Обреченные на славу

 ВЯЧЕСЛАВ ЛЮТЫЙ 

Терпение земли и воды

(поэзия Дианы Кан и современность)

Оно так, деточ­ки. Кто тру­дит­ся, кто тер­пит, тот и стар­ше.
Антон Чехов. «В овра­ге»

…мол­ча­нью учусь у пусты­ни,
а пенью — у Волги-реки.

Диа­на Кан

Покой­ный отец Тихон Агри­ков гово­рил, что мы живём в при­бав­лен­ное­вре­мя. Чрез­мер­ное вни­ма­ние к про­бле­ме ожи­да­ния Вто­ро­го При­ше­ствия… уво­дит от насто­я­ще­го, застав­ля­ет забра­сы­вать теку­щие насущ­ные дела, дела­ет нас пас­сив­ны­ми. Вто­рое При­ше­ствие ещё будет, а ты уже сей­час уми­ра­ешь.
Про­то­и­е­рей Нико­лай Гурья­нов. Из «Бесед вели­ких рус­ских стар­цев»

1. Современность

Лите­ра­ту­ра, по суще­ству, есть смыс­ло­об­ра­зу­ю­щая часть куль­ту­ры. Так или ина­че, все иные ком­по­нен­ты или духовно-телесные отоб­ра­же­ния куль­ту­ры несут на себе отпе­чат­ки столь при­су­ще­го лите­ра­ту­ре духов­но­го поис­ка, раз­дви­га­ю­ще­го душев­ные чело­ве­че­ские рам­ки, пре­воз­мо­га­ю­ще­го их и тем самым под­твер­жда­ю­ще­го, каза­лось бы, не тре­бу­ю­щую дока­за­тельств дав­нюю исти­ну: чело­век есть суще­ство мета­фи­зи­че­ское.

Тем не менее, этот посту­лат вся­кий раз обле­ка­ет­ся мно­го­чис­лен­ны­ми ого­вор­ка­ми, и вот уже их плот­ная коро­ста едва ли не покры­ва­ет его совсем, так что он толь­ко уга­ды­ва­ет­ся, почти уда­лен­ный из каж­до­днев­но­го чело­ве­че­ско­го  суще­ство­ва­ния  —  имен­но  поэто­му зри­мо лишён­но­го черт надвре­мен­но­го бытия. Толь­ко в лич­ност­ном нача­ле при­сут­ству­ет таин­ствен­ный бытий­ный ско­лок. Когда оно явно при­глу­ше­но, быт берёт верх, тело управ­ля­ет душой, а душа обре­чён­но низ­вер­га­ет­ся в суме­реч­ную пучи­ну под­со­зна­ния.

Но вот одна­жды лич­ность забы­ва­ет себя, зазем­ля­ет воз­душ­ные сер­деч­ные поры­вы, усла­ща­ет горечь разо­ча­ро­ва­ний и соб­ствен­ной тяж­кой вины — и обра­ща­ет­ся к при­ме­рам про­шло­го, уте­ша­ет­ся логи­кой разум­но­го, уба­ю­ки­ва­ет себя тёп­лой негой инстинк­тив­но­го… Так воз­ни­ка­ет духов­ная смерть, и чело­век начи­на­ет «жить в духов­ной смер­ти». Он ста­но­вит­ся раци­о­на­лен, послу­шен внеш­не­му рас­чер­чи­ва­нию его теперь съё­жив­ше­го­ся «я» (преж­де потен­ци­аль­но кос­мич­но­го), упо­доб­ля­ет­ся шах­мат­ной фигу­ре — схе­ма­тич­но­му обли­ку, при­креп­лён­но­му накреп­ко к алго­рит­му дей­ствий и пере­ме­ще­ний, не суще­ству­ю­ще­му вне это­го алго­рит­ма.

Нель­зя ска­зать, что такой абрис при­сут­ствия в мире чело­ве­ка явно пси­хо­ло­ги­че­ски обед­нён, как раз напро­тив. Психея-душа мило­вид­на и избы­точ­на по крас­кам и фор­мам, но нет в них гар­мо­нии, неуло­ви­мо­го совер­шен­ства, кото­рое и не фор­ма, и не содер­жа­ние, а зыб­кое рас­по­ло­же­ние све­та в душе, его дви­же­ние и конеч­ное пре­об­ла­да­ние.

Таков «мёрт­вый чело­век» куль­ту­ры, пред­ска­зу­е­мый и забав­ный, не холод­ный и не горя­чий — тот, кото­рый «тёпл». Утес­няя им лите­ра­ту­ру, вытал­ки­вая из неё чело­ве­че­скую лич­ность, куль­ту­ра нару­ша­ет закон обле­ка­ния:

  • внеш­нее ста­но­вит­ся внут­рен­ним и раз­ру­ша­ет целост­ный духов­ный орга­низм;
  • след­ствие зани­ма­ет место при­чи­ны — лите­ра­ту­ро­цен­трич­ная куль­ту­ра пре­вра­ща­ет­ся в куль­ту­ро­цен­трич­ную сло­вес­ность;
  • орга­ни­че­ская струк­тур­ная три­а­да «лич­ность — лите­ра­ту­ра — куль­ту­ра» под­ме­ня­ет­ся стар­то­вым отсчё­том дур­ной бес­ко­неч­но­сти: «куль­ту­ра — куль­ту­ра — куль­ту­ра…».

В этих совре­мен­ных, удру­ча­ю­щих обсто­я­тель­ствах ответ­ствен­ность соб­ствен­но лите­ра­ту­ры повы­ша­ет­ся неиз­ме­ри­мо. Она при­зва­на объ­яс­нить чита­те­лю реаль­ность, какой бы страш­ной и смут­ной та ни была… Пока­зать высо­кое в чело­ве­ке, пота­ён­ный отпе­ча­ток изна­чаль­но­го обра­за Божье­го… При­бли­зить горо­жа­ни­на к при­ро­де, что­бы вновь соеди­ни­лись мир зве­рей, рас­те­ний, полей и рек — с миром тре­пе­щу­щей чело­ве­че­ской души, кото­рая бес­ко­неч­но уста­ла от самой себя и ищет абсо­лют­но­го зако­на доб­ро­ты, прав­ды, мило­сер­дия и люб­ви.

И вот тут умест­но обра­тить наш взгляд на совре­мен­ную рус­скую поэ­зию, посколь­ку имен­но ей в огром­ной сте­пе­ни свой­ствен­на инту­и­ция и спо­соб­ность пока­зать малы­ми сло­ва­ми — вели­кое, а в житей­ском — про­явить вне­вре­мен­ное.

Но совер­шен­но неожи­дан­но мы обна­ру­жим, что рус­ская поэ­ти­че­ская поч­ва пере­на­сы­ще­на семе­на­ми цве­тов и трав, пре­крас­ных и целеб­ных, одна­ко в отсут­ствии дре­вес­ных кор­ней и плот­но­го ство­ла явля­ю­щих собой поросль в каком-то общем смыс­ле сезон­ную, ско­ро­пре­хо­дя­щую. Она не свя­зы­ва­ет живы­ми жила­ми раз­ные зем­ные слои и не устрем­ле­на в насту­па­ю­щий день.

И ста­нет понят­но, что совре­мен­ная поэ­зия обед­не­на талан­та­ми, к кото­рым при­ло­жим образ родо­во­го дре­ва, объ­еди­ня­ю­ще­го про­шлое, насто­я­щее и буду­щее. Это дре­во слов­но бы при­сут­ству­ет момен­таль­но в раз­ных вре­ме­нах и в раз­ных про­стран­ствах, при­со­еди­ня­ет к себе всё доро­гое, лечит боль­ное и чах­ну­щее, даёт живи­тель­ный сок зелё­ным и сла­бым побе­гам, дабы назав­тра они окреп­ли и про­дол­жи­ли рус­скую жизнь, у кото­рой не вид­но нача­ла и нет кон­ца, ибо она — веко­веч­на.

Но всё же есть име­на и сти­хи, пора­зи­тель­ные по жиз­нен­ной силе, сосре­до­то­чен­ной в них. Один из таких фено­ме­нов — поэ­зия Диа­ны Кан.

2. Происхождение

В сти­хо­тво­ре­ни­ях Диа­ны Кан прак­ти­че­ски невоз­мож­но обна­ру­жить то бес­силь­ное уны­ние, кото­рое, слов­но пара­лич, пора­зи­ло нашу поэ­зию в послед­ние годы. Не беря во вни­ма­ние сти­хи бра­вур­ные, во мно­гом внеш­ние и крайне несо­вер­шен­ные в лите­ра­тур­ном отно­ше­нии, мож­но уви­деть, что тяж­кий недуг тос­ки всё более утвер­жда­ет­ся в рус­ском поэ­ти­че­ском орга­низ­ме. Крайне мало поэтов, кото­рые, не при­зы­вая к немед­лен­ной борь­бе за воз­рож­де­ние роди­мой зем­ли, так чув­ство­ва­ли бы её мощ­ные под­зем­ные токи, так пони­ма­ли бы её глу­бо­кое и вели­че­ствен­ное дыха­ние, так спо­кой­но созер­ца­ли бы её почти мисти­че­скую кра­со­ту — бес­смерт­ную: ибо уйди человек-варвар в нику­да, и вос­пря­нет всё при­род­ное в сво­ём див­ном совер­шен­стве, буд­то и не было века жесто­ко­сти, бес­па­мят­ства и сухо­го ума.

Жиз­не­лю­бие — едва ли не уни­каль­ное свой­ство в совре­мен­ной лите­ра­ту­ре — есть при­ме­ча­тель­ней­шая духов­ная чер­та поэ­зии Диа­ны Кан. Это дви­же­ние серд­ца, взгля­да, ума охва­ты­ва­ет в её сти­хах види­мый зем­ной мир и чело­ве­че­ское про­шлое, оно устрем­ле­но в зав­траш­ний день, вер­нее, к той чер­те, что отде­ля­ет сего­дняш­нюю, непро­гляд­ную ночь от насту­па­ю­ще­го рас­све­та. В поэ­ти­че­ской речи Кан нет резо­нёр­ства и пету­ши­ных уве­ре­ний в неиз­беж­но­сти рус­ской побе­ды над злом. Но есть какое-то тай­ное зна­ние, что эта побе­да опре­де­лён­но про­изой­дёт: буд­то взгляд свер­ху на вре­ме­на и судь­бы, когда дета­ли скры­ты дым­кой.

А нам непри­ка­ян­но и непре­клон­но,
пре­зрев про­то­рён­ные преж­де пути,

отверг­нув трух­ля­вую пыш­ную кро­ну,

от рус­ско­го кор­ня про­бив­шись, рас­ти.

Рас­ти без печа­ли, уны­нья и гне­ва
на кро­ну, что застит нам сол­неч­ный свет…
Пус­кай мы как пасын­ки отче­го дре­ва,

но корень еди­ный хра­нит нас от бед.

…Пока ты реде­ешь, дер­жав­ная кро­на,
и ширит­ся всю­ду кли­ку­ше­ский вой,
взрас­та­ют побе­ги люб­ви неуклон­но
сынов­ней глу­бин­ки тво­ей кор­не­вой.

Такое визи­о­нер­ство чрез­вы­чай­но орга­нич­но для поэтес­сы. Очень часто в малой сию­ми­нут­ной дета­ли она спо­соб­на уви­деть зав­траш­нее собы­тие, все­о­хват­ное и отчёт­ли­во зако­но­мер­ное, ибо речь её раз­ви­ва­ет­ся от пустя­ка к вели­ко­му, от житей­ской ерун­ды — к судь­бе. При­том поэ­ти­че­ский язык Диа­ны Кан уди­ви­тель­ным обра­зом соеди­ня­ет в себе штри­хи реаль­но­сти — и её закон­чен­ный, спро­еци­ро­ван­ный в буду­щее худо­же­ствен­ный образ. С пора­зи­тель­ной лёг­ко­стью она может соеди­нить в сти­хо­тво­ре­нии насто­я­щее и буду­щее, хотя и про­шлое в её сюже­тах, слов­но бы минуя теку­щий день, рож­да­ет соб­ствен­ное зав­тра. Здесь есть эле­мент вол­шеб­ства, одна­ко реаль­нее назвать такое явле­ние инту­и­ци­ей и про­ви­де­ни­ем.

Что же необ­хо­ди­мо для того, что­бы видеть цепь собы­тий одно­мо­мент­но и мно­жить кон­крет­ные кар­ти­ны, каж­дая из кото­рых явля­ет­ся есте­ствен­ным про­дол­же­ни­ем дру­гой? Ответ прост и сло­жен, умо­зри­те­лен и нагля­ден одно­вре­мен­но.

Поэт дол­жен обла­дать неве­ро­ят­но боль­шим ростом, он пара­док­саль­но воз­вы­ша­ет­ся над вре­ме­нем, ему по силам ози­рать огром­ные зем­ные про­стран­ства и при­бли­жать к гла­зам кро­хот­ные дета­ли мира. Конеч­но же, перед нами мета­фи­зи­че­ская фигу­ра пев­ца, спря­тан­ная в чело­ве­че­ское тело с непо­вто­ри­мым лицом, дви­же­ни­ем глаз, взма­хом рук, голо­сом и поход­кой. У него есть имя и фами­лия, роди­чи и дру­зья, отчий край, любовь, нена­висть, борь­ба и мило­сер­дие. И ещё — чув­ство рода.

Имен­но оно сооб­ща­ет мощ­ный жиз­нен­ный порыв про­ци­ти­ро­ван­но­му выше сти­хо­тво­ре­нию о вели­ком рус­ском дре­ве.

Ясно пони­ма­е­мое сло­во «мы» напол­не­но для поэтес­сы не толь­ко совер­шен­но реаль­ным рас­ши­ри­тель­ным смыс­лом, но и мисти­че­ским, когда на одной линии могут сто­ять и древ­ний бога­тырь, и крестьянин-пахарь про­шлых деся­ти­ле­тий, и сол­дат Вели­кой Оте­че­ствен­ной, и учитель-подвижник, не жале­ю­щий себя в нынеш­нее, веро­лом­ное и под­лое вре­мя.

Одна­ко буд­ни тре­бу­ют от нас кон­крет­ных слов, насы­щен­ных соци­аль­ны­ми и нрав­ствен­ны­ми при­ме­та­ми жиз­ни. И Кан предъ­яв­ля­ет совре­мен­ни­ку поэ­ти­че­ский очерк 60–70-х годов про­шло­го сто­ле­тия. Обо­лган­ные и непро­стые для пони­ма­ния деся­ти­ле­тия пред­ста­ют как пери­од покоя истер­зан­ной кро­ва­вы­ми сра­же­ни­я­ми и ком­му­ни­сти­че­ски­ми экс­пе­ри­мен­та­ми вели­кой стра­ны, кото­рую преж­де назы­ва­ли совет­ской, а в глу­бине души пони­ма­ли как рус­скую:

Поку­да брюз­жа­ло тай­ком дис­си­дент­ство
в курил­ках, на кух­нях за сыт­ным сто­лом —
смеялось-искрилось счаст­ли­вое дет­ство,
и синие ночи взви­ва­лись костром.

Оно отсме­я­лось, оно отыс­кри­лось.
Подер­ну­лось горест­ным пеп­лом утрат…

И не объ­яс­нит, как всё это слу­чи­лось,

уже не това­рищ, не друг и не брат.

Ужель нас за то упрек­нё­те? Едва ли!
Вы, дети вели­кой и страш­ной вой­ны,
что не холо­да­ли мы, не голо­да­ли,

что звон­ко сме­я­лись и в ногу шага­ли,
что самое луч­шее вре­мя заста­ли
мы — доче­ри ваши и ваши сыны.

Вот так и живём с ощу­ще­ньем утра­ты
огром­ной стра­ны, пре­вра­щён­ной в туман…
Мы не дис­си­ден­ты и не демо­кра­ты.
Мы дети рабо­чих и вну­ки кре­стьян.

Поэтес­са спус­ка­ет­ся вниз по вре­мен­ной лест­ни­це и взгляд её при­ко­ван к «дела­те­лям». Кста­ти ска­зать, в целом поэ­зия Диа­ны Кан испол­не­на гнев­но­го пре­зре­ния к пусто­сло­вам, кем бы они ни были — «шести­де­сят­ни­ка­ми» с фигой в кар­мане или же патриотами-болтунами, кото­рым для обу­строй­ства Рос­сии не хва­та­ет лишь «пив­ка — для рыв­ка». Пол­но­та или ску­дость вечер­не­го сто­ла тут совер­шен­но ни при чём, речь — о рас­чёт­ли­во­сти серд­ца. Певец спо­со­бен охва­тить без раз­ры­вов боль­шие вре­мен­ные отрез­ки. Он воз­вы­ша­ет­ся над при­зем­ным тече­ни­ем вре­ме­ни и не пле­нён теку­щей хро­ни­кой жиз­ни, у него лич­ное отно­ше­ние к про­ис­хо­дя­ще­му, силь­ный голос и спо­кой­ная, с несо­кру­ши­мым досто­ин­ством инто­на­ция речи.

Вот, в самых общих чер­тах, корень, из кото­ро­го про­из­рас­та­ют твор­че­ское вдох­но­ве­ние и нрав­ствен­ный сто­и­цизм поэтес­сы.

Оче­вид­на и поч­ва, пита­ю­щая рус­ское дре­во сего­дня. Она даёт опо­ру телу и душе и скры­ва­ет под собой пла­сты ста­ро­го жиз­не­устрой­ства. При­ни­мая минув­ший день, мы яснее видим отда­лён­ное про­шлое, созре­ва­ет наше миро­по­ни­ма­ние, скла­ды­ва­ет­ся наша репу­та­ция, фор­ми­ру­ет­ся духов­ное зада­ние.

Диа­на Кан предъ­яви­ла совре­мен­ни­кам зна­ки поч­вы и поко­ле­ния. Её поэ­ти­че­ский про­филь, таким обра­зом, стал отчёт­ли­во узна­ва­ем. Одна­ко тай­ные пре­де­лы худо­же­ствен­но­го мира поэтес­сы и зако­ны его устрой­ства не постичь без допол­ни­тель­ных, самых общих смыс­ло­вых ори­ен­ти­ров. Мно­же­ство сти­хо­тво­ре­ний Кан неопро­вер­жи­мо сви­де­тель­ству­ют: это — зем­ля и вода. Их сокро­вен­ная роль исклю­чи­тель­но вели­ка в её твор­че­стве. И ещё — тер­пе­ние.

3. Вода

Тер­пе­ние зем­ли и тер­пе­ние воды — по суще­ству, это то самое покор­ное состо­я­ние при­ро­ды, в кото­ром она была пере­да­на Богом чело­ве­ку после его гре­хо­па­де­ния. Когда несо­от­вет­ствие меж­ду гор­ним зада­ни­ем и чёр­ны­ми чело­ве­че­ски­ми дела­ми ста­но­вит­ся ужа­са­ю­щим, в при­ро­де про­сы­па­ет­ся неуправ­ля­е­мое сти­хий­ное нача­ло. Теперь она — само­власт­на, тогда как чело­век всё более ничто­жен в прикровенно-грозном устрой­стве зем­но­го про­стран­ства. Тут ещё одно напо­ми­на­ние об утра­чен­ном Эде­ме, о при­ня­тых пер­вы­ми людь­ми ризах кожа­ных, о хле­бе, добы­ва­е­мом тяж­ким тру­дом, о смер­ти, кото­рая вошла в зем­ной мир и повре­ди­ла его осно­ва­ния на дол­гие вре­ме­на.

Есть тер­пе­ние зем­ли и тер­пе­ние воды, тер­пе­ние воз­ду­ха — и тер­пе­ние чело­ве­ка, хри­сти­ан­ски крот­ко­го. При­ро­да слов­но бы гово­рит нам о скром­но­сти и сми­ре­нии, кото­рые, поис­ти­не, явля­ют­ся опо­ра­ми миро­зда­ния. В их отсут­ствии она лег­ко отри­нет чело­ве­ка и вер­нёт­ся в кипя­щее состо­я­ние, забыв преж­ние Име­на и Пору­че­ния. Ибо само послу­ша­ние уже под­верг­ну­то нами изде­ва­тель­ско­му осме­я­нию и назва­но излиш­ним.

У Диа­ны Кан вся­кое упо­ми­на­ние воды свя­за­но с река­ми, ручья­ми, дождём… Малые — говор­ли­вые Татьян­ка, Кри­уша, Сухая Самар­ка, вели­че­ствен­ная Вол­га со сво­и­ми притоками-воложками, песен­ный казац­кий Урал-Яик, Москва-река, мерт­вя­щая живую вла­гу, что пита­ет её тече­ние…

«Матуш­ка Теплынь-река, неспеш­на и свет­ла» видит­ся поэтес­се зер­ка­лом тра­ди­ци­он­ной рус­ской жиз­ни, кото­рая «упор­но, не спе­ша, торит зем­ной тер­ни­стый путь…» Иные реч­ки кажут­ся людь­ми, со сво­и­ми повад­ка­ми и житей­ской исто­ри­ей. Хотя их дол­гий век несо­по­ста­вим с мгно­вен­ной чело­ве­че­ской жиз­нью. Они испод­воль, как бы невзна­чай могут рас­ска­зать пев­цу мно­гое о дав­нем вре­ме­ни, о людях былин­но­го про­шло­го, о чудес­ных зна­ме­ни­ях и про­ро­че­ствах.

Вода у Кан все­гда течёт, живо­тво­рит, уто­ля­ет жаж­ду и вме­сте с зем­лёй дарит кре­стья­ни­ну хлеб. Это — прес­ная вла­га, кото­рая, даже соби­ра­ясь в море-водохранилище,  кар­ди­наль­но  отли­ча­ет­ся от сти­хии мор­ской, горьковато-солёной. Соб­ствен­но моря в сти­хо­тво­ре­ни­ях поэтес­сы нет. И, если в какой-то стро­ке вдруг появит­ся солё­ная вла­га, она ока­жет­ся тёп­лой жен­ской сле­зой, ещё одной при­ме­той сто­и­че­ско­го рус­ско­го быта.

В сти­хо­тво­ре­нии «Не похва­лял­ся, едучи на рать…» сол­дат, вер­нув­ший­ся с побе­дой в отчий дом, испил чистой коло­дез­ной воды.

«Вкус­на води­ца!» — кряк­нул и как есть
все­го себя он ока­тил водою —
живой водой, что водит­ся лишь здесь:
коло­дез­ной, роди­мой, клю­че­вою.

Она тек­ла, бес­печ­на и воль­на.
Она текла-текла, не уте­ка­ла.

Не толь­ко по усам тек­ла она,

но золо­то меда­лей омы­ва­ла.

Не зря живой в наро­де про­слы­ла —
она баль­за­мом вра­че­ва­ла раны.
И мёда сла­ще та вода была,
что вен­ча­на с род­ной зем­лёй пес­ча­ной.

Она род­ни­лась с солн­цем и тогда
высо­кой тучей в небо под­ни­ма­лась…
Стре­ми­лась в Вол­гу отчая вода,

тек­ла сквозь паль­цы, в руки не дава­лась.

Таин­ствен­ная родо­вая сти­хия, вода свя­зы­ва­ет зем­лю и небо, каса­ет­ся чело­ве­ка, омы­ва­ет его, но в руки не даёт­ся, пото­му что явля­ет­ся чем-то изна­чаль­но живым, в отли­чие от любо­го ино­го пред­ме­та, даже луго­вой тра­вы. По срав­не­нию с изму­чен­ным циви­ли­за­ци­ей чело­ве­ком, бег реч­ной воды кажет­ся муд­рым и наив­ным одно­вре­мен­но.

Степнячка-гордячка,  смуглянка-дикарка,
сестра-исповедница пла­чу­щих ив,

ты не рас­плес­ка­ла, Сухая Самар­ка,
сквозь муд­рость сто­ле­тий свой дет­ский наив.

Про­щаль­ный венок с без­от­чёт­ной любо­вью
дарю тебе, сняв со сво­ей голо­вы —
подёр­ну­тый охрой, забрыз­ган­ный кро­вью
и тро­ну­тый золо­том позд­ней лист­вы.

Коре­ян­ка по отцу — совет­ско­му офи­це­ру, поэтес­са род­нит­ся с зем­лей через воду, ибо реки свя­зы­ва­ют наро­ды и тер­ри­то­рии, язы­ки и обы­чаи. По её сло­вам, кан — это древ­нее обо­зна­че­ние реки вооб­ще, широ­ко рас­про­стра­нён­ное в Южной Азии.

Рань­ше, дви­га­ясь наугад, порою «путе­вод­ной звез­де вопре­ки», её лири­че­ская геро­и­ня выхо­ди­ла «к пере­сох­ше­му рус­лу умер­шей реки». Теперь же у Кан не най­ти мёрт­вых рек и морей, в её очень пред­мет­ных стро­ках — огром­ное коли­че­ство при­род­ной воды, с кото­рой свя­за­ны дви­же­ние, уто­ле­ние жаж­ды, зву­ки жиз­ни… И здесь — реаль­ное при­сут­ствие био­гра­фи­че­ских ази­ат­ских кор­ней: с года­ми они напи­ты­ва­ют­ся вла­гой боль­ших и малых рус­ских рек.

У Диа­ны Кан реч­ной говор пере­кли­ка­ет­ся с песен­ным сло­вом, и шире — с народ­ной речью. Поэт оду­хо­тво­ря­ет­ся этой язы­ко­вой сре­дой, её сокро­вен­ной прав­дой, испо­ве­даль­ной как в мисти­че­ском, так и в зем­ном смыс­ле, когда важ­но рас­ска­зать дру­го­му обо всём, что муча­ет твоё серд­це. Такое пони­ма­ние поэ­зии тре­бу­ет от худож­ни­ка ответ­ствен­но­сти, пере­кра­и­ва­ет его судь­бу, застав­ля­ет тре­пет­но ценить голу­бя как вест­ни­ка Божия и снис­хо­ди­тель­но отно­сить­ся к житей­ски рас­су­ди­тель­ной сини­це («ты — Сло­во, воз­во­дя­щее на крест — две тыщи лет сквозь мрак летя­щий голубь»; «вёрт­кое словечко-воробей»).

В ран­нем шут­ли­вом сти­хо­тво­ре­нии о русал­ке есть зна­ме­на­тель­ная стро­ка, кото­рая ассо­ци­а­тив­но сви­де­тель­ству­ет о нераз­рыв­ном един­стве рус­ско­го пев­ца и пес­ни, рус­ско­го поэта и лите­ра­ту­ры: «Я в реке живу, а не купа­юсь!». Кста­ти, это одно из пер­вых появ­ле­ний «реки» в поэ­зии Диа­ны Кан.

Поз­же она создаст образ совер­шен­но ино­го суще­ство­ва­ния в лите­ра­тур­ном мире и её оцен­ка «вёрт­ко­го словечка-воробья» будет бес­ком­про­мисс­на.

Бол­туш­ка, душ­ка, врушка-хохотушка,
она нема­ло нало­ма­ла строф…

При­че­пу­рясь, сти­ша­та шеп­чет в ушко.
И голо­сок насмешливо-медов.

…Поку­да спор ведут о судь­бах мира
и друг на дру­га всё гля­дят в упор

клас­си­че­ская с вар­вар­скою лирой,

и нескон­ча­ем бес­по­щад­ный спор,
с пас­куд­ни­цей, про­ла­зой и про­ны­рой,
всё высме­ять гото­вой напе­рёд,

в обним­ку с местеч­ко­вой пош­лой лирой
к поги­бе­ли бес­печ­но мир идёт.

В сти­хо­тво­ре­ни­ях Кан сосре­до­то­че­но очень силь­ное стро­и­тель­ное нача­ло, что осо­бен­но замет­но на фоне совре­мен­ной рус­ской поэ­зии, до пре­де­ла пере­на­сы­щен­ной погре­баль­ны­ми или, напро­тив, бар­ри­кад­ны­ми моти­ва­ми. В таком «пси­хо­ло­ги­че­ском устрой­стве» её худо­же­ствен­ной речи чув­ству­ет­ся некая внут­рен­няя обя­зан­ность авто­ра перед Выш­ним. Юность трав и весен­нее дет­ство зем­ли поэтес­са очень ценит. К чело­ве­ку же у Кан — дру­гой счёт: у чело­ве­ка долж­на быть зада­ча. Он не может стать «наив­ной тра­вой», одна­ко непре­мен­но дол­жен быть при тра­ве, при дере­ве, при реке, при поле… Чут­кий, мило­серд­ный и власт­ный — для пра­во­слав­но­го хри­сти­а­ни­на в этих опре­де­ле­ни­ях содер­жат­ся самые общие харак­те­ри­сти­ки Бога. Но и человеку-созидателю подоб­ные свой­ства в той или иной сте­пе­ни при­су­щи. Если чита­тель согла­сит­ся с таким утвер­жде­ни­ем, для него в сти­хо­тво­ре­ни­ях Диа­ны Кан ста­нут понят­ны­ми не толь­ко обра­зы вои­на, худож­ни­ка, мате­ри, но и оли­це­тво­рен­ные обра­зы Руси, Вол­ги, вет­ра, все­го рус­ско­го кос­мо­са — «нео­гляд­но­го про­стран­ства, посиль­но­го лишь для сла­вян­ских глаз».

4. Ополченец

Совер­шен­но реаль­ные зем­ли и реки у поэтес­сы сосед­ству­ют с былин­ны­ми обра­за­ми. И если реаль­ность, попа­дая в худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, ста­но­вит­ся неко­ей иде­ей, слов­но бы паря­щей над гру­бой зем­ной поверх­но­стью, то мисти­че­ский анту­раж, совсем наобо­рот, пре­вра­ща­ет­ся во что-то ося­за­е­мое — его мож­но не толь­ко видеть в дета­лях, но и потро­гать рукой. Тако­вы два сти­хо­тво­ре­ния Кан о реке Смо­ро­дине и Пучай-реке. В них лири­че­ская геро­и­ня пред­ста­ёт в виде вои­тель­ни­цы, при­зван­ной оста­но­вить наше­ствие тьмы и смер­ти на Русь.

В сла­вян­ской мифо­ло­гии Смо­ро­ди­на — река, отде­ля­ю­щая мир живых от мира мёрт­вых, место оби­та­ния Чуда-Юда пога­но­го — от Роди­ны, Руси Свя­той. Через Смо­ро­ди­ну пере­бро­шен Кали­нов мост, а меж бере­гов течёт огнен­ный поток, кипя­щая смо­ла (назва­ние реки от древ­не­рус­ско­го сло­ва «смо­род» — силь­ный, рез­кий запах, зло­во­ние, смрад). У моста нахо­дит­ся раки­тов куст. По пре­да­нию, он вырос на самом пер­вом на зем­ле камне, выбро­шен­ном рыбой из моря. Это — место оби­та­ния птиц и живот­ных, обла­да­ю­щих даром пред­ви­де­ния и осо­бой силой. Сре­ди них — Соловей-разбойник. Про­ти­во­сто­я­ние на Кали­но­вом мосту, на реке Смо­ро­дине есть веч­ная бит­ва Добра и зла, в хри­сти­ан­ской мисти­ке — про­ис­хо­дя­щая в серд­це каж­до­го чело­ве­ка.

Перед нами не толь­ко пред­две­рие бит­вы с нечи­стью, но и сто­ро­же­вой дозор:

Раки­тов куст. Кали­нов мост.
Смородина-река.

Здесь так лег­ко рукой до звёзд
достать сквозь обла­ка.

И — тиши­на… И лишь один
здесь сви­щет средь вет­вей
раз­гуль­ный оди­х­ман­тьев сын
разбойник-Соловей.

Поч­то, не зная, поче­му,
сту­пив на зыб­кий мост,
вдруг още­ти­нил­ся во тьму
мой вер­ный чёр­ный пес?

И ворон гарк­нул в пусто­ту:
«Вра­га не про­во­ронь!»,
когда спо­ткнул­ся на мосту
мой бога­тыр­ский конь.

Здесь мой рубеж послед­ний врос
на дол­гие века…
…Раки­тов куст. Кали­нов мост.
Смородина-река.

Тиши­на, слов­но перед бурей, зло­ве­щий посвист соловья-разбойника, небо закры­то обла­ка­ми. Но взор бога­ты­ря видит звёз­ды сквозь тучи, и его рука, кажет­ся, в состо­я­нии достать до них. Здесь нет про­зрач­но­сти при­ро­ды, одна­ко оче­вид­на про­свет­лён­ность глав­но­го героя. И очер­та­ния его роста, несо­по­ста­ви­мо­го с быто­вы­ми пред­став­ле­ни­я­ми. Важ­но понять суще­ствен­ную осо­бен­ность этих мета­фи­зи­че­ских кон­ту­ров вои­на: он — не над­ми­рен, а как бы «сквозь­ми­рен» и спо­со­бен про­ни­цать в сво­ём шаге и взгля­де и вре­ме­на, и про­стран­ства.

Вме­сте с тем, не слу­чай­на гла­голь­ная харак­те­ри­сти­ка этого«последнего рубе­жа»: он «врос» в берег. На пер­вый взгляд, здесь мета­фо­ри­че­ский образ, роль кото­ро­го — уси­лить впе­чат­ле­ние от обо­рон­ной пози­ции героя. Но на деле в сти­хо­тво­ре­нии неяв­но под­чёрк­ну­та связь защит­ни­ка Руси с род­ной зем­лёй, с поч­вой, его уко­ре­нён­ность в мире Све­та и Прав­ды. Поэ­зия Диа­ны Кан бук­валь­но про­ни­за­на мно­го­чис­лен­ны­ми отго­лос­ка­ми это­го обра­за.

Может пока­зать­ся, что бога­ты­рю помо­га­ют при­тем­нён­ные пер­со­на­жи, чей облик обна­ру­жи­ва­ет их связь со сгу­стив­шим­ся за мостом мра­ком: «мой вер­ный чёр­ный пёс»; «ворон гарк­нул в пусто­ту: «Вра­га не про­во­ронь!» (не назван­ный пря­мо чёр­ный цвет).

Мир Божий насы­щен мно­же­ством цве­тов, в чис­ле про­чих — и чёр­ный. А мрак — это отсут­ствие явно­го цве­та и его гра­ниц, линий и полу­то­нов, уни­что­же­ние фор­мы — как свой­ства, кото­рое Бог сооб­щил тво­ре­нию. И пото­му неред­ко ворон — вест­ник муд­ро­сти и про­зор­ли­во­сти, а чёр­ный пёс — вер­ный помощ­ник и страж. По рус­ским пове­рьям, дво­е­глаз­ка — чер­но­шёрст­ная соба­ка, име­ю­щая под гла­за­ми два белых пят­на, кото­ры­ми она усмат­ри­ва­ет вся­кую нечи­стую силу.

Сти­хо­тво­ре­ние «Назад отки­нув чуб ковыль­ный свой…» выгля­дит про­дол­же­ни­ем рас­смот­рен­но­го выше мисти­че­ско­го сюже­та:

…испив сми­ре­нья рус­ской Иор­да­ни,
пре­зрев зем­ной оже­сто­чён­ный бой,
какой от неба ты взыс­ку­ешь дани?
Поч­то, ответь, и Бога не гне­ви,
при­шёл шело­мом чер­пать вдох­но­ве­нья
для бит­вы, для молит­вы, для люб­ви
в Пучай-реке печа­ли и забве­нья?

Когда шаг­нёшь по грудь в Пучай-реку,
и на кур­га­нах встре­пе­нут­ся вра­ны,
тогда не поже­ла­ешь и вра­гу
пить из неё и омы­вать в ней раны.

Пучай-река (ана­лог реки Смо­ро­ди­ны) бур­ли­ва и сви­ре­па, её кипя­щая поверх­ность кло­ко­чет и вспу­чи­ва­ет­ся. Были­на рас­ска­зы­ва­ет, как в ней иску­пал­ся Доб­ры­ня Ники­тич, идя на сра­же­ние со Зме­ем (по пре­да­нию, назва­ние про­ис­хо­дит от реч­ки Пучай­ки, в кото­рой кре­сти­лись киев­ляне).

В отли­чие от сти­хо­тво­ре­ния «Раки­тов куст, Кали­нов мост…», где изоб­ра­же­ны мгно­ве­ния до схват­ки с адским про­тив­ни­ком, здесь очень сдер­жан­но выпи­сы­ва­ют­ся глав­ные момен­ты роко­вой бит­вы. Хотя эти кар­ти­ны несколь­ко отвле­че­ны от фото­гра­фи­че­ской реаль­но­сти и кажут­ся вспо­мо­га­тель­ны­ми по отно­ше­нию к пси­хо­ло­ги­че­ско­му порт­ре­ту лири­че­ско­го героя — alter ego авто­ра.

«Испив сми­ре­нья» и «пре­зрев… зем­ной бой», он при­хо­дит к «Пучай-реке печа­ли и забве­нья». Серд­це, осво­бож­дён­ное от зем­ных стра­стей, погру­же­но в погра­нич­ные, инфер­наль­ные воды («шаг­нёшь по грудь в Пучай-реку») — и мир вне­зап­но полу­ча­ет свет­лый импульс, а гроз­ный реч­ной поток, буд­то мгно­вен­но очи­стив­шись, раз­ру­ша­ет мосты, по кото­рым сата­нин­ские силы стре­ми­лись перей­ти на берег, где цве­тёт жизнь, несо­вер­шен­ная и порой жесто­кая, но всё-таки осе­нён­ная име­нем Хри­ста.

Вто­рая часть это­го мисти­че­ско­го дипти­ха пока­зы­ва­ет нам зре­лую душу рус­ско­го чело­ве­ка, сто­и­че­ски твёр­дую в духов­ном выбо­ре, гото­вую быть послед­ним живым опол­чен­цем в глав­ном сра­же­нии Добра и зла.

5. Искушение

Сте­пень подроб­но­сти в изоб­ра­же­нии мира и чело­ве­ка может мно­гое ска­зать о духов­ном устрой­стве худож­ни­ка. Совре­мен­ное искус­ство поис­ти­не обез­об­ра­же­но свал­кой самых раз­лич­ных при­над­леж­но­стей сего­дняш­не­го быта и шире — сего­дняш­ней циви­ли­за­ции.

Меж­ду тем, мелочь душев­ных дви­же­ний и чувств пороч­но допол­ня­ют эту «мусор­ную» кар­ти­ну город­ской жиз­ни. В отры­ве от при­ро­ды и в созна­нии её враж­деб­но­сти чело­ве­ку его душев­ный мир опу­сто­ша­ет­ся, теря­ет духов­ные ори­ен­ти­ры и при­ни­ма­ет за нечто под­лин­ное — пустыш­ки, муля­жи…

Так в поэ­зии появ­ля­ет­ся дроб­ность вос­при­я­тия, дра­пи­ру­е­мая едва ли не спис­ком мель­чай­ших лири­че­ских зари­со­вок, кото­рые при­зва­ны скрыть неспо­соб­ность авто­ра к пере­жи­ва­нию глу­бо­ко­му, соеди­ня­ю­ще­му­ся мно­же­ством тон­чай­ших нитей с миро­зда­ни­ем. В ито­ге, чита­те­лю пред­ла­га­ет­ся вник­нуть в быт сочи­ни­те­ля, вой­ти в его чув­ство­ва­ния — поры­ви­стые, крат­ко­вре­мен­ные, необя­за­тель­ные, воз­ни­ка­ю­щие, кажет­ся, на пустом месте и не спо­соб­ные запол­нить собой даже малую клет­ку этой пусто­ты. Сло­ва и стро­ки здесь исче­за­ют даже рань­ше, неже­ли кон­чит­ся види­мый текст, посколь­ку они лише­ны силы к авто­ном­но­му суще­ство­ва­нию — без име­ни и голо­са авто­ра. И пото­му глаз про­ва­ли­ва­ет­ся в стра­ни­цу, слов­но в рых­лый снег, под кото­рым не нащу­пать твёр­дой поч­вы. Тем не менее, все при­зна­ки сти­хо­твор­ной речи тут могут быть нали­цо.

Чита­те­лю это обсто­я­тель­ство совер­шен­но неин­те­рес­но, пото­му что кни­га им откры­ва­ет­ся в надеж­де най­ти собе­сед­ни­ка, но вовсе не затем, что­бы лиш­ний раз убе­дить­ся в похваль­ных вер­си­фи­ка­ци­он­ных уме­ни­ях авто­ра. Кото­рый в дан­ном слу­чае — лишь мастер-специалист, неиз­ме­ри­мо дале­ко отсто­я­щий от гения, худо­же­ствен­ный слу­га, возо­мнив­ший себя твор­цом.

В нынеш­ние вре­ме­на порог кон­флик­та «Моцарт-Сальери» рез­ко сни­зил­ся. При­чи­на в том, что само опре­де­ле­ние твор­че­ства как-то неуло­ви­мо соеди­ни­лось с пра­вом худож­ни­ка на само­вы­ра­же­ние. Одна­ко здесь была утра­че­на важ­ней­шая бытий­ная связь меж­ду пер­вым и вто­рым: вся­кий худо­же­ствен­ный акт нико­им обра­зом не дол­жен ста­вить под сомне­ние насто­я­щее имя его твор­ца — имя  Худож­ни­ка.

Это пра­ви­ло спра­вед­ли­во как для искус­ства, так и для твор­че­ских его пред­ме­стий. Про­из­воль­но начи­на­ю­щий писать сти­хи, сочи­нять музы­ку, созда­вать кар­ти­ну преж­де дол­жен осо­знать себя худож­ни­ком — и толь­ко потом, фигу­раль­но гово­ря, выхо­дить на люди под таким име­нем.

Сего­дня «усло­вие само­вы­ра­же­ния» оттес­ни­ло изна­чаль­ное «усло­вие худож­ни­ка» на вто­рое место. И ста­ло воз­мож­ным вытво­рять в искус­стве всё, что взду­ма­ет­ся, пото­му что имен­но таким нагляд­ным спо­со­бом, почти закон­но, под­твер­жда­ет­ся при­сво­ен­ное само­зван­цем пра­во назы­вать­ся худож­ни­ком — пожиз­нен­но и не отме­ня­е­мо. В какой-то сте­пе­ни это явле­ние смы­ка­ет­ся с дру­гим, полу­чив­шим фаталь­ное рас­про­стра­не­ние в нынеш­ние дни: искус­ство, и лите­ра­ту­ра, в том чис­ле, ката­стро­фи­че­ски теря­ют оду­хо­тво­рён­ность как глав­ный смысл акта твор­че­ства. Тут есть несо­мнен­ные чер­ты апо­ка­лип­си­са.

Чем в боль­шей сте­пе­ни чело­век в искус­стве пред­ста­ет как суще­ство сугу­бо телес­ное, тем несчаст­нее он кажет­ся — мгно­вен­ный, обре­чён­ный и оди­но­кий в сво­ей телес­ной замкну­то­сти, абсо­лют­но не соеди­ня­е­мый со все­ми ины­ми, кото­рые не есть «Я». Даже пре­успе­ва­ю­щий сей­час, назав­тра он уви­дит­ся малень­ким и без­за­щит­ным перед уда­ром судь­бы, без­воль­но лежа­щим на твёр­дом камне или мяг­кой посте­ли, суще­ством, выго­ва­ри­ва­ю­щим моль­бы, кото­рые никто не слы­шит. Его взгляд и слух с ужа­сом фик­си­ру­ют это, пре­вра­щая почти бес­связ­ный уга­са­ю­щий шёпот в лишён­ный зву­ка вопль кон­ца.

Совре­мен­ное искус­ство ока­зы­ва­ет­ся, таким обра­зом, неко­ей худо­же­ствен­ной две­рью в мета­фи­зи­че­ское ничто. Впе­чат­ле­ния зри­те­ля не про­ни­ка­ют вглубь чело­ве­че­ских фигур, выпи­сан­ных на хол­сте, ибо это — объ­ек­ты, духов­ная связь с кото­ры­ми, по опре­де­ле­нию, невоз­мож­на. Они отдель­ны и ужа­са­ю­ще конеч­ны при всей, под­час, «боже­ствен­ной неру­ко­твор­но­сти» их пре­крас­но­го тела.

Этот фило­соф­ский и эсте­ти­че­ский фон чрез­вы­чай­но важен. Мы долж­ны пони­мать, что нас окру­жа­ет, в какое вре­мя мы живём, что нам пред­ла­га­ет сего­дняш­няя куль­ту­ра с назой­ли­во­стью «напёр­сточ­ни­ка», — преж­де, чем откро­ем кни­гу сти­хо­тво­ре­ний Диа­ны Кан и вой­дём в её худо­же­ствен­ный мир, испол­нен­ный высо­ко­го наци­о­наль­но­го зада­ния и духов­ной ответ­ствен­но­сти.

В кру­гу мол­ча­ли­вых мона­шек
сми­рив гор­де­ли­вую грусть,
в букет мона­стыр­ских рома­шек
лицом пока­ян­но уткнусь.

Тума­ны. Дур­ма­ны. Обма­ны…
Вот мир, где позна­ла я тьму.
«Оты­ди от мене, сата­но!» —
при встре­че отве­чу ему.

6. Земля

По древним рус­ским народ­ным пред­став­ле­ни­ям, поверх­ность зем­ли рас­стро­е­на гре­хом, пора­зив­шим мир. Но в глу­бине лежит насто­я­щее, чистое зем­ное тело, с кото­рым свя­зан образ Бого­ро­ди­цы. Так и чело­век, до пре­де­ла опу­тан­ный мир­ской суе­той и тяж­ки­ми про­ступ­ка­ми, не явля­ет­ся суще­ством, окон­ча­тель­но погиб­шим, пото­му что в глу­бине сво­ей душа чело­ве­че­ская — хри­сти­ан­ка. Это же мож­но ска­зать и о совре­мен­ной Рос­сии.

Глу­бин­ка рус­ская, дер­жись!
Тру­дись, род­ная, дотем­на!

Такая, знать, при­спе­ла жисть,
что ты сто­ли­це не нуж­на.

…С любым, как с любым, в пляс идёт,
весе­льем чумо­вым зай­дясь…
Побе­ре­гись, чест­ной народ!
Ей всё рав­но, что грязь, что князь.

Москва, Москва… Как та сви­нья,
кото­рой не до поро­сят,
когда залёт­ные кня­зья
её саму вовсю палят.

У Диа­ны Кан «заблуд­шая зем­ля» ещё хра­нит запо­вед­ную чисто­ту в мед­ве­жьих угол­ках, малых сёлах, лугах и лесах, в то вре­мя как сто­ли­ца соб­ствен­но­го нрав­ствен­но­го паде­ния совсем не стес­ня­ет­ся, рас­про­стра­няя порок по рус­ским горо­дам и весям. Оду­хо­тво­рён­ные стро­ки поэтес­сы, так или ина­че свя­зан­ные с обра­зом зем­ли, невоз­мож­но при­кре­пить к тес­но­му про­стран­ству нынеш­не­го рос­сий­ско­го цен­тра.

«Жал­кая тор­ба пустая» — зри­мая при­ме­та про­вин­ци­аль­ной ску­до­сти — ока­зы­ва­ет­ся мисти­че­ским зве­ном, соеди­ня­ю­щим истоп­тан­ную доро­гу с «голу­би­ным» зем­ным телом. В этой былин­ной «тор­бе» скво­зит «тяга зем­ная», рядом с кото­рой при­о­ри­те­ты циви­ли­за­ции сме­хо­твор­ны.

Совре­мен­ный чело­век — суще­ство лег­ко­мыс­лен­ное. Чужой разор и беда для него буд­то кар­тин­ки на теле­экране, кото­рый все­гда мож­но отклю­чить. Но гря­нул гром, рух­ну­ли бла­го­по­лу­чие и покой, и вче­раш­ний герой вдруг пре­вра­тил­ся в оди­ноч­ку, чьи душев­ные тер­за­ния теперь нико­му не инте­рес­ны. И кажет­ся, нет для него ни пути, ни дома на всём белом све­те.

Тогда, коль недо­ля при­спе­ла такая,
к роди­мой зем­ле при­па­ди.
И, щед­ро сле­за­ми её окроп­ляя,
окреп­ни у ней на гру­ди.

Это род­ство зем­ной глу­би­ны и чело­ве­че­ской души — в её пер­во­здан­ном, «голом» виде, когда она не обре­ме­не­на забо­та­ми о мгно­вен­ном, пустом, тщет­ном. Имен­но пото­му обра­зы зем­ли так важ­ны для пони­ма­ния чело­ве­ка в сти­хо­тво­ре­ни­ях Кан.

Обли­ки зем­ли у поэтес­сы, как пра­ви­ло, раз­де­ле­ны. Восто­ку при­над­ле­жит песок, взды­ма­е­мый вет­ром пусты­ни и заме­та­ю­щий цар­ства, преж­де слав­ные и вели­кие. Русь соеди­не­на со сте­пью, каме­ни­стой и уха­би­стой доро­гой, лес­ной поля­ной, боло­ти­ной, ого­род­ной пахо­той, поле­вой стер­нёй. Толь­ко сред­не­рус­ская пыль, взме­та­е­мая гро­зо­вым дуно­ве­ни­ем, как буд­то срод­не­на с пыле­вой ази­ат­ской бурей. Но если Восток вну­ша­ет чело­ве­ку мыс­ли о тщет­но­сти зем­ных уси­лий, каки­ми бы целе­устрем­лён­ны­ми они ни были, то рос­сий­ские про­сто­ры напо­е­ны дрем­лю­щей сво­бо­дой и жиз­нен­ной силой, спря­тан­ной в сло­ях чер­но­зё­ма и гото­вой явить себя с пер­вой тёп­лой дож­де­вой или реч­ной вла­гой.

Песок и пыль — сим­во­ли­че­ский ана­лог вре­ме­ни. Судь­ба свя­за­ла дет­ство и юность Кан с Ази­ей, зака­лив­шей её харак­тер и волю. Корей­ская и казац­кая кровь сме­ша­лись в жилах поэтес­сы, поро­див жёст­кий харак­тер и мяг­кую отход­чи­вость, ярость бой­ца и пра­во­слав­ную пока­ян­ность.

Вме­сте с тем, Кан отчёт­ли­во пони­ма­ет раз­ни­цу меж­ду кров­ным родом — и родом духов­ным. Отда­вая зем­ле зем­ное, не отре­ка­ясь от про­жи­той жиз­ни и всем суще­ством впи­ты­вая жизнь насто­я­щую, поэтес­са чув­ству­ет мисти­ку Свя­той Руси и соб­ствен­ную при­над­леж­ность к Небес­но­му Оте­че­ству.

И роня­ет при­зна­ние, объ­ем­лю­щее поч­ву и над­мир­ные пре­де­лы, пев­че­ский дар и нрав­ствен­ный долг вои­на, защи­ща­ю­ще­го от вра­га роди­мый дом:

Кор­ня­ми в зем­лю рус­скую врос­ла…
И нет на белом све­те ремес­ла
пре­вы­ше этой свя­зи кор­не­вой
меж воль­ным небом и род­ной зем­лёй.

Обра­зы рек, и в осо­бен­но­сти Вол­ги; лица про­стых людей, тяну­щих нелёг­кую жиз­нен­ную лям­ку; печаль разо­ре­ния и сер­деч­ное уми­ле­ние кра­со­той рус­ско­го пей­за­жа; тяж­кий труд уни­жен­ных и оскорб­лён­ных сооте­че­ствен­ни­ков; почи­та­ние таин­ства све­же­го, тёп­ло­го хле­ба; любовь и нена­висть, тер­пе­ние и сто­и­цизм — всё сли­лось в некий художественно-бытийный поток, вдох­но­вен­ный и власт­ный. Тако­ва поэ­зия Диа­ны Кан, в сво­ей пол­но­те и наци­о­наль­ная, и пра­во­слав­ная.

Пора кре­щен­ских водо­свя­тий…

Ты поут­ру порань­ше встань.

Мы, помо­лив­шись у рас­пя­тий,

Молч­ком пой­дём на иор­дань.

По два вед­ра на коро­мыс­ле,
Что всклянь пол­ны свя­той водой,
Про­гнав­ши сует­ные мыс­ли,
Мы в избу при­не­сём с тобой.

…Всем хва­тит Божьей бла­го­да­ти,
Поку­да с нами Бог ещё!

В этом сти­хо­тво­ре­нии есть два неболь­ших акцен­та, кото­рые под­чёр­ки­ва­ют нераз­рыв­ность бытий­ной три­а­ды земля—небо—душа: «мы… молч­ком пой­дём»; «поку­да с нами Бог ещё!» Малы­ми штри­ха­ми («молч­ком»; «ещё») пока­за­но состо­я­ние сми­ре­ния, без кото­ро­го пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин немыс­лим.

Рус­ско­му чело­ве­ку свой­ствен­на страсть и рас­ка­я­ние, удаль и сосре­до­то­чен­ная молит­ва, соеди­не­ние дома и хра­ма. Крас­ный угол с ико­на­ми, опрят­ная казац­кая хата, хлеб на сто­ле, умы­тые дети, забо­ты высо­кие и при­зем­лён­ные — рус­ский харак­тер фор­ми­ро­вал­ся в похо­жих рам­ках. Сохра­нив­ший­ся в ста­рых людях, он явля­ет себя ныне моло­до­му поко­ле­нию, кото­рое с удив­ле­ни­ем взи­ра­ет на стро­гий кодекс жиз­ни чело­ве­че­ской и пони­ма­ет: так луч­ше — теп­лее, надеж­ней, вер­нее. Ибо ста­рые люди — сво­е­го рода край миро­во­го полот­на, а моло­дые — нить, кото­рую сучат каж­дое мгно­ве­ние…

О, бабуш­ка Настя! Ты в жиз­ни нелёг­кой и дол­гой
по рус­ской сво­ей, по сер­деч­ной сво­ей доб­ро­те

с
тараласьс молит­вой, с покло­ном и с тряп­кою волг­лой
и душу, и зем­лю, и дом содер­жать в чисто­те.

Поэ­ти­че­ский кон­тур Свя­той Руси в сти­хо­тво­ре­нии «Знай, скри­пи сво­им ора­лом…» объ­еди­ня­ет поч­ву и судь­бу, поле­вой про­стор и под­не­бе­сье, пес­ню и тиши­ну, мгно­ве­ние и веч­ность. Корот­кая стро­ка вме­ща­ет в себя точ­ные при­ме­ты и слад­кой чуж­би­ны, и суро­вой роди­ны. Вновь про­стран­ство жития, как почти вез­де у Диа­ны Кан, рас­чер­чи­ва­ют реки.

Пусть меж Тиг­ром и Евфра­том
Слад­ко соло­вьи поют…

Нам с тобой туда не надо.
Мы с тобой сго­дим­ся
тут.

Уте­чёт рекой по дре­ву
Сереб­ро сло­вес люд­ских.

И степ­няц­кие напе­вы

Укро­тят над­мен­ный стих.

А когда сло­ва умолк­нут,
Воца­рит­ся вновь покой
Меж Урал-рекой и Вол­гой,
Меж Дне­пром и Дон-рекой.

Пото­му что меж­ду речью
Свы­ше Гос­по­дом дана
Пра­во­слав­но­му наре­чью
Золо­тая тиши­на.

Апо­ка­лип­си­че­ское «при­бав­лен­ное вре­мя» буд­то про­яв­ля­ет­ся в глу­бине сти­хо­твор­но­го тек­ста. Геро­и­че­ский подвиг и меж­до­усоб­ная брань отой­дут за гори­зонт, и воца­рит­ся «золо­тая тиши­на», в кото­рой нет про­ти­во­ре­чий. Она покро­ет пре­тво­рён­ную зем­лю и дру­гое, све­то­нос­ное небо, зна­ко­мое нам по пра­во­слав­ным ико­нам, и в ней не будет мол­ча­ния моги­лы, пото­му что Хри­стос — «началь­ник тиши­ны».

У Диа­ны Кан образ­ная речь, по види­мо­сти, пря­ма и понят­на, одна­ко почти все­гда в её стро­ках содер­жит­ся отблеск мета­фи­зи­ки, едва замет­ный над­мир­ный знак, сво­бод­но сосед­ству­ю­щий с реаль­ным чере­до­ва­ни­ем слов и рит­мов, кра­сок и пред­ме­тов. Это как мимо­лёт­ный жест или мгно­вен­ное изме­не­ние лица, когда за нагляд­ным — вдруг при­от­кры­ва­ет­ся без­дна.

Одно­вре­мен­но сти­хи Кан насы­ще­ны изоб­ра­зи­тель­но­стью, при­чём очень часто — в отсут­ствие при­выч­ных поэ­ти­че­ских тро­пов. Девочка-узбечка Туль­га­ной дарит ази­ат­скую лепёш­ку гостье, и та соби­ра­ет­ся увез­ти скром­ный пода­рок домой, в Рос­сию.

Я её за три­де­вять земель
уве­зу в стра­ну берёз и елей,

чтоб при­снил­ся дочень­ке моей

рокот голу­бых памир­ских селей.

Там укрыл бес­край­ние поля,
слов­но хло­пок, рус­ский снег глу­бо­кий…
Пусть узна­ет девоч­ка моя
голос моей Роди­ны далё­кой!..

Худо­же­ствен­ное тут почти неуло­ви­мо: текст повест­ву­ет о собы­ти­ях и наме­ре­ни­ях, а глав­ное поэ­ти­че­ское сооб­ще­ние пере­да­ёт­ся поверх слов, из души — в душу. Как пра­ви­ло, подоб­ная лири­ка непе­ре­во­ди­ма на иной язык. Рус­ский лите­ра­тур­ный XIX век даёт нам мно­же­ство подоб­ных при­ме­ров, сре­ди кото­рых Пуш­кин и Некра­сов — пер­вые.

7. Волга

Мно­же­ство сти­хо­тво­ре­ний Диа­ны Кан рас­ска­зы­ва­ют чита­те­лю о скром­ных рус­ских реках, в кото­рых поэтес­са видит при­ме­ты самых раз­но­об­раз­ных люд­ских харак­те­ров.

Скром­ни­ца Татьян­ка, ворч­ли­вая, тще­слав­ная Ваз­у­за, сует­ли­вые и ста­ра­тель­ные Самар­ка и Сок, погру­жён­ная в себя, нето­роп­ли­вая реч­ка Моча. Мастер­ски раз­вёр­ты­вая сюжет, Кан слов­но бы ведёт речь о дорож­ном попут­чи­ке, сосе­де, слу­жи­вом чело­ве­ке, о шум­ли­вой ребятне, ожив­ля­ю­щей сво­и­ми звон­ки­ми воз­гла­са­ми при­тих­шую дере­вен­скую ули­цу, пору­шен­ный город­ской двор. Она с пора­зи­тель­ной лёг­ко­стью пове­да­ет как буд­то житей­скую исто­рию, но вни­ма­тель­ный взгляд обна­ру­жит в одной её сти­хо­твор­ной стро­фе точ­ные коор­ди­на­ты вре­ме­ни и про­стран­ства, нрав­ствен­ные вехи и выбор, перед кото­рым зами­ра­ет чело­ве­че­ское серд­це. Быто­вое неза­мет­но раз­дви­нет свои гра­ни­цы, подоб­но теат­раль­но­му зана­ве­су, и бытие замер­ца­ет неяс­ным све­том, обна­ру­жи­вая то один мисти­че­ский знак, то дру­гой. Это свой­ство при­су­ще едва ли не каж­до­му сти­хо­тво­ре­нию Диа­ны Кан. Кажет­ся, нет темы, кото­рая не смог­ла бы раз­вер­нуть­ся в пол­но­те и про­ти­во­ре­чи­ях под пером авто­ра.

Соеди­няя в соб­ствен­ном созна­нии и кро­ви харак­тер Восто­ка с чув­ства­ми, вос­пи­тан­ны­ми пра­во­слав­ной Русью, Кан слов­но бы даёт совре­мен­ной рус­ской лите­ра­ту­ре ключ к пони­ма­нию отдель­ных собы­тий и исто­ри­че­ских глав. Пре­одо­ле­вая внут­рен­ний миро­воз­зрен­че­ский раз­рыв, она научи­лась соче­тать страст­ность духов­но­го подвиж­ни­ка с мяг­ко­стью пра­во­слав­ной мирян­ки, тре­бо­ва­ние жерт­вы и само­от­ре­че­ния — со снис­хо­ди­тель­но­стью к чело­ве­че­ским сла­бо­стям. Когда поэтес­са гово­рит, что учит­ся у рус­ских рек дву­на­де­ся­ти наре­чи­ям, — это не поэ­ти­че­ская фра­за, а настой­чи­вое вни­ка­ние в исто­рию людей и зем­ли: «они все­гда по-разному рас­ска­жут о Руси». Тут необ­хо­ди­мо тер­пе­ние и спо­кой­ное жела­ние понять кол­ли­зии про­шло­го и насто­я­ще­го. И Кан обра­ща­ет­ся к обра­зу Вол­ги.

Плы­ву­щая вдаль по про­сто­рам, как пава,
и речь заво­дя­щая изда­ле­ка,

собой не тон­ча­ва, зато вели­ча­ва
кор­ми­ли­ца рус­ская Волга-река.

По чуду рож­де­ния ты — тве­ри­тян­ка.
Слег­ка по-казански ску­ла­ста лицом.
С Росто­вом и Суз­да­лем ты, угли­чан­ка,
помолв­ле­на злат-заповедным коль­цом.

Как встарь, по-бурлацки воро­ча­ешь бар­жи —
они и
пых­тят, и коп­тят, и дымят…
Нет-нет, да порой заму­тит­ся от сажи
твой, матуш­ка, неба взыс­ку­ю­щий взгляд.

Уста­нешь под вечер… Поз­во­ли­ла б толь­ко
води­цы испить с доро­го­го лица,

кра­са­ви­ца Вол­га, работ­ни­ца Вол­га,
забот­ни­ца Вол­га, ска­зи­тель­ни­ца.

Широ­кое, про­стор­ное ска­зо­вое повест­во­ва­ние, неспеш­ное и негром­кое. И одно­вре­мен­но — учи­тель­ское сло­во воды, в коем таит­ся что-то над­че­ло­ве­че­ское. Как и в дру­гих сти­хах Диа­ны Кан, река — нить, свя­зы­ва­ю­щая воеди­но раз­ные пле­ме­на и наро­ды. И пото­му говор волж­ско­го тече­ния — как пра­речь, инту­и­тив­но уло­ви­мая раз­но­язы­ки­ми людь­ми.

Поку­да сту­дё­ной води­цы вку­шаю,
мне шеп­чут о чём-то сво­ём камы­ши,
лени­во закат за рекой дого­ра­ет,
и перья хреб­то­вые кажут ерши.

Реа­ли­сти­че­ский эпи­зод, рису­ю­щий геро­и­ню на бере­гу Вол­ги, на ред­кость точен в дета­лях, сво­бо­да пере­дви­же­ния взгля­да рас­сказ­чи­ка очень есте­ствен­на: в четы­рёх стро­ках пере­да­на кар­ти­на зем­ли — неба — воды — чело­ве­ка. Боль­шое тре­бу­ет сораз­мер­но­сти и от все­го, что нахо­дит­ся рядом с ним. Зем­ной про­стор — неохва­тен, небо — без­дон­но, река — кос­мич­на и напо­ми­на­ет Млеч­ный Путь.

Так и пев­цу, кото­рый дерз­нул вести бесе­ду с Вол­гой, дол­жен быть при­сущ огром­ный мета­фи­зи­че­ский рост. В про­тив­ном слу­чае, невоз­мож­но пере­дать то ува­же­ние — почти семей­ное, по инто­на­ции иду­щее со ста­ро­дав­них лет, кото­рое зву­чит в сло­вах Диа­ны Кан, обра­щён­ных к Вол­ге: «матуш­ка». Так­же и дочер­нее стрем­ле­ние рас­ска­зать ей о самом пота­ён­ном («когда печаль-тоска сжи­га­ет душу,// и Волга-мать за далью не видна,// часа­ми на Татьян­ку и Криушу// любу­юсь из высо­ко­го окна»). Порой река пред­ста­ёт в обра­зе стар­шей сест­ры или даже подру­ги.

Любой тебя люб­лю я, Вол­га!
Не налю­бу­юсь нико­гда!

И ту, что жали­ла мне ноги.
И ту, что ласти­лась к ногам.
И ту, что взгля­дом недо­тро­ги
не допус­ка­ла к бере­гам.

Отринь меня, я не запла­чу,
моя строп­ти­вая род­ня!..
Твоя кро­ви­нуш­ка каза­чья
течёт по жилам у меня.

Кажет­ся, что такое раз­но­чте­ние обра­зов Вол­ги идёт от настро­е­ния поэтес­сы, от кон­крет­ных жиз­нен­ных и худо­же­ствен­ных обсто­я­тельств. На самом деле перед нами — сви­де­тель­ство род­ства, когда мать ока­зы­ва­ет­ся и подру­гой, и стар­шей сест­рой, и даже ров­ней соб­ствен­ной доче­ри, любов­но даря ей кров­ную корот­кость отно­ше­ний в одном слу­чае и пока­зы­вая родо­вую дистан­цию — в дру­гом.

Назы­вая речки-воложки сво­и­ми сест­ри­ца­ми, лири­че­ская геро­и­ня вме­сте с ними сли­ва­ет­ся в объ­я­ти­ях «с Вол­гой — матуш­кой род­ной». Инто­на­ция сти­ха и образ­ное имя реки, по види­мо­сти, обра­щён­ные к раз­ным ипо­ста­сям, могут непро­ти­во­ре­чи­во сосед­ство­вать в лири­че­ском сюже­те (строй речи — мать; пово­рот рас­ска­за — подруж­ка).

Вовек себе не зна­ю­щая рав­ных,
могу­чая сво­бод­ная река.
Всё ей к лицу — над­мен­ная дер­жав­ность
и неж­ность без­за­щит­но­го щен­ка.

Здесь ветер­ка сквоз­ное дуно­ве­нье
хра­нит пья­ня­щий аро­мат ухи.

Здесь так лег­ко в при­ли­ве вдох­но­ве­нья
сти­хия пре­вра­ща­ет­ся в сти­хи.

Здесь хоро­шо, проснув­шись спо­за­ран­ку,
босой к подружке-Волге при­бе­жать —

всё то, что не при­ста­ло горо­жан­ке,

вол­жан­ке непо­сед­ли­вой под стать.

…И знать, что ни в одном из всех тече­ний
мне Вол­га — испо­вед­ни­ца моя —
не ста­нет изре­кать нра­во­уче­ний,
при­няв меня такой, какая я!

Диа­на Кан попа­ла на бере­га Вол­ги из Орен­бур­жья. В сти­хо­тво­ре­ни­ях о Самаре-мачехе она не раз упо­ми­на­ла о чёрст­во­сти это­го горо­да — при­мер­но так, как при­ня­то гово­рить о Москве, бью­щей при­ез­же­го с нос­ка и не веря­щей сле­зам.

Под­лин­ный поэт все­гда и вез­де оди­нок, нищ и горд. На Восто­ке хан может умерт­вить пев­ца, здесь же тол­па — мно­же­ствен­ный образ хама — в состо­я­нии пере­кри­чать пес­ню и затоп­тать её авто­ра тыся­чью сну­ю­щих ног.

Вол­га при­ми­ря­ет геро­и­ню с Сама­рой, уми­ро­тво­ря­ет душу и неожи­дан­но дарит ей связь с зем­лёй, кото­рая её не жела­ла и гна­ла.

Эх, дород­на, матуш­ка Сама­ра!
Здесь в чести купе­че­ский уют.

Матуш­ке Сама­ре я не пара.

Нищим здесь, увы, не пода­ют.

Для меня ты и такая — празд­ник!
За тебя хоть в омут, хоть в огонь.

Сереб­рит мороз — седой про­каз­ник —

мне мою раз­вер­стую ладонь.

…Не вступ­лю с тобою в поеди­нок…
Гос­по­ди, тебя бла­го­сло­ви!
Слу­жат мне подош­ва­ми боти­нок
мосто­вые стёр­тые твои.

Вни­ма­тель­ный взгляд геро­и­ни видит и дру­гую кар­ти­ну, кото­рую рань­ше она вос­при­ня­ла бы, по мень­шей мере, с сар­каз­мом: «…спе­си­вая реч­ка Москва — //столичная штуч­ка, зазнай­ка —// напить­ся из Вол­ги при­шла». Слов­но радуш­ная хозяй­ка, вели­кая река при­ни­ма­ет и при­ве­ча­ет жеман­ную гостью: «Пей, милая! Ты не в обу­зу». И напут­ству­ет её, при­зы­вая отри­нуть «зачум­лён­ные сто­ки» и дви­нуть­ся «Рос­сии нав­стречь, // чрез волж­ские реки-притоки // вку­шая собор­ную речь».

Вол­га муд­ра и тер­пе­ли­ва, жела­ние вос­поль­зо­вать­ся её про­зрач­но­стью, мощью и силой она одоб­ря­ет как бес­со­зна­тель­ное стрем­ле­ние Москвы-реки к очи­ще­нию. Соби­ра­ние Рос­сии — вот скры­тый смысл этой поэ­ти­че­ской исто­рии. И тут вовсе не при­зыв­ный жест, а по-матерински госте­при­им­ное объ­я­тие. Ниче­го подоб­но­го в совре­мен­ной рус­ской поэ­зии, испор­чен­ной одно­ли­ней­ным, кон­фликт­ным мыш­ле­ни­ем, мы не най­дём.

Диа­ну Кан по пра­ву мож­но назвать поэ­ти­че­ским голо­сом Вол­ги, кото­рая явля­ет­ся для неё источ­ни­ком вдох­но­ве­ния и при­ме­ром при­сут­ствия в мире. В обра­зе глав­ной рус­ской реки поэтес­са видит отра­же­ние «реки сло­вес­ной», стре­мя­щей­ся стать пол­но­вод­ной, боль­шой и силь­ной…

Как Вол­га, что «при­зва­ла с небес на Русь вес­ну».

8. Русь

Рус­ская тра­ди­ция с древ­них лет была оду­хо­тво­ре­на неося­за­е­мым при­сут­стви­ем Хри­ста в обы­ден­ном чело­ве­че­ском рас­по­ряд­ке, в семей­ном, домаш­нем укла­де, и через Бого­ро­ди­цу — в фигу­ре мате­ри.

Этот образ в поэ­зии Диа­ны Кан зри­мо при­вя­зан к Вол­ге — мате­ри рус­ских рек. Одна­ко речь поэтес­сы, обра­щён­ная к совре­мен­ни­кам, ста­рым и моло­дым, содер­жит мно­же­ство оттен­ков, кото­рые под­чёр­ки­ва­ют состра­да­тель­ное и одно­вре­мен­но тре­бо­ва­тель­ное мате­рин­ское нача­ло её лири­ки. Не пока­зы­ва­ясь порт­рет­но, в при­выч­ном обли­ке зре­лой жен­щи­ны или сог­бен­ной ста­руш­ки, голос Кан исхо­дит слов­но бы от неви­ди­мой жен­ской ипо­ста­си — мате­рин­ской души, кото­рой доро­ги дети и вну­ки, малые и боль­шие, далё­кие и близ­кие, живые и ото­шед­шие в мир иной. Даже бес­при­ют­ный ветер похож на сиро­ту, кото­ро­му не хва­та­ет теп­ло­ты и лас­ки:

Мно­го ль, пра­во, надоб­но ему?
При­го­лубь да обо­грей дыха­ньем.
Да засунь в пустую кото­му.

Да утешь, как дитят­ко, ска­за­ньем.
Ибо в мире всё рас­тёт во сне…
Спи, роди­мый, чут­ким сном объ­ятый!
Вырас­тешь и на боль­шой войне
Будешь сво­ей родине сол­да­том.

Так пове­лось в мно­го­стра­даль­ной и дол­гой рус­ской исто­рии, что маль­чи­ки ста­но­ви­лись защит­ни­ка­ми роди­ны, а девоч­ки дер­жа­ли дом на сво­их тонень­ких пле­чах, рас­ти­ли ребят­ню и сохра­ня­ли землю-кормилицу в досто­ин­стве и кра­со­те. Этим маль­чи­кам и девоч­кам, кото­рых сто­ит вос­при­ни­мать как неуга­си­мую надеж­ду на тор­же­ство рус­ской Прав­ды, посвя­ще­ны про­ник­но­вен­ные стро­ки поэтес­сы.

О, эти чудо-одуванчики,
льня­ны­ми быв­шие и рыжи­ми —
совсем как новобранцы-мальчики,
палё­ным вет­ром бриты-стрижены.

Они по отчим неудо­би­ям
вста­ют ряда­ми поре­де­лы­ми.
Иль жмут­ся к воин­ским над­гро­би­ям
с их мате­ря­ми посе­де­лы­ми.

Уже­ли им (уже не верит­ся!)
под всхли­пы веш­не­го соло­вуш­ки
вес­ной вен­ки спле­та­ли деви­цы
и водру­жа­ли на голо­вуш­ки?..

Ужель сова­ли им в кар­ман­чи­ки
гостин­цы лас­ко­вые матуш­ки?..
Вче­ра лишь — мамень­ки­ны маль­чи­ки…
Сего­дня — рус­ские сол­да­туш­ки.

Они взой­дут на поле рат­ное
и сло­жат буй­ные голо­вуш­ки…

И отцве­тут цве­точ­ки ран­ние —
недол­гие, как вдо­вьи сол­ныш­ки.

Здесь при­сут­ству­ет некое обще­рус­ское мате­рин­ство, пожа­луй, не зна­ко­мое ино­языч­ной лите­ра­ту­ре, кото­рая ушла в част­но­сти — пусть порою очень важ­ные, но рас­чле­ня­ю­щие народ на изо­ли­ро­ван­ные друг от дру­га судь­бы. Тогда как в Рос­сии чув­ство общей зем­ли и доли все­гда вело к еди­не­нию людей, к воз­ник­но­ве­нию непо­сти­жи­мо­го род­ства, исто­ки кото­ро­го — в хри­сти­ан­ской люб­ви и подви­ге. Пра­во­слав­ное «бра­тья и сёст­ры» све­тит­ся в этих юных лицах.

Под­ни­мут­ся ранё­шень­ко с посте­ли —
за всем в хозяй­стве надо­бен догляд.

Они пря­дут тонё­шень­ко куде­ли.
Они белым-белёшенько белят.

Забу­дешь всё, когда сме­та­ны крин­ку
подаст тебе такая его­за,
с дер­зин­кой, ждин­кой, льдин­кой и гру­стин­кой
пыт­ли­во посмот­рев в твои гла­за.

Это — глу­бин­ная Русь, как гео­гра­фи­че­ски, так и духов­но. Подо всем нанос­ным, что лег­ло чёр­ной печа­тью на облик рус­ско­го чело­ве­ка, его «белое тело» не повре­жде­но, так же, как и сокро­вен­ная зем­ля, одна­жды пору­чен­ная ему Богом. Отблеск тако­го пони­ма­ния оте­че­ствен­но­го бытия, чут­ко­го и тер­пе­ли­во­го, напол­ня­ет стро­ки Диа­ны Кан о ста­рой дере­вень­ке.

Ой да ты ж моя древ­нё­шень­ка,
деревнёшка-деревнёшенька!
Что избуш­ка — то хоро­мин­ка.
Крас­но сол­ныш­ко кокош­ни­ком.

…Зоре­вая и вечер­няя,
ты в наслед­ство мне доста­ла­ся.
Но любовь моя дочер­няя
не с погля­да зачи­на­ла­ся!

Заскри­пишь кры­леч­ком ста­рень­ким
да затеп­лишь утро туск­лое,
пове­дёшь узор­ной ста­вень­кой —
вмиг отта­ет серд­це рус­ское.

В сти­хо­тво­ре­ни­ях поэтес­сы чрез­вы­чай­но мно­го про­сто­реч­ных и диа­лект­ных слов, как услы­шан­ных где-то, так и ново­рож­дён­ных, впер­вые вве­дён­ных в язы­ко­вой оби­ход — лите­ра­тур­ный и раз­го­вор­ный. Рус­ский язык в поэ­зии Кан рез­вит­ся и радост­но пле­щет­ся, слов­но малое дитя в купе­ли. Уже одно это даёт ей ключ к отоб­ра­же­нию все­го спек­тра глу­бо­кой и про­ти­во­ре­чи­вой рус­ской жиз­ни.

9. Книга

Диа­на Кан — явле­ние поэ­ти­че­ски уни­вер­саль­ное. В её сти­хах посте­пен­но воз­ни­ка­ет худо­же­ствен­ная пол­но­та рус­ско­го бытия на поро­ге Апо­ка­лип­си­са.

Страш­ный и дав­но желан­ный сон
мне сего­дня на рас­све­те снил­ся —

мол­ния про­ши­ла небо­склон.

Гря­нул гром. Мужик пере­кре­стил­ся.

Вро­де и не Божий он про­рок…
Отче­го ж так исто­во и чест­но
север, юг и запад, и восток
он соеди­нял зна­ме­ньем крест­ным?

Небо­сво­ду бил зем­ной поклон
и читал пса­ло­мы из Псал­ти­ри…
Мол­ния про­ши­ла небо­склон
и заши­ла аспид­ные дырья.

Слов­но отве­чая на воз­мож­ные упрё­ки лите­ра­тур­ных про­тив­ни­ков, кото­рым не по душе рез­кие суж­де­ния поэтес­сы о болтунах-патриотах, о пре­да­тель­стве и сла­бо­сти совре­мен­но­го чело­ве­ка, она заме­ча­ет: «Пус­кай я лгу… Но этот стих прав­ди­вей мое­го дыха­нья». И хотя перед нами — стро­ка из лири­че­ско­го сти­хо­тво­ре­ния, далё­ко­го от зем­ных и небес­ных сра­же­ний, сло­ва под­лин­но­го поэта несрав­нен­но шире мимо­лёт­но­го, жёст­ко­го раз­го­во­ра, кон­крет­ных, важ­ных собы­тий и точ­ной даты на кален­да­ре.

Ибо они — из той кни­ги, что подоб­но реке «напо­я­ет Все­лен­ную»…

Сти­хо­тво­ре­ния Диа­ны Кан — в этом фай­ле кни­ги «Обре­чен­ные на сла­ву».


Кан Диа­на Ели­се­ев­на — поэтес­са, автор книг: «Висо­кос­ная вес­на», «Сог­ди­а­на», «Бак­трий­ский гори­зонт», «Под­дан­ная рус­ских захо­лу­стий», «Меж­ду­ре­чье», «Поку­да гово­рю я о люб­ви», «Обре­чён­ные на сла­ву» — а так­же мно­гих пуб­ли­ка­ций в цен­траль­ных и реги­о­наль­ных изда­ни­ях Рос­сии — все­рос­сий­ских мос­ков­ских жур­на­лах, мос­ков­ских и реги­о­наль­ных газе­тах. Так­же сти­хи Диа­ны Кан печа­та­лись на стра­ни­цах реги­о­наль­ных жур­на­лов. Твор­че­ство Диа­ны Кан пред­став­ле­но на мно­гих элек­трон­ных сай­тах: «Камер­тон», «Моло­ко», Парус», «Гости­ный двор», «Рус­ский Крест», «Рус­ское Вос­кре­се­ние», «Рос­сий­ский писа­тель» и т.д. Сти­хи Диа­ны Кан вклю­че­ны в поэ­ти­че­ские анто­ло­гии: «Молит­вы рус­ских поэтов» (Москва), «Поэ­ти­че­ский Олимп» (Москва), «Анто­ло­гия рус­ской поэ­зии ХХ века» (Москва) и мно­гие дру­гие.
Окон­чи­ла Мос­ков­ский госу­ни­вер­си­тет им. М.В. Ломо­но­со­ва и Выс­шие лите­ра­тур­ные кур­сы (ВЛК) Мос­ков­ско­го лите­ра­тур­но­го инсти­ту­та.
Член редак­ци­он­ных сове­тов рос­сий­ских литературно-художественных и общественно-политических жур­на­лов: «Подъ­ём» (Воро­неж), «Ари­на» (Ниж­ний Нов­го­род), «Аргамак-Татарстан» (Казань), «Гости­ный Двор» (Орен­бург), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Новый ени­сей­ский лите­ра­тор» (Крас­но­ярск), элек­трон­но­го жур­на­ла «Парус» (Москва) и мно­гих дру­гих.
Два­жды лау­ре­ат все­рос­сий­ской еже­год­ной пре­мии жур­на­ла «Наш совре­мен­ник» по ито­гам года (номи­на­ция поэ­зии). Лау­ре­ат все­рос­сий­ской пре­мии «Тра­ди­ция» за серию пуб­ли­ка­ций сти­хов о Рос­сии высо­ко­го граж­дан­ско­го зву­ча­ния. Лау­ре­ат все­рос­сий­ской пре­мии «Импер­ская куль­ту­ра» в номи­на­ции «Поэ­зия» за кни­гу сти­хов «Меж­ду­ре­чье». Лау­ре­ат Самар­ской област­ной губерн­ской пре­мии в обла­сти лите­ра­ту­ры. Лау­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Гости­ный Двор». Лау­ре­ат Самар­ской реги­о­наль­ной лите­ра­тур­ной пре­мии «Рус­ское эхо». Лау­ре­ат Самар­ской реги­о­наль­ной поэ­ти­че­ской пре­мии им. Вик­то­ра Баг­ро­ва. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии им. свя­то­го бла­го­вер­но­го кня­зя Алек­сандра Нев­ско­го в номи­на­ции «Осо­бая пре­мия — Слу­же­ние Рос­сии» (Санкт-Петербург). Лау­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Аргамак-Татарстан». Лау­ре­ат Все­рос­сий­ской Пуш­кин­ской пре­мии «Капи­тан­ская доч­ка».
Рабо­та­ет мето­ди­стом в Орен­бург­ском област­ном Доме лите­ра­то­ров име­ни С.Т. Акса­ко­ва.
Член Сою­за писа­те­лей Рос­сии.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *