Последняя любовь

 АЛЕКСЕЙ ХАЛЬЗУНОВ 

наместник

Под утро разъ­ез­жал­ся три­бу­нал.
Как пра­ви­ло, к намест­ни­ку на дачу,
чтоб выпить за здо­ро­вье и уда­чу
всех тех, кто не попал еще в под­вал.

На пло­ща­дях сме­ни­ла осень лето,
сто­я­ли дни, про­хлад­ны и ост­ры,
но не дава­ли ни теп­ла, ни све­та
вели­кой инкви­зи­ции кост­ры.

А утром без надеж­ды на похме­лье
спус­ка­лись вниз, в сырое под­зе­ме­лье,
где рук не покла­да­ли пала­чи.
Тела жел­те­ли, пот­ные до лос­ка,
как моты­лек на палоч­ке из вос­ка,
дро­жал огонь на кон­чи­ке све­чи.

Намест­ник часто выхо­дил на воз­дух.
Охра­на сты­ла, слов­но сво­ра бор­зых,
гото­вая сорвать­ся с повод­ка…
А он сто­ял, по-старчески неле­по,
под­сле­по­ва­то всмат­ри­ва­ясь в небо,
как буд­то ждал зна­ме­нья свы­со­ка.

А три­бу­нал допра­ши­вал подроб­но
бол­та­ю­щих, что вера есть не дог­ма,
пове­рив­ших, что все вокруг – игра.
Он наблю­дал, как быв­шие про­вид­цы
моли­ли об изгна­нье из сто­ли­цы,
заслу­жи­вая толь­ко топо­ра.

Нет, он не верил, полу­бо­га крест­ник,
Когда, кри­ча «да здрав­ству­ет Намест­ник!»,
кля­ли они пре­да­тель­ство свое…
Почти не зада­вая вслух вопро­сов,
листал тома про­ше­ний и доно­сов
и выво­дил раз­ма­ши­сто: «Вра­нье!»

Оче­ред­ной в испу­ган­ном смя­те­нье
смот­рел, как на стене кача­лись тени.
Палач доба­вил в жар­кий горн огня…
И некто груз­ный в чер­ном, с краю тре­тий,
ска­зал сосе­ду: «Я устал, Лав­рен­тий!
Пой­ду… Вы про­дол­жай­те без меня…»

1998  

 

станционный романс

Инва­лид на стан­ции
под нога­ми дач­ни­ков
хрип­ло­ва­тым голо­сом
песен­ки поет.

Сумоч­ки,
бауль­чи­ки,
гру­да чемо­дан­чи­ков…
Белая ака­ция.
Воз­дух – чистый мед!

 

А гар­мош­ка мает­ся
про года «ежо­вые».
Мимо кеп­ки пада­ют звон­ко медя­ки.
По вок­за­лу шаста­ет
нищее, бом­жо­вое,
сты­лое Оте­че­ство
с запа­хом тай­ги.

 

Посто­вые щурят­ся,
поправ­ля­ют рации.
Кара­пуз в коля­соч­ке слад­ко смот­рит сны.
Зяб­ко лет­ним вече­ром
на вок­заль­ной стан­ции
от нехит­рой песен­ки про судь­бу стра­ны…
1998

 

ночная прогулка

Обста­нов­ка пол­ноч­ная.
Вре­мя мест­ное точ­ное.
Лад­но, дело бы сроч­ное,
а то так – ерун­да…
Жизнь закру­че­на ребу­сом.
Не успел за трол­лей­бу­сом,
и дро­жат уко­риз­нен­но
над зем­лей про­во­да.

Оста­нов­ка конеч­ная.
Кто ты, девоч­ка встреч­ная?
Улыб­нешь­ся довер­чи­во,
при­мо­стясь у окна.
Знаю с стран­ною горе­чью,
что сего­дняш­ней пол­но­чью
с чьей, не ведаю, помо­щью
ты не будешь одна!

Два руб­ля не спа­се­ние!
Раз­ве это везе­ние,
что про­шло вос­кре­се­ние –
город мертв до утра…
Мелочь как ни под­счи­ты­вай,
на так­си не рас­счи­ты­вай.
Лишь молит­ва­ми чьими-то
уте­шать­ся пора…


Боже мой,
как мне нуж­на,
кто помо­лит­ся!
Толь­ко ты же –
не жена,
не любов­ни­ца…

До подъ­ез­да про­во­дить,
слов­но в юно­сти.
Жизнь, как преж­де, полю­бить,
делать глу­по­сти!

Вновь попасть в водо­во­рот
чув­ства стран­но­го.
Толь­ко я уже не тот,
что­бы зано­во.

Мне страш­ны и тиши­на,
и бес­сон­ни­ца…
Боже мой,
как мне нуж­на,
кто помо­лит­ся!


Отпу­стил от себя,
пото­му что ина­че не мог.
Уда­лось сохра­нить
лишь волос тво­их при­тор­ный запах,
но Восточ­ная ули­ца –
все-таки это восток,
а доро­га моя
через пол­ночь ложит­ся на запад.

Будет ангел-хранитель
дро­жать сереб­ри­стым кры­лом,
этой пол­но­чью в горо­де
вымрут все чер­ные кош­ки,
что­бы я не свер­нул,
что­бы я не про­пал по оплош­ке,
захлеб­нув­шись
души­стой сире­ни деше­вым вином…
1998

 

*  *  * 
Дождь засту­чал по жести крыш,
и мы просну­лись.
А пом­нишь, как «шумел камыш,
дере­вья гну­лись…»?

Еще вче­ра была жара,
листва сго­ра­ла.
Всю ночь гуля­ла до утра
дру­гая пара.

Зачем назва­ли мы судь­бой
что было с нами?
Перед тобой не я – дру­гой
играл сло­ва­ми.

Дру­гой до дома про­во­жал,
ост­рил натуж­но
и доль­ше за руку дер­жал,
чем было нуж­но.

Теперь живешь, как буд­то спишь,
но не проснуть­ся.
А где-то вновь шумит камыш,
дере­вья гнут­ся…
1998 

 

конь

До тебя – сто верст.
Конь копы­том бьет.
Ветер пыль несет.
Дам коню воды,
он воды не пьет –
лишь хра­пит, и все.

В залив­ных лугах,
где тра­ва густа,
был нам черт не брат!
Были нам сто верст,
как одна вер­ста,
да про­пал азарт…

Задро­жит рука –
не под­ни­мешь плеть,
и него­же бить.
Вот и выби­рай:
то ли пес­ню петь,
то ли вол­ком выть!

Бро­сит в небо ночь
мил­ли­о­ны звезд.
Нет на мне кре­ста!
Ста­ло ясно вдруг
то, что сот­ня верст –
не одна вер­ста…

Ворон в вышине
да над голо­вой,
кры­лья рас­пла­стал.
Я не раз­лю­бил –
я спе­шил домой!
Про­сто конь устал…
1998 

 

остров

Было все до смеш­но­го про­сто.
Пока­за­лось, и вы не спорь­те,
что похо­же сча­стье на ост­ров,
вдруг воз­ник­ший на гори­зон­те.

И под серд­цем коль­ну­ло ост­ро,
и над бере­гом мы лета­ем,
чтоб уви­деть, что сча­стье – ост­ров,
толь­ко ост­ров необи­та­ем…

Быть пыта­лась доб­рой и неж­ной,
но со вре­ме­нем ста­ло понят­но –
нака­ти­ла вол­ной поспеш­ной
и рва­ну­лась к морю обрат­но.

А в хмель­ном пусто­сло­вии тостов
псев­до­дру­же­ско­го уча­стья
пеле­ной покры­вал­ся ост­ров –
ост­ров нашей люб­ви и сча­стья.

И не пти­цы уже – подран­ки –
души мают­ся сирот­ли­во,
где песоч­ные наши зам­ки
захлест­ну­ла вол­на отли­ва…
1998 

 

поздняя любовь

Эта позд­няя любовь –
как на грех,
не забыть нам ниче­го,
не решить.
Ско­ро выпа­дет опять
пер­вый снег,
и до ново­го теп­ла
жить да жить.

Эта позд­няя любовь –
чистый лист
в пере­ма­ран­ной тет­ра­ди
судь­бы…
Ско­ро сно­ва слу­шать нам
вью­ги свист,
слов­но пар­тию
охрип­шей тру­бы,

и шара­хать­ся
вдво­ем до утра,
и без памя­ти
гре­шить и гре­шить!
В нашем про­шлом
было мало теп­ла,
а до ново­го –
еще жить да жить…

Эта позд­няя любовь –
веч­ный страх
поте­рять твои гла­за,
губы, смех.
Эта позд­няя любовь,
как сест­ра,
будет паль­ца­ми ловить
пер­вый снег…

Но когда в душе
зву­чат в уни­сон
голо­са людей
и птиц голо­са,
эта позд­няя любовь -
слов­но сон,
что, как в дет­стве,
закры­ва­ет гла­за…
1998 

 

баллада об осени в городе,
в котором я никогда не был…

Под нога­ми болот­ная жижа.
Бич рос­сий­ский – зем­ля и вода.
Осень бро­дит в пред­ме­стьях Пари­жа,
но не встре­тить­ся нам нико­гда.

Этот веч­ный к роман­ти­ке голод
не насы­тишь жур­наль­ным вра­ньем.
В мире есть уди­ви­тель­ный город,
но меня не оты­ще­те в нем.

Что за осень? Отры­вок вче­раш­ний…
На сего­дня не хва­тит чер­нил.
Это Эйфель с высот­ною баш­ней
непо­нят­но чего намуд­рил.

Здесь в Рос­сии – дыря­вая кры­ша,
если дож­дик запла­чет – беда!
Осень бро­дит в пред­ме­стьях Пари­жа,
но не встре­тить­ся нам нико­гда…

Там – дере­вья пыла­ют пожа­ром,
там – лег­ки про­буж­де­нья и сны.
Мне б сто­ять бес­при­ют­ным кло­ша­ром
в самом цен­тре дале­кой стра­ны

и, чужие мело­дии слы­ша,
к ним сло­ва под­би­рать без тру­да!
Осень бро­дит в пред­ме­стьях Пари­жа,
но не встре­тить­ся нам нико­гда…
1998 

 

фаворит

Зимы нача­ло. Сля­коть и потем­ки.
В душе тос­ка, кото­рой нет кон­ца.
Гри­го­рий Алек­сан­дро­вич Потем­кин
под вечер выез­жа­ет из двор­ца.

За свой отъ­езд винить Ее не впра­ве,
дав­но в стране и в серд­це полу­мрак.
Фельдъ­егерь, обо­гнав­ший на заста­ве,
к нему не зна­ет обра­тить­ся как…

Еще пока не позд­но отвер­нуть­ся,
исчез­нуть из сто­ли­цы без сле­да!
«Вам, Ваша Свет­лость, веле­но вер­нуть­ся!»
Зачем вер­нуть­ся, милый? И… куда?

Куда вер­нуть­ся, если дверь закры­та?
Зачем спе­шить, когда огонь погас?
Такая, вид­но, участь фаво­ри­та –
бежать подаль­ше от забыв­ших глаз!

…А жен­щи­на, с тру­дом скры­вая ску­ку,
гото­вясь уда­лить­ся на покой,
дру­го­му ска­жет: «Ну, целуй­те ж руку!
Да что ж вы нере­ши­тель­ный такой?..»
1998

 

бездомные ангелы

Сереб­ря­ным обла­ком с неба спус­ка­лась зима,
и елок дро­жа­ли под ине­ем ост­рые кли­нья.
Без­дом­ные анге­лы к нам зале­та­ли в дома –
немно­го погреть­ся, рас­пра­вив уста­лые кры­лья.

Без­дом­ные анге­лы виде­ли рай­ские сны,
чуть слыш­но шеп­та­ли во сне, вспо­ми­ная кого-то…
И анге­лам было так про­сто дожить до вес­ны:
все­го одну ночь – лишь корот­кий этап пере­ле­та.

Им пра­во на это, навер­ное, свы­ше дано.
Оно им доро­же люд­ско­го насущ­но­го хле­ба.
Без­дом­ные анге­лы – тени немо­го кино
на чер­ном экране огром­но­го зим­не­го неба…
1999

 

* * *
О чем я напи­шу в послед­ний год,
когда отка­жет серд­це или печень,
когда у изго­ло­вья ста­нут све­чи
молит­вен­но опла­ки­вать уход?

О чем я напи­шу в послед­ний миг,
когда душа шаг­нет на звезд­ный гра­вий,
когда уже не я, а мой двой­ник
на вас посмот­рит с глян­ца фото­гра­фий?

Закро­ет солн­це облач­ная тень,
судь­ба не даст надеж­ды и отсроч­ки.
О чем я напи­шу в послед­ний день?

Какие, Боже, это будут строч­ки?..


Алек­сей Ана­то­лье­вич Халь­зу­нов родил­ся в 1968 году в Орен­бур­ге. В 1988 году, отслу­жив в армии, посту­пил на исто­ри­че­ский факуль­тет Орен­бург­ско­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та. Полу­чив диплом, рабо­тал в обра­зо­ва­тель­ных учре­жде­ни­ях Орен­бур­га. С 1999 года – началь­ник пресс-службы управ­ле­ния испол­не­ния нака­за­ний Мини­стер­ства юсти­ции Рос­сии по Орен­бург­ской обла­сти. Сти­хи Алек­сея Халь­зу­но­ва пуб­ли­ко­ва­лись в орен­бург­ских газе­тах, в аль­ма­на­хе «Баш­ня». В 2003 году вышла пер­вая кни­га поэта «Крестики-нолики», открыв­шая серию «Авто­граф», изда­ва­е­мую Орен­бург­ским отде­ле­ни­ем СРП. Готов к выхо­ду вто­рой сбор­ник сти­хо­тво­ре­ний Халь­зу­но­ва. 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *