Разговорчики (пародия‐фантасмагория)

 СЕРГЕЙ САЛДАЕВ 

I часть

Убили, значит, Фердинанда‐то нашего…
Ярослав Гашек

Кафе где‐то на Невском. 1914 год, август.
За столиками Гумилев, Маяковский, Есенин, в дальнем углу притаился юный еще Олейников. Открывается дверь, с шумом входит Северянин.

Северянин:
Там в Европе, в Сараево среди девушек нервных
Проезжал в ландолете молодой Фердинанд,
Ну конечно, красив, в позолоте и перьях,
Задирая соперников, волокита и франт.
А потом было просто, может даже, крикливо:
Принимая улыбки, он нарвался на залп!
Умер сразу и резко и совсем некрасиво,
Вызывая презренье, суматоху и гвалт.

Со стула поднимается Гумилев:
Я услышал песнь своей судьбы,
И Господь солдата не осудит:
У славян беда, спешите люди
Все на глас архангельской трубы!

Резко встает нетрезвый Маяковский:
О чем вы, убогие?!
Разве вам мало смертей
От холода, голода?
Ни слова о бойне!
А откроете рот, то сыграю
на зубах ваших лишних
Искрометный фокстрот.

Есенин, пьяный, грустит, сжав ладонями голову:
Гой ты Русь моя родная!
Все истопчешь кожанцы.
Неужель с конца до края
Разговелись молодцы?

Северянин, недоуменно глядя на Есенина:
Ах, скажите на милость, ах, какие мытарства!
Уж каких патриотов потерял грозный Марс.
Побыстрее бокалы, ананасы в шампанском!
Я любые маневры превращу в грёзо‐фарс.

Гумилев, чуть повернув голову в сторону Северянина и Маяковского:
Только злобный или толстокожий –
За погибель русского орла,
Вы на дезертиров не похожи,
Ваша мысль еще не замерла.
Я люблю избранника свободы –
Славного солдата и стрелка,
Только вот слабеет год от года
Воина дрожащего рука.
Вы себя в сраженье испытайте,
Стремя в стремя и глаза в глаза,
И извольте – больше не болтайте
Про жестокость воинских казарм.

Маяковский и Северянин демонстративно уходят друг за другом.

Олейников полушепотом проговаривает в уголке:
Увы, кто оценит стенания
от глаз, что подобны углям?
Не выиграть мне состязания,
сидеть и страдать по углам.
Коварный соперник мой – Ванечка,
что Родине долг не отдал,
ненужный, как рваная варежка,
к тому же маньяк и вандал.
Держись же, коварный косила!
Поднимется в рост патриот,
и дрогнет плаксивая сила,
когда пробудится народ!

 

II часть

С этим бухгалтером (Марксом – Авт.) еще наплачется вся Европа.
Отто фон Бисмарк

Кафе на Невском. 1917 год, октябрь. Внутри шумно, атмосфера как после большой уличной драки. За одним столиком Горький, Блок, Брюсов, все возбуждены и чрезвычайно торжественны и величавы. За другим столиком – Саша Черный, Георгий Иванов и Мандельштам. За дальним столиком молодой Олейников, почти напевая про себя, делает трагические гримасы.

Горький, окая по‐нижегородски:
В ущелье лежа, орел двуглавый все знать хотел бы,
Зачем той белке, смешной летяге, полета счастье, его отрава и вдохновенье.
Не знал имперский, что счастье рядом – в плодах созревших на кедрах буйных.
Находишь шишку, собрав все силы, и мчишь по небу с призывом диким найти скорее большую шишку.
Для мишек бурых, змеюк ползучих, лихих пингвинов и прочих тварей.
Орел двуглавый не понимает и в общем‐целом летать не может.
Его стремленье – сидеть на троне, он предназначен владеть и править,
А шишек вовсе орел не любит.
А белки скачут, скользя по кедрам, стуча когтями, ломая лапы, хватая шишки.
Безумству белки поем мы песню! Вдохнем всей грудью простор и бурю.
Как буря грянет – получишь шишку, мечты кедровой бодрящий привкус.

Блок, слегка подвывая:
Ни белки, ни пингвины – мы сарматы,
С таким обличьем, Господи прости!
Раскосы мы, нечесаны, кудлаты –
Обычно все так ходят на Руси.
О старый мир, не крохоборствуй зря,
На братский пир труда и мира
Последний раз когда поднимется заря,
Бери с собою доллары и лиры.

Брюсов, четко произнося звук «р»:
Я же совсем не чугунный.
Вы же крикливы, как дети.
Мы – за грядущего гунна,
Что заплутал на планете.
Ждем все давно с нетерпеньем,
Жжем всё костры до рассвета,
Пообъедались вареньем,
Передрались за конфеты.
Скоро придет вождь Аттила,
Весело будет и рьяно,
Лишь бы патронов хватило,
Гнева да удали пьяной.

Саша Черный, махнув в сторону Брюсова:
Хорошо в кафе на Невском
О грядущем рассуждать:
«Жизнь скучна, тиха и пресна»
Да Аттилу призывать.
Щекоча мозги и чувства
Ощущеньем остроты,
Ждать кровавый миг безумства,
Крови, страха, пустоты.

Георгий Иванов, отставив руку с папиросой:
Не гневись, не найдешь здесь участья,
Эти люди взывают к несчастью.
Скоро в душу заглянет глухая тоска,
Им самим будет плохо и трудно.
Как глухому расскажешь о песне клинка –
Что в ней звонко, что лихо‐безумно?

Мандельштам, уставившись в пустоту:
Жестокий жребий: слышу голоса –
Читали список, список очень длинный.
Сей редкий выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Россиею когда‐то поднялся.

Олейников, напевая про себя:
Если дать кому по почкам,
Он захнычет, замычит.
Если в ухо кому врезать,
Он завоет, закричит.
Лучше жить в любви и дружбе,
Целовать красивых дам,
Продвигаться вверх по службе
И уехать в Амстердам.
А у нас в стране поэтам
Не дадут спокойно жить,
Будут их стрелять при этом,
Резать, вешать и пилить.

 

III часть

– Ты комсомолец?
– Да!
– Давай не расставаться никогда!
Михаил Светлов

Кафе где‐то на Невском. Август 1957 года. Всемирный фестиваль молодежи и студентов. За первым столиком шумно, все стараются перекричать друг друга: Демьян Бедный, Михаил Исаковский, Агния Барто. Второй столик – спокоен и взвешен: Максимилиан Волошин, Булат Окуджава, Борис Пастернак. В дальнем углу задушевно беседуют Павел Васильев и Николай Олейников.

Д. Бедный расхлябанно:
Как родная меня мать провожала,
Говорила мне вослед, как визжала:
«Ну куда же ты, Демьян, ну куда ты?!
Понаехали тут к нам супостаты!
И шпиёны среди них, чай, найдутся.
Без тебя, чать, в КГБ разберутся».

Исаковский с большим чувством:
Ты прав, Демьян, вчера поймали сионистов –
Размахивали красным кумачом!
Один из них все притворялся пианистом,
Другой разбил витрину кирпичом.

Барто громко и задористо:
Мы с Тамарой –
активистки,
Мы живем
по‐большевистски!
Мы с Тамарой
ходим парой,
активистки
мы с Тамарой.
Нам с Тамарою везет –
уважает нас народ.
Целый день
трезвонят люди,
сообщают,
где что будет.

Волошин медленно и с горечью:
«Матерые шпионы и садисты» –
Какой набор корявых, глупых фраз
И блеск ехидных, слеповатых глаз,
А нам на грудь – страданья, как мониста.
Я – Цезарь, перешедший Рубикон,
Обратного пути теперь не знаю,
Для скальда путь один, один закон,
И я его открыто принимаю.

Пастернак полушепотом:
Дружище Макс, оставь им душный лепет,
Кривых зеркал надежду и восторг.
Придет зима, придет другое лето,
И сей порядок не изменит и парторг.
Поэзия для них – как бы под краном
Гремит пустою бочкой афоризм.
Становишься раскрашенным бараном,
Которого уводят в коммунизм.

Окуджава романтически, с напевом:
Пусть фестиваля век недолог,
Безумства страсти полон он,
Вокруг норвежцы и монголы,
И каждый знает, что влюблен.
Но разлетятся кривотолки,
Выпускника ждут на селе…
Не обещайте комсомолке
Любови вечной на земле.

Васильев, возбужденно и просительно обращаясь к Олейникову:
Ты видел, Коля, девушку с Ямайки?
Она красива, как весною степь,
И пахнет, как казацкая нагайка,
За ней на скакуне мне не успеть.
Я увезу ее туда, где кружит беркут,
Волной прибрежной бьются ковыли…
А ты займи по дружбе, по‐соседски
Хоть фунты, хоть песеты, хоть рубли.

Олейников сочувственно:
Паша, во враждебном стане
Ох, умеют вербовать!
Ты попался, ты в капкане!
На тебя ей наплевать.
Ей нужны лишь пробы грунта,
График выпуска ракет.
Ох, умеют эти фрукты
Заманить мужчину в сеть.
Паша, денег у поэтов
Не бывает никогда.
Мысли, чувства, рифмы где‐то,
А с наличными – беда!..

 

IV часть

Спутник, спутник, шелапутник,
Ты летаешь до небес
И оттуда прославляешь
Мать твою – КПСС.
Частушка

Кафе где‐то на Невском. Октябрь 1957 года. За одним столиком – Ваншенкин, Михаил Голодный и Николай Тихонов, торжественный и величавый. За другим – Дмитрий Кедрин, Твардовский и Константин Симонов, спокойный и деловитый. В дальнем углу – Олейников и Высоцкий, оба выпимши.

Тихонов:
«Покажем Америке Кузькину мать,
Пора им подарки давно раздавать.
Я все же заставлю лететь подлеца», –
Спокойно цигарку добил до конца,
И слова, словно грома раскат:
«Ракета готова! Ракету на старт!».
Спутники б делать из этих людей,
Нет аппаратов сильней и смелей!

Голодный:
Мы станем примером –
Великое дело
Для всех малоразвитых стран.
Мы все пионеры,
Отважны и смелы,
Как грозный матрос‐партизан.
Он шел на Одессу,
А вышел к Херсону –
Неважный случился расклад:
Поллитра на брата,
Три ночи бессонных.
Веселый, отважный отряд!
Веселые песни поет Украина,
Поет по горам Киргизстан.
И спутник далекий
На небе высоком –
Пример для друзей со всех стран.

Ваншенкин:
Я вам сегодня скажу напрямую,
Не могу я смолчать, друзья:
Мы все любим партию нашу родную!
Ее не любить нельзя…
Она нас учит гордиться нами,
Вникает туда и сюда,
Журит и наказывает временами,
Но она справедлива всегда!

Кедрин:
У поэтов наших есть обычай –
Перед властью встать наизготовку.
Исаковский, в небо пальцем тыча,
Поучает, словно Маяковский.

Симонов:
Да полноте, Дима! Получишь затрещину.
У партии злые вожди,
У них на уме лишь борьба да военщина,
И снисхожденья не жди.

Твардовский:
Хватит! Что вы всё о грустном!
Чему быть, того не миновать.
Мы ж поэты, дети чувства,
Наше дело – рифмовать.
Я бы сам бы, честно слово,
Улетел за далью в даль…
Грудь моя давно готова,
Пусть не орден, так медаль.

Олейников, уже изрядно выпив:
Хвала изобретателям, придумавшим ракету,
Радио, электрический утюг, вилку.
Хвала тому, кто предложил выпускать ежедневную газету,
К дивану приложил подушку для затылка.

Высоцкий, проникновенно‐пьяно, обращаясь к Олейникову:
Ох, до чего же, Коля, мир переменился,
Перевернулся, перекрутился.
Мы спутник запустили, как голубку.
Не знал бы точно – подумал, в шутку.
Но если есть у нас сомнение в партаппарате,
То вы за это нас покарайте.
Прогресс без руководства нереален,
Неполномочен, неактуален.
А мы с тобой завязываем, Коля.
Чему нас учат в семье и школе?
В здоровом теле, Николай, здоровый дух.
И невозможно одно из двух.

 

V часть

В декабре 1976 года за антигосударственную
деятельность и пропаганду идей, чуждых
советскому человеку, из СССР был выдворен
провокатор и антисоветчик Владимир Буковский.
Радио на стене

Кафе где‐то на Невском. 1976 год, декабрь. За первым столиком величественно сидят Рождественский, Евтушенко, Асадов. За соседним столиком распивают бутылку портвейна «Агдам» Бродский и Ходасевич. За дальним столиком со стаканом кефира, улыбаясь про себя, – немолодой Олейников.

Рождественский, чуть заикаясь:
По утрам на планете мирной
Голубая трава
В росе.
Я услышал эту фамилию
И ого…
Огорчился совсем.
Бесконечная дышит Родина,
Пароходы плывут,
Заливают в фундамент цемент…
Но живут в ней еще уродины
С иностранным именем
«Диссидент».

Евтушенко встает и, размахивая руками, декламирует:
Тот цемент, ребята,
мы для вас месили.
Почему ж антисоветчинкой
вы нас угостили?
Где же античеловечинки
вы уже вкусили?
Или вы сподобились
в новые мессии?

Асадов, скрестив руки на груди:
Если смог антисоветчик в злобе
Гадостей пригоршню принести,
Это плохо, но это не горе.
Ты его презреньем угости!
Иди вперед, не отступай:
На пытку, на большую муку
И сердцем правду понимай
И никогда не принимай
Врага протянутую руку.

Удивленный Ходасевич:
«Диссидент», «диссидент» – что за слово?
Разве нету в запасе другого?
Никогда не полюбят такого –
Желто‐серого, полуседого,
Тонкозвучного, как кларнет.

Бродский, картавя по‐петербургски и прожевывая половину согласных:
Как известно, Ваадисаав, осел – не лошадь,
На скаку коня осел не пеегонит.
Если выпало в импеии аадиться,
То, пожалуй, Ваадислав, ты хватишь гоя.
А как выдвоят тебя – иди скоее,
И не нужно пеед властью ножкой топать,
Уходи и за собой не хлопай двейью.
Но, пожалуй, почему бы и не хлопнуть?

Олейников полушепотом:
Владимир, властями гонимый,
Истерзанный гордый герой,
Куда ты собрался, родимый?
Зачем протестуешь, изгой?
К чему тебе та заграница?
У них там расизм, Ку‐клукс‐клан.
У нас же красивые лица,
Кузбасс, Днепрогэс и Госплан!

 

VI часть

Не похмелившись – не приступай к работе!
Псевдоплакат

1985 год. Кафе где‐то на Невском. Только что принят Закон «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом». За одним столиком, разливая в стаканы из заварного чайника водку, покрашенную чаем, Вера Инбер, Андрей Вознесенский и Николай Асеев.

Инбер:
Ночь кричит болотной выпью –
Лишь бы пошуметь.
Мальчик создан, чтобы выпить,
Девочка – бухтеть.
Но, пока еще ни разу
Рюмку не держав,
Спит мой мальчик сероглазый,
Маленький зуав.

Вознесенский, поправив фуляр на шее:
Здравствуй, утро в морозных дозах!
Словно соты, прозрачны стопки.
Может, стопка и водка – тезки?
Пахнут музыкою селедки!
Вера, какой еще там зуав?!
Я зорко вглядываюсь в трюмо –
Там, идеею смерть поправ,
Лобастый Ильич сидит в Лонжюмо!
Нам часто тяжело.
Но солнечно и страстно
От водки и вина горим лампообразно.
«Скажите, Ленин, когда нам полегчает?».
«Похмелитесь – тогда», – нам Ленин отвечает.

Захмелевший от чая Асеев:
Руку на сердце
свое положа,
Я тебе скажу:
послушай вождя!
Синие губы,
витой чубук,
Синие гусары,
не пытай судьбу.
Брови из‐под кивера,
снимай доломан,
Давно уже розлито,
поднимай стакан!
Тихие гитары
тихо бренчат,
Синие гусары
розовые спят.

Другой столик занимают Константин Бальмонт и Самуил Маршак.

Бальмонт певуче‐театрально:
Есть в русском похмелье усталая нежность,
Безмолвная боль за пропитые деньги,
Засушливость встречи, ее бесполезность,
Глухое, больное во всем утомленье.

Маршак очень серьезно:
Я перевел Шекспировы сонеты –
Как будто пообщался с ним живьем.
Шекспир по‐русски – «потрясай копьем»,
Но бес попутал – преступил запреты.

Конечно, мы, поэты, много пьем –
Не молока, не сливок, не кефира…
За имя славное Уильяма Шекспира
Другой с тобой напиток признаем.

Три сотни раз, и тридцать раз, и три
Мы выпили со дня его кончины.
Мы стихотворцы, а еще – мужчины,
Уж коли пьем, то от зари и до зари.

А гордый стих и в скромном переводе –
Он нам совсем и не мешает вроде.

Третий столик. Здесь – проникновенный и пьяный Александр Галич и не менее пьяный, но задумчивый Олейников.

Галич:
Облака плывут, облака.
Я на грудь приму полкило –
Не портвейна, а коньяка
Вертухаям своим назло.
Я и сам живу, как король,
Пока денежки есть у меня.
Сам придумал, сыграл свою роль,
На подачки ее не менял.

Олейников:
Вот как начнешь подумывать да на досуге размышлять,
Становится понятно и ясно: надо напиться.
Пьяный человек многое способен принять,
Трезвый не принимает, потому и злится,
И потому нужно к светлому отчаянью стремиться.
Напиться, напиться и напиться.


Сергей Александрович САЛДАЕВ родился в 1963 году в Оренбурге. Историческое образование получил в Оренбургском педагогическом институте, музейное – в Санкт‐Петербургском институте культуры, занимался текстологией, старославянским языком. Заведующий отделом Великой Отечественной войны Оренбургского областного историко‐краеведческого музея (выставочный комплекс «Салют, Победа!»). Стихотворные пародии на оренбургских, московских, тольяттинских, пермских поэтов публиковались в оренбургской прессе, в литературном альманахе «Башня». В 2006 году выпустил книгу пародий «Здорово, братцы тараканы». Член Союза российских писателей. 

Shares

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *