Сотворяющий Образы

 ВЛАДИМИР КОРКУНОВ 

Рецензия на книгу Виталия Молчанова «Фрески». — М.: ИПО «У Никитских ворот», 2015.

ПОЭЗИЯ Вита­лия Мол­ча­но­ва зарож­да­ет­ся там, где схо­дят­ся народ­ные пове­рья и пра­во­слав­ные пре­да­ния, где Рос­сия воз­вра­ща­ет импер­ский лик, а исто­рия – раз за разом утвер­жда­ет себя в каче­стве ори­ен­ти­ра для буду­щих поко­ле­ний. Автор ищет Рос­сию в ней самой и – в себе; его кни­га «Фрес­ки» — ско­рее, не плод вдох­но­ве­ния, а ума, и мысль здесь гла­вен­ству­ет над чув­ством. Точ­нее: мысль порож­да­ет чув­ство и управ­ля­ет им.

Ком­по­зи­ци­он­но кни­га вклю­ча­ет раз­де­лы «Заму­чен­ный храм», «Обе­ре­ги на извёст­ке», «Питая малое боль­шим», «Табын­ская поэ­ма» и «Бель­гия». Уже по пер­во­му из них ста­но­вит­ся понят­но, что основ­ная зада­ча Мол­ча­но­ва – воцер­ко­в­ле­ние чита­те­ля и раз­го­вор с Богом. Одна­ко этим поэт не огра­ни­чи­ва­ет­ся. Для него нераз­рыв­ны Русь и вера, и это еди­не­ние – на его взгляд – спо­соб­но убе­речь душу перед лицом тле­твор­ных соблаз­нов, даже под наряд­ной облож­кой. Эта тема под­ни­ма­ет­ся в сти­хо­твор­ном цик­ле «Нагой» (он же Васи­лий Бла­жен­ный; свя­той ходил без одеж­ды круг­лый год, отсю­да его про­зви­ще), и вос­хо­дит к леген­де о том, как ста­рец кам­нем раз­бил яко­бы чудо­твор­ный лик Божьей Мате­ри, под кото­рой скры­ва­лась «дья­воль­ская харя».

Обра­зы юро­ди­вых, кано­ни­зи­ро­ван­ных и нет (как, ска­жем, Иван Корей­ша), под­чёр­ки­ва­ют народ­ную сущ­ность веры и тра­ди­ци­он­ную набож­ность сирых и убо­гих, мно­гие из кото­рых ста­но­ви­лись цели­те­ля­ми и ясно­вид­ца­ми. При этом Мол­ча­нов не про­сто риф­му­ет пре­да­ния о них; но – пере­осмыс­ли­ва­ет, поэ­ти­че­ски пре­об­ра­зу­ет хре­сто­ма­тий­ные обра­зы. Так, леген­да о Ксе­ни вопло­ти­лась в сти­хо­тво­ре­ние о ста­ри­ке. Его облик – а несчаст­ный, под­ра­жая юро­ди­вой, наце­пил жен­скую одеж­ду – не имел сакраль­ной силы. А пото­му ста­рик стал лишь жал­кой паро­ди­ей на бла­жен­ную.

Мол­ча­нов выска­зы­ва­ет­ся мак­си­маль­но внят­но и кон­крет­но. Порой здесь не хва­та­ет соб­ствен­но поэ­зии как искус­ства – одна­ко поэ­ти­ка «Фре­сок» пред­по­ла­га­ет иной путь воз­дей­ствия на чита­те­ля. Автор пред­по­чи­та­ет исто­ри­че­скую точ­ность и лите­ра­тур­ную про­зрач­ность, когда худо­же­ствен­ные при­ё­мы исполь­зу­ют­ся дози­ро­ван­но и про­рас­та­ют отдель­ны­ми ярки­ми срав­не­ни­я­ми, аллю­зи­я­ми, обра­за­ми, как ска­зал автор вступ­ле­ния Пётр Крас­нов, «мета­фо­ри­че­ски­ми вбро­са­ми»: «Где покры­ты щёки поля пер­вым пухом веш­них трав», «Свеч­ной наплыв рас­тёт до потолка/ Зуба­стой тенью – тучей с рва­ным кра­ем», «В гла­зах незря­чих алый жар камина/ Цве­точ­ком стал» и др. Пери­о­ди­че­ски Мол­ча­нов стал­ки­ва­ет раз­ные фор­мы искус­ства, пока­зы­вая еди­но­на­ча­лие куль­ту­ры – и её бес­пре­дель­ный конец. Так, в дипти­хе «Бого­маз» сбли­жа­ют­ся обра­зы рас­сказ­чи­ка и художника-иконописца. Оба в извест­ной сте­пе­ни рису­ют, и какой образ Бога под­лин­нее: создан­ный сло­вом или крас­кой, оста­ёт­ся в обла­сти худо­же­ствен­ной убе­ди­тель­но­сти.

Един­ствен­ное сти­хо­тво­ре­ние, кон­тра­сти­ру­ю­щее с осталь­ны­ми в кни­ге, – «Мир­ное вре­мя». В нём Мол­ча­нов демон­стри­ру­ет поэ­ти­че­ский инстру­мен­та­рий и – мно­го­мер­ную образ­ность, несколь­ко чуж­дую основ­но­му (патриотически-православному) посы­лу кни­ги, но отча­сти даже более убе­ди­тель­ную:

«В избе теп­ло. При­выч­но пах­нет бражкой,/ И ост­ро – све­же­стру­ган­ной сосной./ Сынок родил­ся, гово­рят, в рубашке/ У Марьюш­ки под самый выходной.// Когда дома к зем­ле дави­ла стужа,/ И к тёп­лой печ­ке жались баюны,/ Раз­дал­ся крик, стрях­нув леп­ни­ну кружев/ Со стё­кол в отра­жён­ный свет луны.// Как бисе­ром рас­ши­тая дорож­ка –/ Небес­ный само­тка­ный рушничок,/ Чтоб по нему про­шли босые ножки,/ Не обмо­ро­зясь, в облач­ный чертог.// «Родим­чик», – рот про­шам­кал повитухи:/ «В рай поле­те­ла дет­ская душа»./ При туск­лой лам­пе свё­кор шил подпруги,/ Дыря­вя кожу остри­ём ножа.// Не чах­нуть вну­ку в цар­ской каталажке,/ Не гнить в око­пах Пер­вой мировой…/ У Марьюш­ки родил­ся сын в рубашке/ И умер в ночь под самый выходной.// Где от поло­зьев чёр­ные полоски/ Мор­щи­на­ми лег­ли на ров­ный снег,/ Метель морозно-ветряной двухвосткой/ С пле­ча хле­ста­ла ухо­дя­щий век».

Вре­мя сти­хо­тво­ре­ния – нача­ло XX века. Под­текст у него хри­сти­ан­ский – смерть при­ни­ма­ет­ся за бла­го: душа отправ­ля­ет­ся к Богу. Вот толь­ко пони­ма­ние тек­ста идёт не напря­мую, а через образ, и это уже тре­бу­ет ино­го уров­ня вос­при­я­тия. В чём уда­ча мерт­во­рож­дён­но­го мла­ден­ца? Разу­ме­ет­ся, не в мгно­вен­ном вос­со­еди­не­нии с Богом – это-то само собой. Но боль­ше в том, что ребё­нок не ста­нет сви­де­те­лем войн и рево­лю­ций, участ­ни­ком анти­ре­ли­ги­оз­ных кам­па­ний, что апри­о­ри отда­ля­ет от облач­но­го чер­то­га. Так чело­ве­че­ское несча­стье обо­ра­чи­ва­ет­ся показ­ной бла­го­стью, и Мол­ча­нов на лек­си­че­ском уровне под­чёр­ки­ва­ет дву­смыс­лен­ность и тра­гизм ситу­а­ции: «чёр­ные поло­зья», «мор­щи­ны на сне­гу» и др.

ПОИСК пути (не толь­ко с огляд­кой на выс­шие силы) счи­ты­ва­ет­ся в сти­хо­тво­ре­нии «Храм». Сле­пая вера здесь ста­но­вит­ся анти­те­зой вере осо­знан­ной, и сле­до­ва­ние тече­нию, пусть даже Божье­му, вос­при­ни­ма­ет­ся как без­во­лие или – шаг к обре­те­нию себя; во вся­ком слу­чае, сдвиг в харак­те­ре про­ис­хо­дит – путь от без­ве­рия к вере пока­зан через мета­фо­ру, кото­рая окан­то­вы­ва­ет текст: «Ты вёс­ла­ми машешь на месте… …> И тихо меня понес­ло по спо­кой­но­му руслу/ Без вёсел и пару­са плав­ное Божье тече­нье».

Труд­но понять, какие сти­хи луч­шие не у авто­ра, а для авто­ра. В раз­ных текстах Мол­ча­нов реша­ет отлич­ные худо­же­ствен­ные зада­чи, и, пожа­луй, сто­ит при­нять пуб­ли­ци­сти­ку или рас­ска­зы в сти­хах («Рыбал­ка», «Фин­гал» и др.) как фор­му наи­бо­лее нагляд­ную. Сле­ду­ет отме­тить и чёт­ко выстро­ен­ную оппо­зи­цию Россия/Запад, в кото­рой эво­лю­ция лири­че­ско­го героя неиз­беж­но свя­за­на с отка­зом от цен­но­стей, навя­зан­ных извне. Для это­го Мол­ча­нов при­бе­га­ет к мета­фо­ре. Так, в сти­хо­тво­ре­нии «Сердце-осень» автор выры­ва­ет про­за­пад­ное серд­це, что­бы заме­нить его рус­ским, и даже опи­са­ния при­ро­ды (он соот­но­сит душев­ные мета­ния с изме­не­ни­я­ми в окру­жа­ю­щей сре­де) – не слу­чай­ны, это тоже воз­мож­ность пока­зать отно­ше­ние к миру и тая­щим­ся в нём деви­а­ци­ям.

Одним из клю­че­вых сти­хо­тво­ре­ний кни­ги назо­вём тож­де­ствен­ное назва­нию – «Фрес­ки». Им откры­ва­ет­ся раз­дел «Обе­ре­ги на извёст­ке». Мол­ча­нов наме­рен­но выби­ра­ет мет­ри­ку тек­ста, мак­си­маль­но при­бли­жен­ную к живой речи, наго­во­ру или шёпо­ту. Это шур­ша­ние слов от стро­фы к стро­фе толь­ко уси­ли­ва­ет­ся: вна­ча­ле до непо­нят­но­го гула, затем – отчаянно-яростной, с тру­дом сдер­жи­ва­е­мой боли.

В помощь толь­ко доб­рый лемех и собак дво­ро­вых кости.

Жарче-жарче, ближе-ближе вер­хо­вой огонь горя­чий.
«Мама, душ­но! Мама, слы­шишь балок треск», — сыниш­ки пла­чут.

…>

…За мину­ту до спа­се­нья
Кров­ля пала, погру­жая в огне­вое погре­бе­нье.

…>

Матерь Божья тёп­лым све­том – неж­ным лас­ко­вым покро­вом –
Про­мо­ка­ет кап­ли лета на челе зем­ле про­стор­ном.

…>

Русь, Рос­си­юш­ка, Расея, сколь­ко горь­ко­го стра­да­нья
От лихих меж­до­усо­биц, от измен, бра­то­убий­ства?

…>

Быль живёт под сло­ем кра­сок. Пишет дед. Скри­пят под­мост­ки…
Не жалей желт­ков для кра­сок в обе­ре­гах на извёст­ке.

В оче­ред­ном исто­ри­че­ском полотне Вита­лий Мол­ча­нов частич­но рас­кры­ва­ет исто­рию Новгорода-Северского, частич­но – под­чёр­ки­ва­ет роль худож­ни­ка (здесь выбра­ны фрес­ки), кото­рый ста­но­вит­ся исто­ри­ком, но на хри­сти­ан­ский манер («Верой в Бога взгляд утро­ен сотво­ря­ю­ще­го фрес­ки»). С пози­ции авто­ра подоб­ная интер­пре­та­ция духовно-документальна («Пора­зит Геор­гий змея супо­ста­там в нази­да­нье»). Одна­ко насколь­ко рели­ги­оз­ный взгляд отра­жа­ет дей­стви­тель­ность – не ска­за­но.

Хотя, веро­ят­но, худож­ник наде­лён про­ро­че­ски­ми спо­соб­но­стя­ми, как и юро­ди­вые из пер­вой части кни­ги; как и Шаман (раз­дел «Питая малое боль­шим») из одно­имён­но­го сти­хо­тво­ре­ния. Это свое­обыч­ная фор­ма еди­не­ния высо­ко­го с низ­ким (юродивый/пророк, дурак/пророк) свой­ствен­на оте­че­ствен­но­му сказко- и мифо­твор­че­ству.

На дру­гом полю­се «еме­ли­но­го пре­крас­но­ду­шия» – Мару­ся, соро­ка­лет­няя дере­вен­ская дуроч­ка, кото­рая меч­та­ет о «сво­ём» Ваню­ше (мест­ном Эра­сте). Негра­мот­ная и неда­лё­кая (сама себя назы­ва­ет «Вене­рой из пены»), она ока­за­лась нуж­на на одну ночь без­вест­но­му сто­лич­но­му лове­ла­су. А теперь – бере­мен­на. Мол­ча­нов живо­пи­су­ет её душев­ное состо­я­ние, в люб­ви бес­пут­ное, и видит един­ствен­ную доро­гу – к вере: «теп­ле­ет Мару­си­но серд­це —/ С ико­ны в углу смот­рят лас­ко­во мама с мла­ден­цем».

Пожа­луй, Мол­ча­нов един­ствен­ный раз рас­хо­дит­ся с пра­во­слав­ным миро­вос­при­я­ти­ем в сти­хо­тво­ре­нии «Эвта­на­зия». Он гово­рит о пра­ве на смерть, как бы оправ­ды­вая доб­ро­воль­ный уход из жиз­ни – во вся­ком слу­чае, при­зы­вая не судить.

– Спе­ши, дюй­мо­воч­ка моя, беги по про­во­дам до кноп­ки,
Нажа­той док­тор­ской рукой, косой о позвон­ки гре­ми.

К это­му сти­хо­тво­ре­нию при­мы­ка­ет и дру­гое, «Авес­са­лом, или Эффект пла­це­бо». Оно осно­вы­ва­ет­ся на мифе о тре­тьем сыне Дави­да и утвер­жда­ет веру в исце­ле­ние – через соб­ствен­но веру и пока­я­ние, кото­рые спо­соб­ны – по мне­нию лири­че­ско­го героя – вра­че­вать если не тело, то, во вся­ком слу­чае, душу: «В цер­ковь схо­жу, покаюсь,/ Дело пой­дёт на лад,/Смерти тис­ки раз­жа­лись…»

«Табын­ская поэ­ма» повест­ву­ет о поте­ре и обре­те­нии орен­бург­ской свя­ты­ни; сюжет накла­ды­ва­ет­ся на исто­ри­че­ский фон – дело про­ис­хо­дит в годы Граж­дан­ской вой­ны. Боль­ше­ви­ки про­ти­во­по­став­ле­ны пра­во­слав­ным: рево­лю­ция у Мол­ча­но­ва бес­силь­на перед верой. Так, демон­стран­ты, встре­тив крест­ный ход, при­мы­ка­ют к цер­ков­но­му «ста­ду». И хотя ико­на спо­соб­на карать за над­ру­га­тель­ства, она же спо­соб­на и мило­вать, даже – исце­лять. Таким обра­зом, автор не толь­ко наде­ля­ет Оди­гит­рию чудо­дей­ствен­ны­ми свой­ства­ми («Три­жды с матушкой-Иконой обо­шли весь град вокруг:/ Пре­кра­ти­лись смер­ти, сто­ны, вытер слё­зы Орен­бург»; тако­вы и реаль­ные леген­ды), он оче­ло­ве­чи­ва­ет её, ожив­ляя.

ЗАВЕРШАЕТ  кни­гу венок мета­со­не­тов «Бель­гия». И если «Табын­ская поэ­ма» ито­жит пер­вый посыл кни­ги: «Русь без веры немыс­ли­ма», то льеж­ский цикл утвер­жда­ет вто­рую мысль: «Рус­ско­му вне Рос­сии – тос­ка». Вот и про­та­го­нист цик­ла, ока­зав­ший­ся на поэ­ти­че­ском фести­ва­ле, пусть и впи­ты­ва­ет окру­жа­ю­щую сре­ду («Мне бы Jack’а успо­ко­ить нервы,/ Daniel’s – фами­лия вра­ча»), но отыс­ки­ва­ет рус­ское и рус­скость бук­валь­но во всём («Рус­ский бренд на брен­де из нена­ших»), а это уже импер­ский мотив.

В конеч­ном счё­те, кни­га Вита­лия Мол­ча­но­ва – о рус­ских и для рус­ских. При­чём имен­но для орто­док­саль­ных сооте­че­ствен­ни­ков, для кото­рых «гло­ба­ли­за­ция» и «муль­ти­куль­ту­ра­лизм» – сло­ва с нега­тив­ным кон­но­та­ци­он­ным зна­че­ни­ем. Отча­сти орен­бур­жец пыта­ет­ся убе­дить в пози­ции напря­мую, отча­сти дела­ет это лите­ра­тур­ны­ми мето­да­ми. Ну а при­нять ли взгля­ды Мол­ча­но­ва – дело за чита­те­лем.


Вла­ди­мир КОРКУНОВ родил­ся в 1984 г. в Ким­рах (Твер­ская область). Окон­чил МГУ при­бо­ро­стро­е­ния и инфор­ма­ти­ки и Лите­ра­тур­ный инсти­тут им. Горь­ко­го, кан­ди­дат фило­ло­ги­че­ских наук. Пуб­ли­ко­вал­ся в жур­на­лах «Вопро­сы лите­ра­ту­ры», «НЛО», «Воз­дух», «Ари­он», «Зна­мя», «Друж­ба наро­дов», «Нева»,  «Лиterraту­ра», «Интер­по­э­зия», «Вол­га», «Урал», «Новая Юность», «Юность», «Лит­уче­ба», «Дети Ра», «Кре­ща­тик» и др. Автор моно­гра­фии «Ким­ры в тек­сте». Живёт в под­мос­ков­ной Лобне.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.