
Рос в небо город, наре­чён­ный Кан­ском.

В каж­дом угол­ке мира свои мифы и свои пес­ни. Степь, пусты­ня, горы, мега­по­ли­сы и селе­нья — эгре­го­ры этих мест вли­я­ют на авто­ров неза­ви­си­мо от того, какой стиль они исполь­зу­ют. Ланд­шафт малой роди­ны, его смыс­ло­вая насы­щен­ность и сим­во­ли­ка — мест­ные пре­да­ния, при­род­ные осо­бен­но­сти, назва­ния горо­дов и рек — созда­ют непо­вто­ри­мый коло­рит каж­до­го края, кото­рый отра­жа­ет­ся в твор­че­стве. Это вни­ма­ние к при­ро­де и духу окру­жа­ю­щих про­странств опре­де­ля­ет­ся тер­ми­ном «гео­по­э­ти­ка», как и тот пей­заж, что пишет­ся авто­ром не с нату­ры, а созда­ёт­ся с нуля — сказочно-мифологический ли, абстрактно-урбанистический… Инте­рес­но, что в рабо­тах Диа­ны Кан мень­ше людей, чем ожив­лён­ных её фан­та­зи­ей, оче­ло­ве­чен­ных рек и горо­дов, с кото­ры­ми её лири­че­ская геро­и­ня обща­ет­ся. Мир её ско­рее былин­ный, где мож­но взы­вать к род­ным про­сто­рам, и они отклик­нут­ся:

…О том, что жизнь не ока­за­лась гла­дью
И что любовь зем­ная так горь­ка,
Рыда­ла я над волж­скою быст­ря­дью:
«При­ми обрат­но, матушка-река!..»

…Не топить­ся, а род­нить­ся
С Волгой-матушкой спе­шу!..

Мол­ча­нью учусь у пусты­ни,
А пенью — у Волги-реки.
Ей серд­це вру­чи­ла наве­ки
Своё — не за стать, не за прыть.
За то, что строп­ти­вые реки
Уме­ет она при­ру­чить…

…И как в Вене­ции вен­ча­лись с морем,
Ты, Урал-Яик, в глу­бине таишь
Дар вен­чаль­ный мой —
пер­стень яшмо­вый.
Ты его хра­ни, сквозь него теки.
Раз­лу­ча­ют нас — зря ста­ра­ют­ся!

В поэ­зии Диа­ны Кан дышит, меня­ет­ся, раду­ет чело­ве­ка рус­ская при­ро­да в сво­ём бес­ко­неч­ном мно­го­об­ра­зии. Отте­ня­ет и под­чёр­ки­ва­ет идеи и настро­е­ния. Чувственно-звуковая палит­ра тек­стов напо­ми­на­ет яркие крас­ки маля­вин­ско­го хоро­во­да, узо­ро­чье били­бин­ских иллю­стра­ций, былин­ный раз­мах вас­не­цов­ских поло­тен. А здесь соче­та­ние кра­сок поис­ти­не рери­хов­ское: «Лику­ет Анта­лия. Нежит­ся Ниц­ца…»

И толь­ко у нас в без­рас­суд­стве сво­ём
Закат­ное небо меж туч кро­вя­нит­ся,
И месяц сер­пом про­сту­па­ет на нём.
Есть галль­ское небо в изящ­ном плю­ма­же
Несу­щих­ся за гори­зонт обла­ков.
Есть гунн­ское — цве­та мер­ца­ю­щей сажи,
Под чьей паран­джой скры­та поступь веков.
Антич­ное небо, како­му не вно­ве
Пить воду с лица сре­ди­зем­ных морей…
И — скиф­ское — цве­та запёк­шей­ся кро­ви,
Закат­ное небо Отчиз­ны моей…

А что-то напо­ми­на­ет япон­скую живо­пись с рез­ки­ми штри­ха­ми тушью на туман­ном фоне:

Сбе­жав­шая с кар­ти­ны Хоку­саи
(Да так, что ветер взвизг­нул за спи­ною!),
Я в рус­ских несу­раз­ных снах витаю,
И дым печ­ной клу­бит­ся надо мною.

Диа­на Кан — талант­ли­вая пере­вод­чи­ца. Для это­го заня­тия нуж­на не толь­ко хоро­шая тех­ни­ка сти­хо­сло­же­ния, но и спо­соб­ность ощу­тить музы­ку чужо­го поэ­ти­че­ско­го кос­мо­са, уло­вить его пота­ён­ные токи, пере­дать чита­те­лю. Диа­на пере­ве­ла мно­же­ство сти­хов тувин­ской поэтес­сы Лидии Иргит, вло­жи­ла туда часть души, поэто­му сна­ча­ла мне пока­за­лось, что сти­хи — эти её соб­ствен­ные, и толь­ко гада­ла, когда Диа­на мог­ла жить в Туве? «Монгун-Тайга, я женщина-скала. Тво­им высо­ким ска­лам я сест­ра» — пере­кли­ка­ет­ся с обра­зом Диа­ны Кан: «Пусть зна­ет за пле­чом моим стра­на, что я её Китай­ская сте­на» — но образ этот глуб­же «сест­ры скал» Лидии Иргит, ибо точ­нее рас­кры­ва­ет судь­бу чело­ве­ка в соот­но­ше­нии с судь­бой стра­ны.

Блок, люби­мый поэт Диа­ны Кан, когда-то писал: «Сто­ит пере­до мной моя тема, тема о Рос­сии. Этой теме я созна­тель­но и бес­по­во­рот­но посвя­щаю жизнь». И для Диа­ны эта тема — глав­ная, люби­мая:

…Рос­сия — стран­ная стра­на…
В тру­дах зем­ных изма­ясь,
по небу стран­ству­ет она,
о звёз­ды спо­ты­ка­ясь…

…Само­луч­шее в мире богат­ство —
Роди­мая матушка-Русь!..

…никто на Руси не забыт,
И ничто на Руси не забы­то!..

…Все­силь­ная, слов­но пароль,
Искон­ная пес­ня Рос­сии…

…Спит Рос­сия… Рос­сия уста­ла.
Отдох­ни, чтоб проснуть­ся — собой!..

…Вда­ли от мно­го­люд­ных пере­крёст­ков
постиг­ла я на сты­лых сквоз­ня­ках
кро­ва­вый при­вкус рус­ско­го вопро­са
на опа­лён­ных вре­ме­нем губах…

Но в граж­дан­ской лири­ке Диа­на не повто­ря­ет веч­ный мотив сон­ма пла­каль­щи­ков по уни­жен­ной вра­га­ми стране. В её сти­хах упрям­ство и вызов, упрёк и побед­ный гимн силь­но­го чело­ве­ка, уве­рен­но­го в том, что прав­да за ним и его Оте­че­ством. Обра­зы вои­нов, бога­ты­рей повсю­ду в сти­хах как иде­ал и луч­шее, что есть у наро­да. И сама она воин, но и пре­крас­ная жен­щи­на, любя­щая сво­е­го героя.

В луч­ших текстах Диа­ны Кан при­сут­ству­ет та смыс­ло­вая целост­ность, кото­рая созда­ёт эффект досто­вер­но­сти, вызы­ва­ет у чита­те­ля пони­ма­ние и сопе­ре­жи­ва­ние. А при­сут­ствие тем свя­щен­ных, сакраль­ных — смер­ти, Бога, кро­ви — выво­дит их за пре­де­лы повсе­днев­но­сти.

К свя­щен­но­му при­ник­ши изго­ло­вью,
К отвер­стой ране при­па­дая всласть,
Упей­тесь золо­той сла­вян­ской кро­вью,
Что хле­щет вам в оска­лен­ную пасть.
Удав­ка — ересь чёр­ная — зме­ит­ся.
Скор­бят бере­стя­ные пись­ме­на.
Геор­гия побед­ная дес­ни­ца
С кара­ю­щим копьём зане­се­на.
Поку­да мед­лит, накло­нив­шись низ­ко,
Калё­ное импер­ское копьё,
Вам­пир­ствуй­те, исча­дья васи­лис­ка,
Пре­воз­но­ся ничто­же­ство своё!..

Народ — это сплав инди­ви­ду­аль­но­стей, чьи порт­ре­ты рабо­ты Диа­ны Кан реа­ли­стич­ны и отли­ча­ют­ся глу­бо­ким пси­хо­ло­гиз­мом, ненавязчиво-тёплым коло­ри­том кра­сок. Хотя есть и несколь­ко жёст­ких иро­нич­ных харак­те­ри­стик для оппо­нен­тов. Но чаще она доброжелательно-вдумчиво всмат­ри­ва­ет­ся в лица сво­их геро­ев и их внут­рен­ний мир. Юная ли это прин­цес­са Фике, ощу­тив­шая свою власть, или уда­лой ата­ман Бубе­нец, девочка-узбечка Туль­га­ной, уго­ща­ю­щая гостью, или рус­ская девоч­ка, кото­рая на полу­стан­ке раз­да­ри­ва­ет цве­ты вме­сто того, что­бы про­да­вать.

Заме­ча­те­лен и порт­рет ушед­ше­го её Учи­те­ля — Юрия Куз­не­цо­ва, где послед­няя часть три­пти­ха нари­со­ва­на, чудит­ся, не сло­ва­ми, а горя­щи­ми и мяту­щи­ми­ся в воз­ду­хе мыс­ля­ми могу­че­го бес­по­кой­но­го духа: «Сти­хия, укро­щён­ная поэ­ти­че­ским даром, пре­вра­ща­ет­ся в сти­хи, но и сами они про­буж­да­ют незри­мые энер­гии в душе чита­те­ля, застав­ляя силь­нее про­чув­ство­вать лич­ное отно­ше­ние к миру, вере, цели».

KAN_oklikaya_zvezdi[1]


 ВЯЧЕСЛАВ ЛЮТЫЙ 

мать-и-мачеха

город в поэзии Дианы Кан

Стань­те вы, горы, по-старому…
Стих о Его­рии Храб­ром

На роди­ну, кото­рой оди­но­ко,
Спе­шу я, под собой не чуя ног.
Диа­на Кан

Мать-и-мачеха — мно­го­лет­няя тра­ва с ярки­ми жёл­ты­ми цве­та­ми и боль­ши­ми листья­ми, одна сто­ро­на кото­рых пуши­стая, кажу­ща­я­ся тёп­лой при при­кос­но­ве­нии к руке, к лицу (мать!), дру­гая — глад­кая, холод­ная (маче­ха!).
Тол­ко­вый сло­варь рус­ско­го язы­ка

В совре­мен­ной рус­ской поэ­зии про­стран­ство горо­да неуклон­но рас­ши­ря­ет­ся. В отли­чие от более кон­сер­ва­тив­ной дерев­ни, город про­яв­ля­ет себя в куль­ту­ре, ломая тра­ди­ции про­шлых веков и утвер­ждая соб­ствен­ный закон, кото­рый при всех его про­све­щен­че­ских досто­ин­ствах может быть поиме­но­ван как «анти-традиция».

Вме­сте с тем город — глав­ней­шее зве­но госу­дар­ства, и это нуж­но вос­при­ни­мать как зада­чу, обя­зан­ность, социально-культурную функ­цию, кото­рую необ­хо­ди­мо не толь­ко испол­нять, но и в пол­ной мере ей соот­вет­ство­вать.

В поэ­зии город­ская лири­ка в послед­ние годы ушла в интел­лек­ту­а­лизм, накоп­ле­ние быто­вых при­мет част­ной жиз­ни, в отча­я­ние оди­но­кой души и, по суще­ству, в изгна­ние любя­ще­го серд­ца из пре­де­лов дис­гар­мо­нич­ной реаль­но­сти. О важ­ней­шей забо­те горо­да, при­зван­ной объ­еди­нить малые и даль­ние зем­ли, рас­ши­рить мест­ные про­стран­ства до гра­ниц «зем­ли рус­ской», в поэ­зии речь идёт доволь­но ред­ко и, как пра­ви­ло, вполне декла­ра­тив­но. Слов­но бы ушло ощу­ще­ние про­сто­ров необъ­ят­ной роди­ны, и воз­об­ла­да­ло сво­е­го рода мест­ни­че­ство, кото­рое, пере­фра­зи­руя исто­ри­че­скую тер­ми­но­ло­гию, мож­но назвать «пат­ри­о­ти­че­ской раз­дроб­лен­но­стью».

В отли­чие от горо­да, неот­де­ли­мо­го от соб­ствен­но­го име­ни, дерев­ня во мно­гом лише­на тще­слав­но­го «яка­нья» и в зна­чи­тель­но боль­шей сте­пе­ни может вос­при­ни­мать­ся как малая часть род­ной зем­ли и её пол­но­прав­ный пред­ста­ви­тель. В песне ли, в сти­хо­тво­ре­нии — веду­щий речь не «о себе люби­мом», но о корне народ­ном, кото­рый про­ни­зы­ва­ет рус­скую поч­ву от севе­ра до юга и от восто­ка до запа­да.

«Дере­вен­ская» и «город­ская» совре­мен­ная оте­че­ствен­ная поэ­зия сосед­ству­ют одна с дру­гой, но их при­ме­ты совер­шен­но не сли­ва­ют­ся, не пере­пле­та­ют­ся тема­ти­че­ски и пей­заж­но, нрав­ствен­но и соци­аль­но. Город увле­чён деструк­ци­ей совре­мен­но­го созна­ния, дерев­ня всё более отда­ля­ет­ся от госу­дар­ствен­ной рито­ри­ки и погру­жа­ет­ся в самоё себя. Пси­хо­ло­ги­че­ские погра­нич­ные линии, отде­ля­ю­щие горо­жа­ни­на от дере­вен­ско­го жите­ля, ста­но­вят­ся всё более жёст­ки­ми. Они могут вос­при­ни­мать­ся как духов­ные тре­щи­ны рус­ской циви­ли­за­ции, как симп­том раз­ру­ше­ния общей нрав­ствен­ной тра­ди­ции и знак воз­мож­ной гибе­ли рус­ско­го мира. В этих обсто­я­тель­ствах на худож­ни­ка ложит­ся бре­мя мета­фи­зи­че­ской ответ­ствен­но­сти за раз­ви­тие собы­тий. Он может и дол­жен сдер­жи­вать раз­ру­ши­тель­ные про­цес­сы, буд­то обру­чем, стя­ги­вая сво­им талан­том горо­да и веси, вос­при­ни­мая роди­ну как еди­ную и неде­ли­мую, как про­стран­ство, в кото­ром вся душа его изна­чаль­но рас­тво­ре­на.

В этом кон­тек­сте поэ­зия Диа­ны Кан пред­ста­ёт как явле­ние уни­каль­ное. Прак­ти­че­ски весь кор­пус её сти­хо­тво­ре­ний свя­зан с рус­ским про­сто­ром. Реки, леса, поля, горы, мона­сты­ри, посёл­ки, боль­шие и малые горо­да, сто­ли­цы — надо всем этим мно­го­об­ра­зи­ем буд­то парит взор авто­ра, опус­ка­ясь, подоб­но пти­це, в своё гнез­до и осва­и­вая окрест­но­сти. Одна­ко горо­да в сти­хо­тво­ре­ни­ях Кан пока­за­ны не толь­ко ярко, выра­зи­тель­но — их облик обла­да­ет соб­ствен­ны­ми духов­ны­ми харак­те­ри­сти­ка­ми, соци­аль­ны­ми повад­ка­ми, душев­ны­ми при­стра­сти­я­ми. Исполь­зуя оли­це­тво­ре­ние, поэтес­са наде­ля­ет город узна­ва­е­мы­ми чело­ве­че­ски­ми чер­та­ми и созда­ёт порт­рет пора­зи­тель­ной пси­хо­ло­ги­че­ской глу­би­ны. В памя­ти чита­те­ля такой образ оста­ёт­ся как живая фигу­ра, отчёт­ли­вая и неза­бы­ва­е­мая. Наря­ду с реаль­ны­ми людь­ми «живые горо­да» участ­ву­ют в житей­ских кол­ли­зи­ях и совер­ша­ют поступ­ки, кото­рые отра­жа­ют­ся в зер­ка­лах исто­рии и мифа. Лири­че­ская геро­и­ня бесе­ду­ет с горо­да­ми порой очень жёст­ко, ино­гда — сочув­ствен­но, про­щая про­шлые лич­ные оби­ды.

Сти­хо­тво­ре­ний, свя­зан­ных с темой горо­да, у Диа­ны Кан око­ло трёх десят­ков. В них соеди­не­ны пядь зем­ли и госу­дар­ство, чув­ство поч­вы и зва­ние сто­ли­цы. Свя­зы­ва­ет сти­хи в одну тема­ти­че­скую линию, глав­ным обра­зом, био­гра­фия авто­ра. Малень­кий про­вин­ци­аль­ный ази­ат­ский город, где про­шли дет­ство и юность; Орен­бург, окра­шен­ный впе­чат­ле­ни­я­ми моло­до­сти; Москва как лите­ра­тур­ный мега­по­лис, место учё­бы и твор­че­ско­го взрос­ле­ния; Сама­ра, где окреп талант, появи­лась семья; Санкт-Петербург как ста­рый импер­ский центр на кар­те Рос­сии…

Малень­кие горо­да уже укла­дом сво­им скло­ня­ют жите­лей к трез­во­сти ума, житей­ско­му раци­о­на­лиз­му. В про­вин­ции геро­и­ня «научи­лась тер­пе­нью и муже­ству», «научи­лась не петь, не упря­мить­ся и не видеть несбы­точ­ных снов…». Одна­ко здесь меч­та укры­та от посто­рон­не­го взгля­да во внут­рен­нем мире юно­го серд­ца: «В три­де­вя­том — моём! — коро­лев­стве так высо­ко плы­вут обла­ка». А в отсут­ствии снеж­ной белиз­ны, кото­рая сой­дёт вес­ной, «ниче­го не оста­нет­ся в этом горо­де душ­ных вет­ров» — ниче­го, что хоть как-то похо­же на иде­ал.

Спу­стя годы она воз­вра­ща­ет­ся сюда и, слов­но пыта­ясь пре­одо­леть барьер про­шед­ших лет, пере­оде­ва­ет­ся «в што­па­ное шта­пель­ное пла­тье …> что хра­нит­ся в ста­рень­ком комо­де»: «Южный город на семи вет­рах, при­ни­май меня в свои объ­я­тья!..» Одна­ко сли­я­ния дав­ней юно­сти и насто­я­ще­го вре­ме­ни не про­ис­хо­дит, посколь­ку нача­лась совсем иная жизнь, для кото­рой теп­ло­та, брат­ство утра­ти­ли преж­нее зна­че­ние: отверг­ну­то «всё, что в нашей моло­до­сти было, где бра­та­лись рус­ский и узбек, отво­ряя голу­бые жилы». «Стат­ный и везу­чий» по нынеш­ним вре­ме­нам, род­ной когда-то город отде­ля­ет себя от геро­и­ни, вце­пив­шись «в подол ярост­ной вер­блю­жьей колюч­кой», напо­ми­на­ю­щей погра­нич­ную про­во­ло­ку. Упре­кая его в отчуж­де­нии и жад­но­сти, в забве­нии дав­не­го еди­не­ния, лири­че­ская геро­и­ня гово­рит от лица щед­ро­го на труд и друж­бу рус­ско­го чело­ве­ка. И здесь — не упрёк узбе­ку, а само­опре­де­ле­ние авто­ра.

При­е­хав­шая «гостьей в дет­ство», она чув­ству­ет себя лиш­ней в рас­по­ряд­ке, кото­рый про­дик­то­ван про­сты­ми быто­вы­ми забо­та­ми. Тем не менее в них есть небес­ная ширь и высо­та: в зоне пря­мо­го досту­па, что­бы мож­но было, попро­сту гово­ря, дотя­нуть­ся рукой. «В узень­ких ары­ках весе­ла вода» — это образ живо­тво­ря­щей вла­ги, хра­ни­тель­ни­цы жиз­ни, что так свой­ствен­но засуш­ли­во­му восто­ку. Но так­же и образ скром­ной колы­бе­ли буду­ще­го худож­ни­ка, у кото­ро­го потом всё ста­нет дру­гим — и широ­та, и высь, и духов­ное чадо­ро­дие…

В малень­ком город­ке как-то стран­но сосед­ству­ют замкну­тость и готов­ность дове­рить­ся при­е­хав­ше­му. Здесь есть тер­пе­ние, необ­хо­ди­мое для «при­мер­ки» при­шло­го к себе, себя — к при­ш­ло­му.

Заху­да­лое чах­лое дерев­це —
Дочь ску­пых кара­кум­ских пустынь —
Здесь джи­да со мной яго­дой делит­ся,
Руку роб­кую тянет полынь.

У Диа­ны Кан внут­рен­нее отно­ше­ние к горо­ду охва­ты­ва­ет почти все­гда целый спектр чувств. Твор­че­ское оди­но­че­ство худож­ни­ка, погру­жён­но­го в житей­ские забо­ты, обыч­ные для глу­бин­ки, про­го­ва­ри­ва­ет­ся с несо­мнен­ной горе­чью. Про­стые люди этих мест упо­ми­на­ют­ся все­гда с доб­ро­той. И, слов­но вос­па­ряя над скром­ным посе­ле­ни­ем, поэтес­са с уди­ви­тель­ной неж­но­стью пишет:

Горо­док обе­то­ван­ный!
Пусть тебя на кар­те нет —
Здесь вос­хо­дит неска­зан­ный
Побе­ди­тель­ный рас­свет.

Она упо­доб­ля­ет горст­ку домов и уло­чек ребён­ку («ты по-детски слад­ко спишь»; «ты оби­жен­но бор­мо­чешь, раз­ме­тав­ший­ся во сне»; «не затеп­ли­вай окош­ки — под­рас­тёшь авось во сне»). Тор­же­ство рас­све­та ста­но­вит­ся и обра­зом рас­крыв­ше­го­ся талан­та поэтес­сы, и зна­ком воз­рож­де­ния Рос­сии через про­вин­цию («здесь вос­хо­дит»).

При­ме­ча­тель­но, что мно­гие сти­хо­тво­ре­ния Кан име­ют, каза­лось бы, локаль­ную при­вяз­ку к мест­но­сти и собы­ти­ям, негром­кое зву­ча­ние. Но с тече­ни­ем вре­ме­ни её твор­че­ство напол­ня­ет­ся неве­ро­ят­ным мно­же­ством при­мет, укреп­ля­ет­ся худо­же­ствен­ная тол­ща создан­но­го авто­ром. И эти отдель­ные, кон­крет­ные штри­хи и дета­ли при­от­кры­ва­ют своё отвле­чён­ное зна­че­ние — сим­во­ли­че­ское. В них буд­то воз­ни­ка­ет какая-то новая про­зрач­ность и мело­дич­ность, сло­ва сти­хо­тво­ре­ния обре­та­ют над­мир­ное эхо, одно­вре­мен­но сохра­няя связь с зем­ным, реаль­ным и доро­гим миром. Сти­хи слов­но ста­но­вят­ся на своё место в рас­ши­рив­шей­ся поэ­ти­че­ской все­лен­ной, обре­тая объ­ём, в кото­ром каж­дое сти­хо­тво­ре­ние может суще­ство­вать без утес­не­ния дру­ги­ми.

Впе­чат­ле­ние раз­ле­та­ю­щих­ся галак­тик после Боль­шо­го Взры­ва, когда про­стран­ство раз­вер­ну­лось, вре­мя нача­ло свой ход, жизнь ста­ла являть­ся повсе­мест­но в раз­ных фор­мах. И целое полу­чи­ло воз­мож­ность сооб­щать част­но­му уни­вер­саль­ные чер­ты…

В сти­хах Диа­ны Кан сло­во «роди­на» соеди­не­но с горо­дом Орен­бур­гом, где про­изо­шло её рож­де­ние как рус­ской поэтес­сы. Заме­тим, узбек­ский Тер­мез, где она появи­лась на свет, прак­ти­че­ски нико­гда не соче­та­ет­ся с этим кор­не­вым поня­ти­ем, но упо­ми­на­ет­ся в сти­хах как место, где про­шли дет­ство и юность. С Орен­бур­гом свя­за­ны мно­гие кол­ли­зии сти­хо­тво­ре­ний Кан, в цен­тре кото­рых её лите­ра­тур­ное ста­нов­ле­ние, вза­и­мо­от­но­ше­ния с твор­че­ской сре­дой, вос­при­я­тие сво­е­го рода «повад­ки» горо­да, его пей­за­жи, любовь, боль. Как пра­ви­ло, орен­бург­ские стро­ки у Кан — воз­вра­ще­ние в про­шлое, вос­по­ми­на­ние, в кото­ром всё, что было преж­де, пред­ста­ёт в кри­сталь­ном виде. Упрёк и сер­деч­ность зву­чат почти одно­вре­мен­но, как в семье, когда доб­ро­та сме­ня­ет­ся оби­дой, одна­ко род­ной круг не раз­ры­ва­ет­ся.

На роди­ну, кото­рая до сро­ка
Ска­за­ла мне: «Вот Бог, а вот — порог!..»
На роди­ну, кото­рой оди­но­ко,
Спе­шу я, под собой не чуя ног.
Туда, где слад­ко­звуч­нее сире­ны
Те, кто мне был когда-то в душу вхож…
Где друг мой Хому­тов с лицом гие­ны
Всё точит на меня свой ржа­вый нож.
Туда, где я сама все­му виною,
Но где ещё душа моя свет­ла.
Где под степ­ной ковыль­ною звез­дою
Я не уме­ла дол­го пом­нить зла.
Туда, где, не нашед­ши оправ­да­нья,
Сле­зою вспять седой Яик течёт…
Где над моги­лой мамы — звёзд мер­ца­нье…
Всё осталь­ное, пра­во же, не в счёт.

Сто­ит отме­тить важ­ные акцен­ты в этом свое­об­раз­ном под­ве­де­нии ито­гов минув­ших лет:

  • роди­на была жесто­ка с геро­и­ней («вот Бог, а вот — порог»);
  • у геро­и­ни про­ти­во­ре­чи­вый харак­тер и отход­чи­вая душа («я сама все­му виною»; «ещё душа моя свет­ла»; «я не уме­ла дол­го пом­нить зла»);
  • родине оди­но­ко, и геро­и­ня воз­вра­ща­ет­ся («спе­шу я, под собой не чуя ног»);
  • на родине геро­и­ню встре­ча­ют лите­ра­тур­ные льсте­цы и кон­фор­ми­сты («слад­ко­звуч­нее сире­ны те, кто мне был когда-то в душу вхож»; Хому­тов «точит на меня свой ржа­вый нож»);
  • на родине оста­лись толь­ко печаль­ные воды реки, моги­ла мате­ри («сле­зою вспять седой Яик течёт»; «над моги­лой мамы — звёзд мер­ца­нье»);
  • «всё осталь­ное, пра­во же, не в счёт».

Будучи во мно­гом жёст­кой в оцен­ках, геро­и­ня сти­хо­тво­ре­ний Кан, в конеч­ном счё­те, все­гда ока­зы­ва­ет­ся участ­ли­вой и отзыв­чи­вой. Подоб­но мате­ри, она как бы «удочеряет-усыновляет» сво­их преж­них сопер­ни­ков и даже, услов­но гово­ря, «стар­ших бра­тьев» и «сестёр». Так быва­ет в лихо­ле­тье, когда дети оста­ют­ся одни и кто-то из них при­ни­ма­ет на себя бре­мя общих забот.

Это скры­тое, по штри­хам толь­ко уга­ды­ва­е­мое «мате­рин­ство» — суще­ствен­ней­шая чер­та позд­ней лири­ки поэтес­сы («самое жен­ское в мире заня­тие — хлеб­ные крош­ки сме­тать со сто­ла»; «дет­ские слё­зы в подол соби­рать»). Оно объ­ем­лет собою и суро­вые заме­ча­ния, и лас­ку оби­жен­но­му или малень­ко­му (теперь уже — «малень­ко­му» в срав­не­нии с нею).

Лири­че­ская геро­и­ня стре­мит­ся поки­нуть оли­це­тво­рён­ную малую роди­ну («мой город степ­ной на полын­ном про­сто­ре»), но при этом забот­ли­во бес­по­ко­ит­ся:

Не слиш­ком ли быст­ро, одна­ко, бегу?..
А вдруг ты одна­жды меня не дого­нишь —
На льду оскольз­нёшь­ся, увяз­нешь в сне­гу,
Пур­гой захлеб­нёшь­ся, бура­ном засто­нешь?..

Мотив «ухода-возвращения» рас­про­стра­нён в город­ской лири­ке у поэтов, поки­нув­ших отчий дом в деревне. У Кан зна­ко­мая тема раз­ви­ва­ет­ся совер­шен­но ина­че: геро­и­ня остав­ля­ет «точ­ку на кар­те» и ухо­дит в огром­ные пре­де­лы стра­ны — всей рус­ской зем­ли, не боясь поте­рять­ся в мно­го­лю­дье и про­сто­ре. Пото­му что её внут­рен­ний, «экзи­стен­ци­аль­ный» рост уже не толь­ко равен «величине-высоте» горо­да, но и пре­вы­ша­ет его: геро­и­ня жале­ет свой преж­ний город­ской мир, кото­рый про­сла­ви­ли её сти­хи. В свою оче­редь, тот сету­ет на неё, почти зер­каль­но повто­ряя про­шлое, когда юная поэтес­са с горе­чью предъ­яв­ля­ла ему свои упрё­ки.

Заво­дя речь об Орен­бур­ге, Кан выде­ля­ет в нём две очень важ­ные удру­ча­ю­щие чер­ты, кото­рые, пожа­луй, харак­тер­ны и для всей Рос­сии: само­власт­ное «хан­ство» и мел­ко­трав­ча­тое «хам­ство». Поэт для сре­ды, про­ни­зан­ной подоб­ны­ми при­ме­та­ми, — фигу­ра неудоб­ная и избы­точ­ная. Его внут­рен­няя сво­бо­да в коор­ди­на­тах чван­ства и мещан­ства буд­то ули­ча­ет их носи­те­лей в лож­ном устро­е­нии соб­ствен­ной и окру­жа­ю­щей жиз­ни.

О, как они еди­ны в этот миг —
И хам, и хан, клей­мя­щие поэта…
Увы, мой город, вовсе не из книг:
Мне дове­лось узнать одна­жды это!

В орен­бург­ских сти­хах Кан почти все­гда обра­ща­ет­ся к род­ным местам не ина­че как «мой город» и жале­ет его, как живое, стра­да­ю­щее суще­ство, зажа­тое в пыточ­ных, рас­ка­лён­ных кле­щах «меж пош­лым хам­ством и над­мен­ным хан­ством». Эти два нена­вист­ных обсто­я­тель­ства тер­за­ют отчий край из года в год, из века в век. Худож­ник, не отре­ка­ясь от горь­ких слов, «обни­ма­ет» роди­ну сво­ей зата­ён­ной любо­вью, рас­тро­ган­но гово­рит о рост­ках чисто­ты и искрен­но­сти, кото­рые вид­ны в детях ново­го вре­ме­ни, про­дол­жа­ю­щих тра­ди­ции «эпо­хи вер­но­сти ста­рин­ной»:

Неплю­ев­ский кадет­ский кор­пус.
Вес­на. При­ся­га. Орен­бург.

…Пусть честь и доб­лесть, и побе­да
Ведут по жиз­ни сыно­вей.
И чеп­чи­ки взмы­ва­ют в небо
Искри­стой стай­кой голу­бей.
Где све­том радуж­ным лучит­ся
Душа вос­крес­шая Хри­ста…
Она, свя­тая голу­би­ца,
Как Русь цве­ту­щая, чиста!

Тут и досто­ин­ство каде­тов, и чисто­та деви­че­ства («вос­тор­жен­ный деви­чий воз­глас»), и скры­тая мысль о хру­сталь­ных точ­ках в про­стран­стве Рос­сии, в кото­рых сохра­не­на в каче­стве духов­но­го иде­а­ла Свя­тая Русь. При­чём высо­та это­го древ­не­го рус­ско­го поня­тия непре­ре­ка­е­ма и сопо­ста­ви­ма с Хри­сто­вой исти­ной («душа вос­крес­ше­го Хри­ста …> как Русь цве­ту­щая, чиста»). А про­цве­та­ние роди­ны напря­мую свя­за­но с её «вос­кре­ше­ни­ем», когда всё низ­кое в её обли­ке будет отри­ну­то и избы­то.

Орен­бург для Диа­ны Кан стал слеп­ком с обли­ка совре­мен­ной Рос­сии. Дета­ли этих мест вошли в душу авто­ра одно­вре­мен­но с пер­вы­ми сти­ха­ми, накреп­ко свя­зав её с той пядью зем­ли, от кото­рой нача­лось глу­бо­кое, непре­рыв­ное врас­та­ние поэтес­сы в рус­скую куль­тур­ную и духов­ную поч­ву.

Она посто­ян­но ведёт бесе­ду со сво­им горо­дом:

  • «мой город степ­ной на полын­ном про­сто­ре»;
  • «мой город — мой дан­ник и кров­ник, и брат»;
  • «увы, мой город»;
  • «мой город, как ты без меня»;
  • «мой Орен­бург, ну в чём ты вино­ват».

Перед нами — отно­ше­ния близ­кие, когда стой­кая душа спо­соб­на пре­одо­леть ссо­ру и вос­ста­но­вить разо­рван­ные свя­зи посред­ством соб­ствен­ной воли. В дан­ном слу­чае — воли худо­же­ствен­ной.

Когда речь захо­дит о Сама­ре, Москве ли, Пите­ре, о совре­мен­ной Рос­сии как тако­вой, гнев и неж­ность автор­ской речи сви­де­тель­ству­ют, в первую оче­редь, о её родо­вых акцен­тах: раз­го­вор идёт меж­ду сво­и­ми, о сво­ём и ради сво­е­го. Всё осталь­ное может быть толь­ко в каче­стве след­ствия это­го «глу­бин­но­го» диа­ло­га, в ходе кото­ро­го выстра­и­ва­ет­ся в част­но­сти и отно­ше­ние к внеш­не­му собе­сед­ни­ку, услов­но гово­ря, «несво­е­му». Меж­ду тем чае­мая гар­мо­ния внут­рен­них вза­и­мо­свя­зей неиз­беж­но при­ве­дёт к доб­ро­же­ла­тель­но­сти всех иных кон­так­тов. И здесь — отли­чие от рас­про­стра­нён­ных сего­дня поно­ше­ний Рос­сии, глав­ный источ­ник кото­рых — вос­при­я­тие её в каче­стве вре­мен­но акту­аль­ной тер­ри­то­рии, но не роди­ны, един­ствен­ной и люби­мой, несмот­ря ни на что.

У Диа­ны Кан образ горо­да все­гда под­ра­зу­ме­ва­ет его оби­та­те­лей, хотя порой заме­ща­ет их, ото­дви­гая на вто­рой, общий план, и «оче­ло­ве­чи­ва­ет­ся», вби­рая в себя мно­гие част­ные чер­ты харак­те­ров. Срав­ни­тель­но ред­ко город пре­вра­ща­ет­ся в отчёт­ли­вые деко­ра­ции, на фоне кото­рых разыг­ры­ва­ют­ся люд­ские кол­ли­зии.

Осен­ний выбор неве­лик…
Кто там лицом к стек­лу при­ник,
Рас­плю­щив нос кур­но­сый?
Неужто это наша дочь
Наив­но хочет нам помочь,
С окна сти­рая слё­зы?
Она гля­дит, а мы идём…
Вон, мама под руку с дождём,
В обним­ку с вет­ром папа.
И ветер, папин друг, вот-вот,
Сорвав­ши с папы, уне­сёт
Един­ствен­ную шля­пу.
Сорвёт с озяб­шей мамы шаль
(А маме шаль ничуть не жаль!)
И уне­сёт на небо.
А поут­ру её вер­нёт,
И шаль на город упа­дёт
Пуши­стым пер­вым сне­гом.

Толь­ко то, что свя­за­но с геро­и­ней, здесь может видо­из­ме­нять­ся, подоб­но шали, пре­вра­тив­шей­ся в утрен­ний снег — все осталь­ные обра­зы при­вя­за­ны к сюже­ту сти­хо­тво­ре­ния. Они могут быть раз­вёр­ну­ты­ми, одна­ко спо­соб­но­сти к мета­мор­фо­зам у них нет. И этот неболь­шой смыс­ло­вой штрих содер­жит скры­тое ука­за­ние на воз­мож­но­сти геро­и­ни вли­ять на про­стран­ства и явле­ния.

Одна­ко перед чита­те­лем — камер­ная кар­ти­на. Как пра­ви­ло, Кан стре­мит­ся к сце­нам про­тя­жён­ным, мно­го­фи­гур­ным, раз­но­на­прав­лен­ным — по автор­ским акцен­там, попут­ным репли­кам. Для неё важ­но ощу­ще­ние боль­шо­го про­стран­ства, из кото­ро­го она может при­хо­дить в про­стран­ство малое и обжи­вать его. Такое воз­врат­ное дви­же­ние поз­во­ля­ет поэтес­се сопря­гать объ­ек­тив­ное и лич­ное и вос­при­ни­мать род­ную зем­лю во всей её широ­те и узна­ва­е­мой кон­крет­но­сти.

В сти­хо­тво­ре­ни­ях Диа­ны Кан самых раз­ных лет то явно, то испод­воль зву­чит тема пер­во­род­ства. Для нынеш­не­го вре­ме­ни, когда рынок стре­мит­ся пред­ста­вить нрав­ствен­ный закон как что-то умо­зри­тель­ное и искус­ствен­ное, такое вни­ма­ние поэтес­сы к поня­тию биб­лей­ско­му ока­зы­ва­ет­ся и охра­ни­тель­ным по отно­ше­нию к сво­ей зем­ле, и в какой-то сте­пе­ни насту­па­тель­ным — в коор­ди­на­тах духа. По суще­ству, эта тема свя­за­на с непре­рыв­но­стью жиз­ни, её смыс­лом и систе­мой цен­но­стей.

В меж­ду­ре­чье Самар­ки и Сока,
Свое­во­льем сво­им зна­ме­нит,
Зака­лён­ный вет­ра­ми с восто­ка,
Избо­чась, гор­дый город сто­ит.
Задох­нув­шись в пути от уду­шья —
Так спе­ши­ли! — Самар­ка и Сок,
При­бе­жав­шие из Орен­бур­жья,
Вопро­ша­ют: «Ну, как ты, сынок?..»
Мрач­но бурк­нет: «А вы что-то дол­го.
Да, к тому ж, обмель­ча­ли вко­нец.
Пол­но­вод­ная тётуш­ка Вол­га
Мне отныне и мать, и отец.
Нет реки зна­ме­ни­тее Вол­ги!
Рядом с ней буду я на виду.
И в пре­да­ния, и в ката­ло­ги
Гор­дым горо­дом волж­ским вой­ду…»
Мол­ча слу­ша­ли горь­кие речи
Сок с Самар­кою… В чём их вина?
Меж­ду­ре­чье, моё меж­ду­ре­чье:
Меж реча­ми царит тиши­на.
Ну, а город у Вол­ги скло­нил­ся…
Сколь таких по Руси у неё,
Что род­ством досто­слав­ным гор­дит­ся,
Поза­быв пер­во­род­ство своё.
Что с того, что дав­но он не молод?
Свое­во­льем сво­им зна­ме­нит
Талым сне­гом умыв­ший­ся город,
Что у при­ста­ни волж­ской сто­ит.
Герб с коз­лом поме­стив­ший на зна­мя,
Евро­пей­ские шпи­ли воз­нёс.
Ази­ат­ски горит купо­ла­ми —
Тяже­ло удер­жать­ся от слёз!

Перед чита­те­лем раз­во­ра­чи­ва­ет­ся сюжет почти житей­ский:

  • отец-мать спе­ши­ли к сыну;
  • сын упрек­нул их и отрёк­ся от род­ной кро­ви;
  • сын избрал в роди­те­ли вли­я­тель­ную фигу­ру;
  • отец-мать оне­ме­ли от печа­ли;
  • сын со вре­ме­нем поста­рел и отка­зал­ся от вче­раш­ней зна­чи­тель­ной род­ни;
  • сын ста­ра­ет­ся «при­ле­пить­ся» к новой знат­ной пер­соне;
  • у сына при­ме­ты про­жи­той жиз­ни комич­ны и неле­пы.

На при­ме­ре дей­ству­ю­щих лиц автор прак­ти­че­ски дал кар­ти­ну совре­мен­ной Рос­сии, пре­не­бре­га­ю­щей соб­ствен­ны­ми кор­ня­ми и досто­ин­ством, кла­ня­ю­щей­ся запад­но­му респек­та­бель­но­му миру. Сво­бод­но напи­сан­ная исто­рия скло­ня­ет­ся к народ­ной сказ­ке. И это при­ме­ты созна­тель­но выбран­ной инто­на­ции — нена­вяз­чи­вой, лишён­ной декла­ра­тив­но­сти и дидак­ти­ки и опре­де­лён­но спле­та­ю­щей­ся с прит­чей, име­ю­щей уни­вер­саль­ное смыс­ло­вое поле. Сти­хо­тво­ре­ние гео­по­ли­ти­че­ско­го ракур­са, кото­рый дан про­сты­ми сред­ства­ми. Поэто­му поэ­ти­че­ское пись­мо Кан здесь заслу­жи­ва­ет более при­сталь­но­го вни­ма­ния.

Уже в самом нача­ле сюже­та поэтес­са в четы­рёх стро­ках пред­став­ля­ет чита­те­лю харак­те­ри­сти­ки горо­да:

  • гео­гра­фи­че­скую («в меж­ду­ре­чье Самар­ки и Сока»);
  • исто­ри­че­скую («зака­лён­ный вет­ра­ми с восто­ка»);
  • по репу­та­ции («свое­во­льем сво­им зна­ме­нит»);
  • по реаль­но­му нра­ву («избо­чась, гор­дый город сто­ит»).

«Избо­чась» — чрез­вы­чай­но важ­ная реаль­ная чер­та горо­да, отча­сти пока­зы­ва­ю­щая и рас­сказ­чи­ка, его угол зре­ния. Не отка­зы­ва­ясь от соб­ствен­но­го виде­ния, Кан соеди­ня­ет лич­ное с общим, тем самым объ­ек­ти­ви­руя кар­ти­ну и оли­це­тво­рён­но­го героя. В резуль­та­те порт­рет горо­да не кажет­ся част­ным «выска­зы­ва­ни­ем» порт­ре­ти­ста.

С теп­ло­той вопло­ще­ны в сти­хо­тво­ре­нии обра­зы рек Самар­ки и Сока. Буд­то оправ­ды­вая свою фами­лию и био­гра­фию, поэтес­са пред­став­ля­ет их, «при­бе­жав­ших из Орен­бур­жья», в виде хло­пот­ли­вых любя­щих роди­те­лей, ста­ро­мод­ных и про­сто­сер­деч­ных, потря­сён­ных отре­че­ни­ем сына («задох­нув­шись в пути от уду­шья — так спе­ши­ли!»; «ну, как ты, сынок?»; «мол­ча слу­ша­ли горь­кие речи»; «в чём их вина?»).

В момент отка­за потом­ка от кров­ных уз мате­рин­ства и отцов­ства пер­вый раз зву­чит под­чёрк­ну­то соб­ствен­ный голос авто­ра: «Меж­ду­ре­чье моё, меж­ду­ре­чье: меж реча­ми царит тиши­на». В этом при­глу­шён­ном вздо­хе — мол­ча­ние, пав­шее на зем­лю после отре­че­ния сына от роди­те­лей; нрав­ствен­ное «отсут­ствие» родо­во­го звена-города в про­стран­стве меж­ду река­ми; пору­шен­ное чув­ство пре­ем­ствен­но­сти поко­ле­ний — беда сего­дняш­ней Рос­сии.

Впо­след­ствии город, взяв­ший себе род­ство «досто­слав­ное», но не полу­чив­ший пред­по­ла­га­е­мых выгод и «талым сне­гом умыв­ший­ся», начал при­смат­ри­вать­ся к иным вель­мож­ным име­нам, буд­то про­дол­жая преж­нее отре­че­ние и утвер­ждая соб­ствен­ное «свое­во­лие»: «евро­пей­ские шпи­ли воз­нёс» — «ази­ат­ски горит купо­ла­ми». И заклю­чи­тель­ные стро­ки авто­ра — «тяже­ло удер­жать­ся от слёз» — как буд­то про­дик­то­ван­ные взгля­дом на сле­пя­щие «купо­ла», на самом деле — о горь­ком сме­хе сквозь слё­зы: и от глу­по­го, само­чин­но­го сов­ме­ще­ния Запа­да с Восто­ком, и от глу­бо­кой печа­ли, отсы­ла­ю­щей совре­мен­ни­ка к вет­хо­за­вет­но­му рас­ска­зу о том, как пер­во­род­ство поме­ня­ли на чече­вич­ную похлёб­ку.

Похо­жие отно­ше­ния скла­ды­ва­ют­ся у Кан с Моск­вой. Нахо­дя совер­шен­но без­жа­лост­ные сло­ва, харак­те­ри­зу­ю­щие сто­ли­цу, забыв­шую о соб­ствен­ном высо­ком пред­на­зна­че­нии, автор под­час адре­су­ет ей и сер­деч­ные стро­ки. Это раз­го­вор на рав­ных.

Спо­соб­ность Диа­ны Кан гово­рить о боль­шом и малом содер­жа­тель­но поз­во­ля­ет ей охва­ты­вать самые раз­ные сто­ро­ны реаль­но­сти. Вме­сте с тем в её сти­хах совер­шен­но отсут­ству­ет избы­точ­ность дета­лей, что для мно­гих совре­мен­ных авто­ров ока­зы­ва­ет­ся твор­че­ским тупи­ком, посколь­ку, по народ­ной пого­вор­ке, «за дере­вья­ми леса не вид­но». И почти все­гда лич­ное отно­ше­ние к пред­ме­ту, собы­тию, чело­ве­ку в поэ­зии Кан выхо­дит за рам­ки част­но­го и ста­но­вит­ся худо­же­ствен­ным обоб­ще­ни­ем, в кото­ром при­сут­ству­ет и автор, и какая-то выс­шая гар­мо­ния: «Пус­кай я лгу… Но этот стих прав­ди­вей мое­го дыха­нья».

С пере­жжён­ной в душе отча­ян­но­стью лири­че­ская геро­и­ня гово­рит о сто­ли­це, жесто­кой к «приблудно-беспортошным»: «Таких, как я …> сме­ясь, при­цель­но бью­щая с нос­ка». В её сло­вах — горечь душевно-сильного худож­ни­ка из про­вин­ции, изра­нен­но­го в столк­но­ве­ни­ях с анта­го­ни­ста­ми — носи­те­ля­ми мос­ков­ско­го гоно­ра. В сти­хо­твор­ном изоб­ра­же­нии пер­во­пре­столь­ная выгля­дит как вполне хищ­ная тер­ри­то­рия, но име­ну­ет­ся: «мать Москва». В свою оче­редь, ста­рый импер­ский центр («батя­ня доб­рый Питер») пред­ста­ёт в виде неук­лю­же­го под­вы­пив­ше­го раз­бой­нич­ка («хоть все бока поободрал-повытер»). Гру­бо­ва­тый папа­ша, кото­рый и при­бить может для поряд­ка, для почте­ния — «так это ж ты совсем не по зло­бе».

При­ме­ча­тель­но, что Москва-мать тут как не род­ная, буд­то маче­ха — раци­о­наль­ная и чёрст­вая. Питер — и про­сто­ват, и неда­лёк, но ему «от всей Руси зем­ной поклон». Тогда как о нынеш­ней сто­ли­це, слов­но сквозь сжа­тые зубы: «А всё же хоро­ша ты» — сво­е­го рода кра­со­та зла, душе­па­губ­ная пре­лесть. В этой семье Сама­ра — золов­ка, кра­су­ю­ща­я­ся собой, усво­ив­шая все пороч­ные «сто­лич­ные нау­ки»: «Лупить с нос­ка, чужие драть бока, с наско­ка две­ри откры­вать без сту­ка». Одна­ко упрёк лири­че­ской геро­и­ни Сама­ре ино­го тол­ка:

Бра­ви­руя сво­ей сто­лич­ной спе­сью,
Не убо­яв­шись Бога и гре­ха,
Ты к малым горо­дам сво­им и весям,
Как маче­ха, над­мен­на и глу­ха.

Сама­ра ока­зы­ва­ет­ся очень похо­жей на Моск­ву сво­им жен­ским нача­лом, нере­а­ли­зо­ван­ным в долж­ной пол­но­те и доб­ро­те. И потому-то для Сама­ры геро­и­ня нахо­дит сло­ва бес­по­щад­ные:

Рас­кра­шен­ная вся и рас­пис­ная,
Как шлю­ха, от бро­вей и до пупа…
Да что ска­зать?
Сто­ли­ца запас­ная,
Как дев­ка загу­ляв­шая, глу­па.

В сти­хо­тво­ре­нии заме­тен отго­ло­сок ска­зоч­но­го сюже­та о глу­пом отце, злой маче­хе и тще­слав­ной маче­хи­ной доч­ке (несмот­ря на то, что золов­ка по ста­рой родо­вой рос­пи­си — сест­ра мужа или жена сына). Глав­ной поло­жи­тель­ной фигу­рой в подоб­ном несчаст­ли­вом семей­ном кру­гу ста­но­вит­ся иде­аль­ный образ сто­ли­цы. Он сия­ет в над­мир­ном про­стран­стве, но в дей­стви­тель­но­сти — увы! — толь­ко кон­траст­но под­све­чи­ва­ет эго­изм и тще­сла­вие совре­мен­ных рос­сий­ских «цен­тров», на деле пре­дав­ших своё пред­на­зна­че­ние: сто­ли­цы — быть мате­рью горо­дов рус­ских, а запас­ной сто­ли­цы — их род­ной сест­рой.

Это — онто­ло­ги­че­ское чув­ство­ва­ние, толь­ко отча­сти отра­жён­ное в автор­ской био­гра­фии и внеш­них пред­ме­тах, в лич­ном и соци­аль­ном. Важ­ней­шие соот­вет­ствия в таком про­ти­во­сто­я­нии не зем­ные, а небес­ные. И глав­ная горечь — от ужа­са­ю­ще­го несов­па­де­ния реаль­но­го и Пору­чен­но­го Свы­ше. В созна­нии геро­и­ни Орен­бург и Сама­ра посто­ян­но спо рят, обла­дая соб­ствен­ны­ми изъ­я­на­ми и досто­ин­ства­ми. Точ­но так же всту­па­ют в про­ти­во­ре­чия Москва и Питер, сто­ли­ца и про­вин­ция. В фоку­се судь­бы поэтес­сы про­стран­ства, в кото­рых ей дове­лось всту­пать в боре­ния, сосре­до­то­че­ны в этих четы­рёх горо­дах. Южный, ази­ат­ский Тер­мез, где про­шло дет­ство, ока­зы­ва­ет­ся за пре­де­ла­ми коор­ди­нат, в кото­рых мыс­лит­ся роди­на, лишь при­ме­ты про­шло­го иной раз заде­нут серд­це. Но неболь­шие город­ки, стан­ци­он­ные посёл­ки, как и скром­ные реки, во мно­же­стве теку­щие по рус­ской зем­ле, при­ни­ма­ют от геро­и­ни сочув­ствие и неж­ность. Они покор­ны, лише­ны глу­по­го чван­ства и живут сво­ей незна­ме­ни­той жиз­нью, кото­рая ста­но­вит­ся фун­да­мен­том исто­ри­че­ско­го суще­ство­ва­ния Рос­сии («девоч­ка со стан­ции Налей­ка»; «чуд­ная стан­ция с назва­ньем Пачел­ма»).

Вме­сте с тем в сти­хах Кан про­ти­во­сто­я­ние Орен­бур­га и Сама­ры соеди­не­но с река­ми, кото­рые их омы­ва­ют.

Вни­ма­ет Вол­ге — хоро­ша! —
Седой Урал-соседушко…
Пусть веч­но длит­ся, не спе­ша,
Их лад­ная бесе­душ­ка.

Урал и Вол­га — союз­ни­цы геро­и­ни, они при­ни­ма­ют её в свои воды, в своё мисти­че­ское тело: «Я вброд Урал пере­хо­ди­ла, пере­плы­ва­ла Вол­гу всласть».

Тогда как горо­да истор­га­ют её, буд­то зано­зу: «Ждут — не дождут­ся, что уеду… Спа­си­бо, вслух не гово­рят!»

«Самость» Сама­ры отзы­ва­ет­ся и в речках-воложках, пре­тен­ду­ю­щих на зва­ние глав­но­го исто­ка вели­кой реки. Но здесь поэ­ти­че­ская инто­на­ция теп­ле­ет и при­об­ре­та­ет мате­рин­ские оттен­ки, образ авто­ра почти сов­па­да­ет с обра­зом «Вол­ги — матуш­ки род­ной».

Ах, эти волож­ки! Гал­дят,
Сте­кая пря­мо с небуш­ка.
Живой води­цею поят
Самар­ский скус­ный хле­буш­ко.
Одна дру­гую враз­но­бой
Пере­кри­чать ста­ра­ют­ся…
И с Вол­гой — матуш­кой род­ной —
В объ­я­ти­ях сли­ва­ют­ся.

У реки есть тече­ние и пере­ме­ны её состо­я­ний, реки — про­тя­жён­ны. Тогда как горо­да — локаль­ны и эго­и­стич­ны по сво­ей сути. Геро­и­ня дышит воз­ду­хом все­го огром­но­го рос­сий­ско­го про­стран­ства, вды­хая его неве­ро­ят­ную мас­су и выды­хая, буд­то воз­вра­щая её зем­ле и воде. И пото­му в горо­де ей тес­но, здесь дыха­ние затруд­не­но. Поэ­зия Кан опре­де­лён­но отли­ча­ет­ся широ­той про­странств, в кото­рых автор не гостит, а живёт («Я в реке живу, а не купа­юсь», — гово­рит она в ран­нем сти­хо­тво­ре­нии от лица русал­ки — суще­ства воды). И это рас­ши­ря­ет чита­тель­ское пони­ма­ние её лири­че­ской геро­и­ни как суще­ства зем­ли: не сти­хии, но бес­край­не­го мира, в кото­ром есть место и поч­ве, и вла­ге реч­ной. В отли­чие от горо­да, гра­ни­ца кото­ро­го замет­на не толь­ко физи­че­ски, но и духов­но.

Раз­ви­вая образ свое­воль­ной Сама­ры, Кан ухо­дит от жёст­кой инвек­ти­вы и насы­ща­ет сти­хо­твор­ную речь мяг­кой иро­ни­ей («всё у Сама­ры — самое»; «в Сама­ре и скво­рец сви­стит гро­мчее, чем соло­вуш­ка»). А затем ведёт бесе­ду с нелас­ко­вым горо­дом по-житейски:

Пого­во­рим, роди­мая, «за жись»…
Ну, что опять насу­пи­лась, Сама­ра?
Мирись-мирись и боль­ше не дерись!

Дет­ская при­сказ­ка под­чёр­ки­ва­ет горь­кую память, смяг­чён­ную доб­ро­сер­деч­но­стью геро­и­ни. С печа­лью гово­рит она об «огнен­ных зачист­ках» ста­рой «дере­вян­ной лепо­ты», о ново­рус­ских домах, напо­ми­на­ю­щих «кич­ли­во встав­лен­ные зубы». И заме­ча­тель­но точ­но роня­ет «оче­ло­ве­чен­ные» сло­ва в адрес города-антагониста: «Всё моло­дишь­ся?»

Оли­це­тво­ре­ние Сама­ры в обра­зе собе­сед­ни­цы с неров­ным харак­те­ром даёт воз­мож­ность Кан про­из­не­сти и скры­тое глу­бо­ко в душе:

Мне не за что любить тебя, Сама­ра!
А вот, поди ж ты — всё-таки люб­лю!

И воз­ни­ка­ет абрис фигур двух сопер­ниц, одна к дру­гой — нетер­пи­мых, но на мгно­ве­ние чуть обняв­ших­ся и уро­нив­ших вза­им­ную сле­зу. В этом, очень жен­ском, сти­хо­тво­ре­нии поэтес­са созна­тель­но пред­ста­ёт как геро­и­ня с зем­ной био­гра­фи­ей: она слов­но под­во­дит чер­ту под част­ны­ми кол­ли­зи­я­ми, отде­ляя их от про­ти­во­борств духов­ных. И город теря­ет свою непо­мер­ную гор­ды­ню и обре­та­ет домаш­нее теп­ло и кра­со­ту («твои поныне несрав­нен­ны ста­ти и уло­чек пле­ни­те­лен изгиб»; «при­льнешь к ногам то скве­ром, то буль­ва­ром»).

Ина­че вза­и­мо­от­но­ше­ния худож­ни­ка и горо­да пред­ста­ют в сфе­ре духа. Кос­ная сре­да оттор­га­ет сво­бод­ное паре­ние мыс­ли и сло­ва, поэт здесь напо­ми­на­ет нище­го изгоя. И всё же — в нём живут чув­ство соб­ствен­но­го пред­на­зна­че­ния и спо­соб­ность не поте­рять­ся в зем­ном рас­по­ряд­ке.

Эх, дород­на матуш­ка Сама­ра!
Здесь в чести купе­че­ский уют.
Матуш­ке Сама­ре я не пара.
Нищим здесь, увы, не пода­ют.
Для меня ты и такая — празд­ник!
За тебя хоть в омут, хоть в огонь.
Сереб­рит мороз — седой про­каз­ник —
Мне мою раз­вёр­стую ладонь.
Прячь­ся за вуаль от взо­ров шалых…
Бог с тобою! Я не жду чудес,
Кута­ясь в мороз­ный полу­ша­лок
Выцвет­ших про­сту­жен­ных небес.
Не вступ­лю с тобою в поеди­нок…
Гос­по­ди тебя бла­го­сло­ви!
Слу­жат мне подош­ва­ми боти­нок
Мосто­вые стёр­тые твои!

Тут отчёт­лив мес­си­ан­ский акцент, когда стран­ник — про­рок или певец — неза­ме­тен всем осталь­ным, но и непод­вла­стен им. Он спо­со­бен видеть окру­жа­ю­щее почти с высо­ты небес, тогда как его босая сто­па сквозь стёр­тую улич­ную брус­чат­ку соеди­ня­ет­ся с род­ной зем­лёй. В душе у него нет сорев­но­ва­тель­но­сти по отно­ше­нию к горо­ду: «кто — кого?» И его пес­ня про­ник­ну­та душев­ной щед­ро­стью и глу­бо­кой печа­лью.

Исче­за­ет узкий, мест­ный пред­мет спо­ра — мифо­ло­ги­че­ский и твор­че­ский, и Сама­ра через свои пред­ме­стья поэ­ти­че­ски соеди­ня­ет­ся с осталь­ным зем­ным про­стран­ством — тра­ди­ци­он­ным, спо­кой­ным, по-семейному уют­ным.

Судь­бы дра­го­цен­ный пода­рок —
Уста­лая Вол­га… За ней
Мер­ца­ет ноч­ная Сама­ра,
Как горсть само­цвет­ных кам­ней.

…Под пенье дре­му­чей калит­ки,
Сми­ряя душев­ную дрожь,
Бес­печ­ным мла­ден­цем с улыб­кой
Небес­ной дре­мо­ты вдох­нёшь.
Тот путь, что тобою был прой­ден,
Стал Млеч­ным Путём, гово­рят…
А взгляд чер­но­гла­зых смо­ро­дин
Не есть ли твой истин­ный взгляд?

Жёст­кость мно­гих строк Диа­ны Кан соче­та­ет­ся с мяг­ко­стью и при­ми­ре­ни­ем, кото­рые адре­со­ва­ны тому же поэ­ти­че­ско­му пер­со­на­жу. В отли­чие от живых лите­ра­тур­ных фигур, худо­же­ствен­ные харак­те­ри­сти­ки кото­рых почти гра­фич­ны, раз­го­вор авто­ра с горо­да­ми обла­да­ет палит­рой самых раз­ных оттен­ков. Он часто воз­об­нов­ля­ет­ся, оттал­ки­ва­ясь от одна­жды обо­зна­чен­ной пози­ции, и не про­дол­жа­ет преж­нюю поэ­ти­че­скую мысль одно­мер­но, что во мно­гих поч­вен­ных сти­хах сего­дня ста­ло, увы, дур­ным кли­ку­ше­ским пра­ви­лом, но при­да­ёт ранее ска­зан­но­му объ­ём — исто­ри­че­ский, нрав­ствен­ный, лич­ност­ный. Тако­вы темы Орен­бур­га и Сама­ры, про­вин­ции и сто­ли­цы.

Отзы­ва­ясь о Москве кон­ца 80-х годов почти с неж­но­стью, Кан свя­зы­ва­ет образ весен­ней сто­ли­цы с про­буж­де­ни­ем соб­ствен­но­го поэ­ти­че­ско­го дара. Сто­ли­ца тех лет пока ещё хра­ни­ла оча­ро­ва­ние сво­их малень­ких улиц и отблес­ки преж­ней доб­ле­сти, дав­ней свя­то­сти, хотя уже бли­зи­лись обман­ные пере­стро­еч­ные вре­ме­на, а за ними — под­лость и бес­че­ло­веч­ность 90-х. Но уже тогда в сту­дент­ке, с вос­тор­гом взи­ра­ю­щей на цве­ту­щую воз­ле уни­вер­си­те­та май­скую сирень, нача­ло оформ­лять­ся духов­ное пра­ви­ло, кото­рое в более позд­ние годы ока­жет­ся сво­е­го рода импе­ра­ти­вом сти­хо­тво­ре­ний Диа­ны Кан:

«Сквозь сму­ту, морок, мае­ту цве­сти побед­ным пяти­цве­тьем». Жиз­не­лю­бие поз­во­ля­ет не вычёр­ки­вать из спис­ков живых вся­ко­го осту­пив­ше­го­ся, упав­ше­го в грязь и низость чело­ве­ка. Точ­но так же — город, в осо­бен­но­сти если он — пер­во­пре­столь­ная сто­ли­ца Рос­сии, пусть и забыв­шая о соб­ствен­ном дол­ге перед зем­лёй рус­ской и её наро­дом.

Глу­бин­ка рус­ская, кре­пись!
Тру­дись, род­ная, дотем­на.
Такая, знать, при­спе­ла жисть,
Что ты сто­ли­це не нуж­на.
Задор­но заго­лив­ши пуп,
Кокош­ник сдви­нув набе­крень,
С любым залёт­ным — люб, не люб! —
Ей нын­че пиро­вать не лень.
С любым, как с любым в пляс идёт,
Весе­льем чумо­вым зай­дясь.
Побе­ре­гись, чест­ной народ,
Ей всё рав­но, что грязь, что князь.
Москва, Москва, как та сви­нья,
Кото­рой не до поро­сят,
Когда залёт­ные кня­зья
Её саму вовсю палят.

Оли­це­тво­ре­ние горо­дов и весей, окру­жа­ю­ще­го про­стран­ства, рек, явле­ний — люби­мый поэ­ти­че­ский троп Кан, кото­рым она поль­зу­ет­ся вир­ту­оз­но. Одна­ко подоб­ное мастер­ство нико­гда не лежит на поверх­но­сти её сти­хо­тво­ре­ния — оно спря­та­но внутрь его «худо­же­ствен­но­го орга­низ­ма» и под­твер­жде­но есте­ствен­ной автор­ской инто­на­ци­ей, в кото­рой печаль и сочув­ствие пере­кли­ка­ют­ся с гне­вом и него­до­ва­ни­ем.

При­ме­ча­тель­но, что тот порок, в кото­рый «упа­ла» сто­ли­ца, соеди­нён с чужа­ка­ми — «залёт­ны­ми кня­зья­ми». Низ­ко­по­клон­ство, доступ­ность, бес­па­мят­ство серд­це­ви­ны стра­ны фак­ти­че­ски ото­дви­га­ют как лиш­нее и незна­чи­тель­ное всю поч­ву — рус­скую зем­лю, кото­рая, соб­ствен­но, и про­из­ве­ла на свет Моск­ву. Отре­че­ние от сво­е­го рода здесь пока­за­но почти ярост­но, в срав­не­нии с сюже­том сти­хо­тво­ре­ния о гор­дом горо­де «в меж­ду­ре­чье Самар­ки и Сока».

Обе­зу­мев­шая, изо дня в день пиру­ю­щая сто­ли­ца кон­траст­но сопо­став­ля­ет­ся с «глу­бин­кой» («тру­дись, род­ная, дотем­на»). У Кан «глу­бин­ка» — «рус­ская»; «род­ная»; тер­пе­ли­вая («кре­пись»). В ней видит­ся некий духов­ный базальт, на кото­ром сто­ит рос­сий­ское госу­дар­ство. Назы­вая её рус­ской и род­ной, поэтес­са неяв­но обра­ща­ет­ся к пер­во­род­ству. Чув­ству, кото­рое нуж­да­ет­ся в утвер­жде­нии и ува­же­нии, даёт­ся един­ствен­но воз­мож­ное имя.

При­выч­ной зада­чей про­вин­ции издав­на счи­та­лось сохра­нять связь с поч­вой и нрав­ствен­ный закон. Сто­ли­ца же при­зва­на быть цен­тром госу­дар­ства и опе­кать про­вин­цию. Свой родо­вой долг «глу­бин­ка» испол­ня­ет — где луч­ше, где хуже. Древ­няя Москва же ныне от сво­е­го дер­жав­но­го назна­че­ния почти отрек­лась. Хотя и в ней ещё оста­ют­ся точ­ки жиз­ни и духа, одна­ко они почти под­поль­ны и факуль­та­тив­ны. Не слу­чай­но Кан гово­рит о себе:

Я — под­дан­ная рус­ских захо­лу­стий.
И тем пра­ва пред Богом и людь­ми.
И при­сту­пам про­вин­ци­аль­ной гру­сти
Моя любовь к оте­че­ству срод­ни.

…Лицо сле­зой кро­ва­вой умы­ваю,
Впа­дая вре­ме­на­ми в забы­тьё…
Но ни на что вовек не про­ме­няю
Боже­ствен­ное под­дан­ство своё.

Её упрёк пер­во­пре­столь­ной («когда я из глу­бин­ной дали кля­ну тебя, моя Москва») содер­жит власт­ное тре­бо­ва­ние хра­нить про­шлое и вести родо­вую нить в буду­щее, то есть испол­нить пред­на­зна­чен­ное (к сло­ву, «пред­на­зна­че­ние» — одно из самых суще­ствен­ных поня­тий для Кан):

Услышь! Но сно­ва вра­нья стая
Обсе­ла сорок соро­ков.
Услышь, оглох­шая от грая,
Меня на рубе­же веков.

Подоб­ные сло­ва несут­ся к сто­ли­це со всех кон­цов отчей зем­ли. «Сорвёт­ся ста­ей соко­ли­ной …> при­зыв о доб­ле­сти былин­ной с вос­пла­ме­нён­ных уст» — уточ­ним, уже не поэтес­сы, а про­ник­но­вен­но­го рус­ско­го пев­ца, образ кото­ро­го уга­ды­ва­ет­ся в духов­ном абри­се соб­ствен­но жен­ско­го лица авто­ра.

Перед нами — «не стон, не всхлип и не рыда­нье, не о поща­де жал­кий торг», что зако­но­мер­но мог­ло бы исхо­дить от про­вин­ции, уни­жен­ной и ограб­лен­ной горо­дом нуво­ри­шей. Но пере­фра­зи­ро­ван­ное настав­ле­ние гени­аль­но­го пол­ко­вод­ца А.В. Суво­ро­ва: «Я — рус­ская! Какой вос­торг!» По ста­ту­су его долж­на бы озву­чи­вать или хотя бы пони­мать о себе «моя Москва».

Это «из-под серд­ца вос­кли­ца­нье», про­из­не­сён­ное поэтес­сой с ази­ат­ским раз­ре­зом глаз, сви­де­тель­ству­ет о мно­гом: о един­стве рус­ской кон­ти­нен­таль­ной зем­ли, о сосед­стве и сотруд­ни­че­стве мно­гих куль­тур Рос­сии; нако­нец, о само­опре­де­ле­нии души и серд­ца Диа­ны Кан как худож­ни­ка.

Кор­пус её сти­хо­тво­ре­ний о горо­дах отли­ча­ет­ся сти­ле­вым раз­но­об­ра­зи­ем и лёг­ко­стью речи, в кото­рой содер­жат­ся смыс­лы важ­ней­шие, как пра­ви­ло, лите­ра­ту­рой про­го­ва­ри­ва­е­мые весь­ма невнят­но. Про­зрач­ность лич­ност­ной пози­ции, эмо­ци­о­наль­ная широ­та и нрав­ствен­ная опре­де­лён­ность поз­во­ля­ют авто­ру под­дер­жи­вать ред­кую по искрен­но­сти инто­на­цию, кото­рую узна­ёт и ценит тон­кий, умный чита­тель. К тому же, её стро­ки почти все­гда диа­ло­гич­ны, что по нынеш­ним вре­ме­нам — свой­ство не частое. Оно сооб­ща­ет сти­хам под­лин­ный лите­ра­тур­ный демо­кра­тизм.

Знай, скри­пи сво­им ора­лом.
Знай, шур­ши сво­им пером
Меж­ду Вол­гой и Ура­лом,
Меж­ду Доном и Дне­пром.
Пусть меж Тиг­ром и Ефра­том
Слад­ко соло­вьи поют.
Нам с тобой туда не надо.
Мы с тобой сго­дим­ся тут.
Уте­чёт рекой по дре­ву
Сереб­ро сло­вес люд­ских.
И степ­няц­кие напе­вы
Укро­тят над­мен­ный стих.
А когда сло­ва умолк­нут,
Воца­рит­ся вновь покой
Меж Урал-рекой и Вол­гой,
Меж Дне­пром и Дон-рекой.
Пото­му что меж­ду речью
Свы­ше Гос­по­дом дана
Пра­во­слав­но­му наре­чью
Золо­тая тиши­на.

Поэ­зия Диа­ны Кан неуклон­но рас­ши­ря­ет соб­ствен­ное худо­же­ствен­ное про­стран­ство и сво­бо­ду, ста­но­вит­ся лите­ра­тур­ным явле­ни­ем несо­мнен­ным и, воз­мож­но, уни­каль­ным для наше­го сего­дняш­не­го вре­ме­ни.

Сти­хо­тво­ре­ния Диа­ны Кан — в этом фай­ле кни­ги «Звез­ды окли­кая».

Фото­гра­фии из вклей­ки в кни­гу — вот они!


Кан Диа­на Ели­се­ев­на — поэтес­са, автор книг: «Висо­кос­ная вес­на», «Сог­ди­а­на», «Бак­трий­ский гори­зонт», «Под­дан­ная рус­ских захо­лу­стий», «Меж­ду­ре­чье», «Поку­да гово­рю я о люб­ви», «Обре­чён­ные на сла­ву» — а так­же мно­гих пуб­ли­ка­ций в цен­траль­ных и реги­о­наль­ных изда­ни­ях Рос­сии — все­рос­сий­ских мос­ков­ских жур­на­лах, мос­ков­ских и реги­о­наль­ных газе­тах. Так­же сти­хи Диа­ны Кан печа­та­лись на стра­ни­цах реги­о­наль­ных жур­на­лов. Твор­че­ство Диа­ны Кан пред­став­ле­но на мно­гих элек­трон­ных сай­тах: «Камер­тон», «Моло­ко», Парус», «Гости­ный двор», «Рус­ский Крест», «Рус­ское Вос­кре­се­ние», «Рос­сий­ский писа­тель» и т.д. Сти­хи Диа­ны Кан вклю­че­ны в поэ­ти­че­ские анто­ло­гии: «Молит­вы рус­ских поэтов» (Москва), «Поэ­ти­че­ский Олимп» (Москва), «Анто­ло­гия рус­ской поэ­зии ХХ века» (Москва) и мно­гие дру­гие.
Окон­чи­ла Мос­ков­ский госу­ни­вер­си­тет им. М.В. Ломо­но­со­ва и Выс­шие лите­ра­тур­ные кур­сы (ВЛК) Мос­ков­ско­го лите­ра­тур­но­го инсти­ту­та.
Член редак­ци­он­ных сове­тов рос­сий­ских литературно-художественных и общественно-политических жур­на­лов: «Подъ­ём» (Воро­неж), «Ари­на» (Ниж­ний Нов­го­род), «Аргамак-Татарстан» (Казань), «Гости­ный Двор» (Орен­бург), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Новый ени­сей­ский лите­ра­тор» (Крас­но­ярск), элек­трон­но­го жур­на­ла «Парус» (Москва) и мно­гих дру­гих.
Два­жды лау­ре­ат все­рос­сий­ской еже­год­ной пре­мии жур­на­ла «Наш совре­мен­ник» по ито­гам года (номи­на­ция поэ­зии). Лау­ре­ат все­рос­сий­ской пре­мии «Тра­ди­ция» за серию пуб­ли­ка­ций сти­хов о Рос­сии высо­ко­го граж­дан­ско­го зву­ча­ния. Лау­ре­ат все­рос­сий­ской пре­мии «Импер­ская куль­ту­ра» в номи­на­ции «Поэ­зия» за кни­гу сти­хов «Меж­ду­ре­чье». Лау­ре­ат Самар­ской област­ной губерн­ской пре­мии в обла­сти лите­ра­ту­ры. Лау­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Гости­ный Двор». Лау­ре­ат Самар­ской реги­о­наль­ной лите­ра­тур­ной пре­мии «Рус­ское эхо». Лау­ре­ат Самар­ской реги­о­наль­ной поэ­ти­че­ской пре­мии им. Вик­то­ра Баг­ро­ва. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии им. свя­то­го бла­го­вер­но­го кня­зя Алек­сандра Нев­ско­го в номи­на­ции «Осо­бая пре­мия — Слу­же­ние Рос­сии» (Санкт-Петербург). Лау­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Аргамак-Татарстан». Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской Пуш­кин­ской пре­мии «Капи­тан­ская доч­ка».
Рабо­та­ет мето­ди­стом в Орен­бург­ском област­ном Доме лите­ра­то­ров име­ни С.Т. Акса­ко­ва.
Член Сою­за писа­те­лей Рос­сии.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *