Не мы (из книги «Юркины беды»)

 АНДРЕЙ ЮРЬЕВ 

orange_book_epub_png

Не мы

ЧТО ЗРЕНИЕ сла­бое – это выяс­ни­лось в четы­ре года, еще когда на Севе­ре жили, когда заме­ти­ли, что щурит­ся, раз­гля­ды­вая кар­тин­ки в книж­ках. Стал носить очки. Это было и пово­дом для гор­до­сти, и про­кля­тьем – на ули­цах неко­то­рые кри­ча­ли: «Очка­рик, в… ухе… шарик!» Но и нахо­ди­лись девоч­ки, любо­пыт­ные, улы­бав­ши­е­ся: «Ты в очках такой умный…»

Уже по при­ез­де с Севе­ра, аж в чет­вер­том клас­се, ему объ­яви­ли, что надо лечить глаз­ки, и будешь видеть, в кон­це кон­цов, гораз­до луч­ше. Все­го про­шел око­ло десят­ка кур­сов лече­ния, каж­дые пол­го­да отправ­ля­ясь на месяц-полтора на боль­нич­ную кой­ку, – и тебе элек­тро­фо­рез с при­моч­ка­ми на гла­за, и лазер­ная засвет­ка сет­чат­ки, и уко­лы нико­ти­но­вой кис­ло­ты, и какие-то зака­пы­ва­ния с непро­из­но­си­мы­ми назва­ни­я­ми. Пол­то­ра меся­ца в дет­ском отде­ле­нии город­ской боль­ни­цы… Даже если три пала­ты дру­зей набрать – все рав­но скуч­но, тяж­ко, тош­но. Вре­ме­на­ми то один, то дру­гой бро­сал­ся на кой­ку в сле­зах: «Домой, домой!» Но это было вовсе не испы­та­ние, было кое-что поху­же…

Вот, напри­мер, к пол­нень­кой, низень­кой (для сво­е­го воз­рас­та) девоч­ке с кро­ва­ти в пра­вом углу воз­ле две­ри при­шли роди­те­ли. Почти все вышли из пала­ты, что­бы не мешать, а он сде­лал вид, что спит. «Тебе надо ее кушать, надо, сил не будет!» – уго­ва­ри­ва­ла мать и что-то пря­мо пиха­ла с лож­ки, а девоч­ка упря­ми­лась: «Ну сколь­ко мож­но чер­ную, не люб­лю я ее! Крас­ной нет?» И вдруг до него дошло, чем ее насиль­но (!) пот­чу­ют – оша­ра­шен­ный, выско­чил в кори­дор: «Слу­шай­те, она вооб­ще отку­да такая взя­лась?! Икру не хочет есть!»

«Икра? А что это?» – с покрас­нев­ши­ми щека­ми спро­сил один, лопо­ухий, и тут Юра вспы­лил: «А! Ну вас!» Когда роди­те­ли капри­зу­ли ушли, он, все еще воз­му­щен­ный, подо­шел к ее кро­ва­ти, что­бы луч­ше слы­шать и не про­пу­стить ни зву­ка: «А кто твой папа? Кем он рабо­та­ет? Гене­рал? А-а-а, ну ясно…» – и ото­шел, злой на всех и на психолога-педагога, соби­рав­шую в обе­ден­ном зале груп­пу на боль­нич­ное заме­ще­ние школь­ных уро­ков.

«Я не пой­ду, а зачем? Не отста­ну я от клас­са – и дого­ню, и пере­го­ню, и за мной еще гнать­ся будут!» – так и ска­зал. Зато после заня­тия быст­рее всех ока­зал­ся у шка­фа с про­иг­ры­ва­те­лем. Под став­шие люби­мы­ми пла­стин­ки мож­но было играть в про­стень­кие, в общем-то, игры: впус­кать внутрь боль­шой «тарел­ки» волч­ки, почти наугад, чей вытолк­нет всех «про­тив­ни­ков», или посе­рьез­нее – раз­вер­нуть кле­ен­ча­тое поле из кле­ток для «шагов» – кругов-«неожиданностей», треугольников-выигрышей и про­чих сюр­при­зов – для путе­ше­ствия в дру­гой угол, пере­ша­ги­ва­ния фиш­ка­ми по чис­лу выпав­ших меток на куби­ках. «И в сол­неч­ной Ита­лии… И в пас­мур­ной Грен­лан­дии… Носил с собою чело­век… Все иму­ще­ство свое! Обры­вок шку­ры мамон­та…» – под­тя­ги­вал Бояр­ско­му. Что он бра­вый муш­ке­тер – уже знал, а что такие пес­ни поет – толь­ко здесь и услы­шал…

В тот день Юра все так же под­пе­вал музы­ке с пла­сти­нок. Новень­ких при­ве­ли и на вре­мя оста­ви­ли перед постом меде­се­стер – иска­ли им место в пала­тах. Двое, почти оди­на­ко­вые на лицо, с оди­на­ко­вы­ми при­чес­ка­ми – задран­ны­ми квер­ху на лбах хохол­ка­ми. Пома­хал им: «При­вет!» Один нахму­рил­ся, кив­нул, отвер­нул­ся, страш­но покрас­нев. Вто­рой, улыб­нув­шись, выдав­ли­вал так дол­го, так: «Прррр… иввв… е-э-э-эт». Ему вдруг ста­ло и стыд­но, и жал­ко, и отчего-то боль­но. Вне­зап­но руку све­ло судо­ро­гой, взмах­нул нелов­ко – а этот, улыб­чи­вый (о, у него родин­ка под гла­зом), вдруг задви­гал­ся, почти сме­ясь и делая какие-то стран­ные дви­же­ния. Педа­гог стро­го посмот­ре­ла на Юру: «Ты зна­ешь язык жестов? Нет? Стран­но. Он решил, что ты ему что-то хочешь ска­зать». Он готов был про­ва­лить­ся сквозь зем­лю от сты­да, но что уж, так полу­чи­лось, так полу­чи­лось…

Их под­се­ли­ли в его пала­ту. Под­се­ли­ли – мест не хва­та­ло, было мно­го про­опе­ри­ро­ван­ных, две кой­ки сдви­ну­ли вме­сте, и вот вам на тро­их. Этот, с родин­кой, все улы­бал­ся и поры­вал­ся что-то объ­яс­нять жеста­ми, а Хму­рый крас­нел и даже хва­тал бра­та за руки, гля­дел на Юрку так тяже­ло, буд­то тот в чем-то вино­ват. Юра пытал­ся дога­дать­ся, что зна­чит вот этот жест, и вот этот, но… В кон­це кон­цов достал блок­нот и руч­ку: «Напи­ши, что хочешь ска­зать». Так пошло лег­че, хоть что-то ста­ло понят­но, у них мама совсем немая, да, а они? «Не зна­ем» – «Ну как не зна­ем? Вот смот­ри, в книж­ке фрукт, как назы­ва­ет­ся? Ска­жи вслух!»

Улыб­чи­вый выдав­ли­вал зву­ки по одно­му, по кап­ле, и когда полу­чи­лось сло­жить зву­ки в сло­во, обра­до­вал­ся, захло­пал в ладо­шки. Юрке ста­ло радост­но, но под серд­це буд­то игол­ку воткну­ли – жал­ко, что ли, немых?

«Жал­ко у пчел­ки», – про­шеп­тал себе под нос, и…

*

…и через неде­лю бес­пре­стан­ных заня­тий Улыб­чи­вый стал гово­рить медленно-медленно, но гово­рил же! Педа­гог с удив­ле­ни­ем смот­ре­ла на Юру: «Может, в учи­те­ля пой­дешь, когда вырас­тешь?» – «Нет, я как папа, в авиа­цию!» – «Гене­ра­лом?»

Гене­ра­лом папа не был, в пере­сче­те граж­дан­ско­го зва­ния на воен­ное ока­зы­вал­ся толь­ко капи­та­ном вро­де – может, поэто­му икру Юрка на Новый год-то не все­гда видел, не то что в обыч­ные дни осе­ни. Зато папа поло­жил в «пере­дач­ку» про­зрач­ный пакет с эмбле­мой «Аэро­фло­та», а в нем, а в нем! Вяле­ный чер­но­слив! Соч­ный, смач­ный, слег­ка терп­кий – Юра дер­жал его на язы­ке дол­го, напи­ты­ва­ясь вку­сом.

«Улыб­чи­вый! Тьфу, Слав­ка! Дер­жи чер­но­сли­ви­ну! И бра­ту вот тоже!» – они сиде­ли на кушет­ке в кори­до­ре, а Юра пошел по пала­там уго­щать дру­зей, так и было, и времени-то про­шло немно­го, минут восемь, Юрка еще уди­вил­ся, куда поде­ва­лись мед­сест­ры, а-а-а – в каби­не­те зав­от­де­ле­ни­ем что-то позва­ни­ва­ло и слы­шал­ся смех, а на кушет­ке у само­го мед­по­ста Хму­рый душил бра­та и сквозь зубы сипел: «О-о-отда-а-ай», а Слав­ка, с нали­тым кро­вью лицом, и не пытал­ся сопро­тив­лять­ся, толь­ко улыб­ка пере­ка­ши­ва­ла гото­вые лоп­нуть губы – из раз­жа­тых паль­цев помя­тая чер­но­сли­ви­на упа­ла на пол. Юрка ведь был стар­ше них года на три, так что схва­тил Хму­ро­го в охап­ку и зата­щил в пала­ту очень лег­ко. Вокруг пры­га­ли, гал­де­ли, тол­пи­лись, а Юра вжи­мал Хму­ро­го в кро­вать и впи­хи­вал ему в рот чер­но­слив, сдав­ли­вая челюсть со щек, что­бы раз­жа­лись зубы, впи­хи­вал, а Слав­ка чуть не висел на руке, что-то быстро-быстро тара­то­ря и вдруг все затих­ли, толь­ко тон­кий крик, слов­но испу­ган­ная пти­ца, заме­тал­ся над голо­ва­ми: «Про­сти его! Я его про­щаю!» – и Юра похо­ло­дел, обо­млев перед седым Слав­кой, ути­ра­ю­щим сле­зы, топ­чу­щим раз­ма­зан­ные яго­ды…

*

Никто не выдал Юрку. Гово­ри­ли вра­чам, что брат душил бра­та, пока у того воло­сы не ста­ли белы­ми. К вече­ру обле­пи­ли под­окон­ни­ки, при­лип­ли к стек­лам, гля­дя, как малы­ши пле­тут­ся за мамой и бело­во­ло­сый отча­ян­ны­ми жеста­ми пыта­ет­ся что-то объ­яс­нить немой. Немой…

Пол­но­стью про­чи­тать повесть «Юрки­ны беды» вы може­те, ска­чав PDF-файл из раз­де­ла «Наши кни­ги» или файл элек­трон­ной кни­ги epub.


ЮРЬЕВ Андрей Ген­на­дье­вич родил­ся в 1974 году в Печо­ре (Рес­пуб­ли­ка Коми), в 1996 году окон­чил элек­тро­тех­ни­че­ский факуль­тет Орен­бург­ско­го госу­ни­вер­си­те­та, рабо­тал дизайнером-верстальщиком в орен­бург­ских газе­тах и в Фон­де Эффек­тив­ной Поли­ти­ки (Москва).
С 1993 по 1995 год – вока­лист и автор тек­стов песен груп­пы «Лич­ная Соб­ствен­ность». Лау­ре­ат спе­ци­аль­но­го дипло­ма «За фило­со­физм лири­ки» област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий Мост – 96». Повесть «Те, Кого Ждут» вошла в сбор­ник «Про­за – то, чем мы гово­рим» (Сара­тов, 2000), пуб­ли­ка­ции в газе­те «Орен­бур­жье» и аль­ма­на­хах «Баш­ня», «Гости­ный двор». Побе­ди­тель кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф» в 2014 году, при­зом ста­ло изда­ние отдель­ной книж­кой пове­сти «Юрки­ны беды».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.