Поручение: неотмирное в поэзии Дианы Кан

 ВЯЧЕСЛАВ ЛЮТЫЙ 

…И зву­ков небес заме­нить не мог­ли
Ей скуч­ные пес­ни зем­ли.

Миха­ил Лер­мон­тов

Строп­ти­вые отпрыс­ки отчих дерев,
слу­чай­но сле­тев­шие наземь…
На нас лун­ный серп, пожи­ная посев,
напо­рет­ся, слов­но на камень.

Диа­на Кан

РИТМ сего­дняш­ней жиз­ни как-то по-больному уча­щён. Ни на одном собы­тии, ни на одном раз­мыш­ле­нии совре­мен­ное созна­ние не может сколь нибудь дол­го сосре­до­то­чить­ся, слов­но по ледя­ной холод­ной гор­ке съез­жая во что-то дру­гое, сию­ми­нут­ное, поспеш­но насту­пив­шее. Оно, это послед­нее, меха­ни­че­ски вытес­ня­ет всё то, что слу­чи­лось до него, хотя бы и мгно­ве­ни­ем, но рань­ше, преж­де, фор­маль­но гово­ря – в про­шлом. Ниче­го осо­бен­но ново­го в этом наблю­де­нии нет, одна­ко такая жиз­нен­ная цепь с неиз­беж­но­стью ведёт к корот­ко­му дыха­нию в чув­ствах, в пере­жи­ва­нии, в сер­деч­ном уча­стии. И уже тут не обой­тись без жёст­кой кон­ста­та­ции: чело­век ста­но­вит­ся без­участ­ней, черст­ве­ет душой, замы­ка­ет­ся (порой даже не осо­зна­вая того) в соб­ствен­ном мир­ке, посколь­ку он есть та точ­ка, кото­рая меха­ни­че­ски при­ни­ма­ет из мира внеш­не­го став­ший уже обы­ден­но­стью «инфор­ма­ци­он­ный град». Вот поче­му лите­ра­тур­ный мир, выпи­сан­ный с под­лин­ной худо­же­ствен­но­стью и глу­би­ной, может счи­тать­ся сего­дня не толь­ко спа­си­тель­ным про­стран­ством, ритм в кото­ром зада­ёшь ты сам, но и неко­то­рым «упраж­ни­тель­ным» сред­ством, вос­пи­та­те­лем чувств, кото­рые напи­ты­ва­ют собой чело­ве­че­скую душу, скло­ня­ют её к созер­ца­нию мира внеш­не­го и мира сер­деч­но­го. Пере­жи­ва­ние как некая недо­пу­сти­мая длин­но­та не под­хо­дит инфор­ма­ци­он­но­му миру – ему нуж­на быст­рая эмо­ция, дина­мич­ная, корот­кая, не свя­зан­ная ни с тем, что было до неё, ни с тем, что насту­пит после. И здесь перед нами пред­ста­ёт то чув­ствен­ное поле, на кото­ром мож­но мани­пу­ли­ро­вать неопыт­ным серд­цем чело­ве­ка, делая его не вме­сти­ли­щем Бога, но живым меха­низ­мом, послуш­ным дья­воль­ской руке.

На этом тре­вож­ном фоне оди­но­ки­ми име­на­ми обо­зна­че­ны судь­бы и лица поэтов, кото­рые кажут­ся стран­ны­ми, необъ­яс­ни­мо отвле­чён­ны­ми от зна­ко­мо­го пред­мет­но­го мира, как бы зри­мо, явно он ни выяв­лял­ся в их твор­че­стве. При­сут­ствие Лер­мон­то­ва в рус­ской лите­ра­ту­ре откры­ва­ет подоб­ный имен­ник, при­да­ёт ему инто­на­ци­он­ное узна­ва­ние и бро­са­ет отсвет на все иные име­на и нашу лите­ра­ту­ру в целом. Неудо­вле­тво­рён­ность зем­ным, слов­но бы какая-то неза­жи­ва­ю­щая душев­ная сса­ди­на, прак­ти­че­ски все­гда обна­ру­жи­ва­ет­ся в твор­че­стве тако­го худож­ни­ка. Одна­ко если мы посмот­рим шире, то уви­дим, что при­мер­но так мож­но очер­тить духов­ные кон­ту­ры Рос­сии в целом, то мета­фи­зи­че­ское про­стран­ство, в кото­ром таит­ся загад­ка рус­ской зем­ли, рус­ской души, рус­ско­го взыс­ка­ния мира гор­не­го.

Сре­ди мно­гих и таких раз­ных голо­сов совре­мен­ной рус­ской поэ­зии, пою­щих то с болью и горе­чью, то с гру­стью и уми­ро­тво­ре­ни­ем, то с гне­вом и напря­жён­ной сер­деч­ной силой, голос Диа­ны Кан зву­чит отчёт­ли­во отдель­но. Пусть узна­ют­ся порой в её сти­хах уже при­выч­ные чита­те­лю реа­лии нынеш­не­го дня и пат­ри­о­ти­че­ский пафос, но что-то живёт в этих стро­ках поверх бук­вы, даже порой – поверх автор­ско­го запаль­чи­во­го утвер­жде­ния. Неудо­вле­тво­рён­ность лич­ной судь­бой, чув­ство утра­ты роди­ны – вели­кой совет­ской стра­ны, жёст­кое непри­я­тие рас­по­ряд­ка «желез­но­го» ХХ века… Такое пере­чис­ле­ние мало что даёт, если в поэ­ти­че­ских сло­вах не рас­тво­ре­но некое неизъ­яс­ни­мое ощу­ще­ние долж­но­го, выго­во­рить кото­рое чело­ве­ку ско­рее все­го невоз­мож­но со всей ясно­стью, но обо­зна­чить инто­на­ци­ей худо­же­ствен­ной речи – по силам. Осо­бен­но если эти силы напо­е­ны созна­ни­ем неко­е­го духов­но­го пору­че­ния, кото­рое долж­но быть тобой испол­не­но – ибо для того и открыл­ся твой пев­че­ский голос.

«Кали­ка пере­хо­жий» – это вполне пра­во­мер­ное образ­ное обо­зна­че­ние рус­ско­го худож­ни­ка, да и вся­ко­го твор­ца, в душе кото­ро­го зия­ет отвер­стая рана – как буд­то про­лом в над­мир­ное, запре­дель­ное, сквозь кото­рый дует «мета­фи­зи­че­ский сквоз­няк», не поз­во­ля­ю­щий отме­чен­ной свы­ше душе успо­ко­ить­ся на зем­ном, бере­дя­щий её, вле­ку­щий в вол­шеб­ные бла­го­дат­ные про­сто­ры. Так Диа­на Кан выпи­сы­ва­ет худо­же­ствен­ный облик не толь­ко рус­ско­го чело­ве­ка, по выш­ней зада­че – божье­го чело­ве­ка, но и оду­хо­тво­рён­ный образ всей Рос­сии, зага­доч­ной стра­ны, непо­нят­ной все­му осталь­но­му зем­но­му миру.

Отку­да он, такой-сякой –
отшель­ник и острож­ник,
таин­ствен­ный зем­ной изгой,
Боже­ствен­ный без­бож­ник.

…Рос­сия – стран­ная стра­на…
В тру­дах зем­ных изма­ясь,
по небу стран­ству­ет она,
о звёз­ды спо­ты­ка­ясь.

В этом при­ме­ча­тель­ном сти­хо­тво­ре­нии есть почти неза­мет­ная, скры­тая в усто­яв­шем­ся сло­во­со­че­та­нии смыс­ло­вая отме­ти­на: «пылит ли зной, метёт ли снег… идёт по све­ту чело­век…».  В народ­ном созна­нии «кали­ка пере­хо­жий» – палом­ник, стран­ник, бога­тырь во сми­ре­нии, в убо­же­стве и бого­угод­ных делах. И вот, он «идёт по све­ту», по миру, по зем­ным пре­де­лам – здесь перед нами как буд­то сино­ни­ми­че­ский ряд. Одна­ко духов­ная насы­щен­ность фигу­ры поэ­ти­че­ско­го пут­ни­ка всё же поз­во­ля­ет под­черк­нуть такое при­выч­ное «идёт по све­ту» и уви­деть в сло­вах сна­ча­ла почти бук­валь­ное их зна­че­ние: «по све­ту» – то есть не по зем­ле.  А затем ска­зать и так, хотя бы и кос­но­языч­но: не по зем­ле, но по идее – по акцен­там в жиз­ни, по духов­ным местам в мире. Взыс­куя прав­ды, кото­рая для рус­ско­го чело­ве­ка есть и нрав­ствен­ная чисто­та, и житей­ская спра­вед­ли­вость, и соблю­де­ние зако­на, и – самое глав­ное, покры­ва­ю­щее чер­ты зем­но­го бытия – прав­да Боже­ско­го замыс­ла о чело­ве­ке. Речь идёт о бро­дяж­ни­че­стве душев­ном – в поис­ках духа.

Очень важ­но отме­тить в этом обра­зе «таин­ствен­но­го зем­но­го изгоя, Боже­ствен­но­го без­бож­ни­ка» незло­би­вость, немсти­тель­ность, отсут­ствие столь зна­ко­мо­го сего­дня береж­но­го отно­ше­ния к сво­е­му физи­че­ско­му телу и душев­но­му «я». Нали­цо – душев­ная рас­тра­та ради обре­те­ния духа (как часто это слу­ча­ет­ся почти бес­со­зна­тель­но, в мóро­ке тос­ки от види­мой тще­ты мир­ско­го суще­ство­ва­ния!..).

Вот в одном из послед­них сти­хо­тво­ре­ний «белый князь», схва­тив­ший­ся в бит­ве с «чёр­ным кня­зем», «скорб­но вер­шит воз­мез­дье». А ведь фоном для сра­же­ния небес­ных и адо­вых сил слу­жит поле Кули­ко­во. Неяв­но, но очень твёр­до под­чёр­ки­ва­ет­ся бли­зость задан­но­го Богом рус­ско­го харак­те­ра каче­ствам архан­гель­ским – разу­ме­ет­ся, как зада­ча, как духов­ный пре­дел, как направ­ле­ние пути. Это свой­ства чистой силы, белой силы, кото­рая нико­гда не поз­во­лит себе пре­умно­же­ния зло­го.

Зем­ная, куда как зна­ко­мая каж­до­му жизнь остав­ля­ет дол­го неза­жи­ва­ю­щие душев­ные раны. В поэ­зии очень часто житей­ское, семей­ное, соци­аль­ное насы­ща­ют худо­же­ствен­ное «тело» сти­ха подроб­но­стя­ми, мел­ки­ми дета­ли встреч, столк­но­ве­ний, быто­вых кол­ли­зий. И кажет­ся, что чуть при­под­ня­тое инто­на­ци­он­но реаль­ное, ото­бран­ное и выве­рен­ное чис­ло узна­ва­е­мых дета­лей креп­ко схва­ты­ва­ют поэ­ти­че­скую построй­ку, и она по види­мо­сти начи­на­ет свою худо­же­ствен­ную жизнь. Это не так. Когда нет сверх­за­да­чи, когда не уви­деть необъ­яс­ни­мо­го и горько-неисправимого в нари­со­ван­ном худож­ни­ком полотне, тогда все сло­ва и крас­ки не живут дол­го – но толь­ко те мгно­ве­ния, в кото­рые живой, стра­да­ю­щий голос поэта может под­кре­пить сво­им уча­сти­ем соб­ствен­ные пись­мен­ные стро­ки. Быто­вое в поэ­зии есть сино­ним душев­но­го, но если в нём нет неизъ­яс­ни­мо­го про­ры­ва в духов­ное, все твор­че­ские уси­лия авто­ра тщет­ны.

В сти­хах Диа­ны Кан очень мно­го био­гра­фи­че­ско­го. Житей­щи­на порой про­ни­ка­ет в её стро­ки так нагляд­но, что пере­кры­ва­ет всё то тай­ное, от неба дан­ное, что есть в сти­хо­тво­ре­нии. Одна­ко если посмот­реть на воз­де­лы­ва­е­мое поэтес­сой сти­хо­твор­ное поле широ­ко, в сово­куп­но­сти все­го, что напи­са­но её рукой – совер­шен­но чёт­ко вид­на насы­ща­ю­щая её серд­це почти горю­ю­щая грусть не о несбыв­шем­ся, но о несбы­точ­ном. И пусть бук­валь­но пер­вая стро­ка сти­хо­тво­ре­ния гово­рит: «я меч­та­нья о несбы­точ­ном оста­ви­ла». Речь тут идёт толь­ко о несбыв­шем­ся, посколь­ку о несбы­точ­ном не меч­та­ют, о нём – тос­ку­ют. И вот эта тос­ка о сво­ём небес­ном про­ис­хож­де­нии и пред­на­зна­че­нии – никак не моти­ви­ро­ван­ном, есть автор­ское свой­ство Кан, её тай­ный жест и знак, её память о лер­мон­тов­ской «тихой песне» анге­ла.

При­ме­ча­тель­но, что звук и имя в поэ­ти­ке Диа­ны Кан очень зна­чи­мы. Конеч­но, зри­мые обра­зы дей­стви­тель­но­го мира по пра­ву зани­ма­ют в её сти­хах вполне весо­мое место, ина­че и быть не может – про­стран­ство долж­но быть опо­зна­но, лица очер­че­ны, при­ме­ты быта пока­за­ны. Одна­ко их роль – допол­нять до цело­го худо­же­ствен­ную мысль авто­ра о зем­ном мире, о чело­ве­ке, о Боже­ствен­ном Про­мыс­ле, кото­рый может таить­ся в малой вещи, тихом зву­ке, мимо­лёт­ном взгля­де… Потому-то Диа­ну Кан так вол­ну­ют ста­рые име­на незна­ме­ни­тых рек, скром­ных дере­вень и посёл­ков.

«Я – речуш­ка по име­ни Чу. //…Я бегу-убегаю туда… где полынь и беда».

«…вол­жа­ноч­ки – подру­жень­ки мои, // ура­лоч­ки – роди­мые сест­ри­цы! //
Пест­ра­воч­ка, Сак­ма­ра, Кон­дур­ча, // Кри­уша, Орь, разбойница-Татьянка…».

«Девоч­ка со стан­ции Налей­ка. // …Пачел­ма, Выгля­дов­ка, Сосед­ка, //
Вареж­ка – да всех не пере­чтешь! – Свет и Ноч­ка…».

«Речуш­ка с назва­ньем Сухая Самар­ка…».

«Торо­пят­ся Татьян­ка и Кри­ву­ша // в объ­я­тья Вол­ги – матуш­ки род­ной».

Совсем не слу­чай­но при­зна­ние авто­ра в фина­ле, каза­лось бы, мимо­лёт­но­го, путе­во­го сти­хо­тво­ре­ния: «всё твер­жу, как древ­нюю молит­ву, // захо­луст­ных стан­ций име­на». Чут­кий слух улав­ли­ва­ет вол­шеб­ство зву­ча­ния имён, их до кон­ца не уяс­ня­е­мое зна­че­ние… Этот иду­щий из глу­би­ны сто­ле­тий звук напо­ми­на­ет о небес­ной песне, о небес­ном оте­че­стве, о том вет­хо­за­вет­ном вре­ме­ни, когда пер­вый чело­век давал име­на пред­ме­там, и далее пред­ме­ты уже суще­ство­ва­ли в соот­вет­ствии со сво­им име­нем. Соот­вет­ствие име­ни суще­ству – кажет­ся, здесь и сосре­до­то­че­на загад­ка Боже­ствен­ной пес­ни, её теперь уже скорб­но утра­чен­ное «непри­твор­ство».

Но зем­ные пес­ни, «скуч­ные», про­дик­то­ван­ные дра­ма­ти­че­ской жиз­нью чело­ве­ка под высо­ким и почти недо­ся­га­е­мым небом – не реаль­ным, но сакраль­ным, мисти­че­ским, – эти люд­ские пес­ни всё-таки содер­жат в себе толи­ку небес­но­го, хотя бы уже пото­му, что память о небес­ных при­де­лах тай­но сохра­ня­ют сло­во и душа чело­ве­че­ские. И когда «скуч­ная» зем­ная пес­ня летит над житей­ским миром, она как буд­то бьёт­ся обо вся­ко­го встреч­но­го чело­ве­ка, отра­жа­ет­ся от поч­вы, летит ввысь и вновь воз­вра­ща­ет­ся в леса, в поля, в горы и, как ни стран­но, – в горо­да. Зем­ная пес­ня, зву­ча­щая в камен­ном город­ском улье, при­зва­на напом­нить если не о небес­ном как тако­вом, то о тех вещах и смыс­лах, кото­рые это над­мир­ное уж точ­но содер­жат в себе.

Зве­ня­щий голос поэтес­сы поёт о рас­тра­чен­ной в суе­сло­вье Родине, о неспо­соб­но­сти к дей­ствию и духов­но­му подви­гу, о пья­ном рус­ском про­жек­тёр­стве:

«Потер­пи, Россия-мать!.. // Вот сей­час рва­нём пив­ка // и – Рос­сию обу­стро­им».

«Но там, где отцы свою кровь про­ли­ва­ли, // мы слё­зы чер­ниль­ные льём. // И что наша кровь оне­ме­лой Отчизне? // Про­кис­шее в жилах вино!..».

«Кля­нёшь­ся: «Я жизнь за Рос­сию отдам! // Я вер­но­сти ей не нару­шу!..» // …и – бро­сил жену и трёх­лет­нюю дочь… // А раз­ве они не Рос­сия?».

Чув­ство вер­но­сти и сокро­вен­ная спо­соб­ность к само­по­жерт­во­ва­нию, к готов­но­сти отдать жизнь «за дру­ги своя» – это из небес­ных свойств, кру­пи­ца­ми сохра­ня­ю­щих­ся в чело­ве­че­ском роде. А любовь к Отчизне слов­но нежит­ся в лини­ях, в крас­ках и в про­сто­рах див­ных рус­ских пей­за­жей – так у Диа­ны Кан. Но во мно­гом ина­че в огром­ном чис­ле совре­мен­ных рус­ских лите­ра­тур­ных опу­сов. И при­чи­на тут не в том, что некий писа­тель «не любит Роди­ну», но он более раз­мыш­ля­ет о ней, стро­ит её образ из сен­тен­ций и смыс­ло­вых отрез­ков – а совсем не рас­тво­ря­ет­ся в ней, не любу­ет­ся вся­кой неброс­кой её чер­той, зву­ком над полем, дви­же­ни­ем над лес­ной вет­кой… Лите­ра­ту­ре стал не нужен пей­заж и его уди­ви­тель­ная связь с чело­ве­че­ски­ми чув­ства­ми, с инту­и­тив­ным пони­ма­ни­ем, что перед тобой – мир Божий: пусть и пад­ший, рас­тра­тив­ший пер­во­на­чаль­ную кра­со­ту, сооб­щён­ную ему Твор­цом, но всё рав­но – упо­и­тель­но пре­крас­ный, оду­хо­тво­рён­ный и сам по себе – невин­ный. Имен­но он, рус­ский пей­заж, увя­зы­ва­ет жизнь рус­ско­го чело­ве­ка в одно целое с Боже­ским миром, через небо близ­кое – с Небом даль­ним. Пото­му что совсем необя­за­тель­но воз­во­дить гла­за в небе­са – образ­но гово­ря, небо начи­на­ет­ся у гори­зон­та и смы­ка­ет­ся с чело­ве­ком через пей­заж. Утра­тив пей­заж­ный фон как одну из цен­траль­ных духовно-психологических опор худо­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния, лите­ра­ту­ра поте­ря­ла высо­кое созер­ца­ние, как-то отвык­ла от него. В ито­ге насто­я­щее вре­мя, в кото­ром живёт лири­че­ский герой, ста­ло под­мен­ным, рас­щеп­лён­ным, мно­же­ствен­ным и, как след­ствие – неистин­ным, ника­ким. Это вре­мя – лите­ра­тур­но не иден­ти­фи­ци­ру­ет­ся, так как забы­ты бытий­ные его при­вяз­ки.

Осво­бо­див­шись из объ­я­тий сту­жи
и небе­са драз­ня голу­биз­ной, 
торо­пят­ся Татьян­ка и Кри­ву­ша
в объ­я­тья Вол­ги – матуш­ки род­ной.

……………………………………..

Степь при­ме­ря­ет веш­ние ручьи…
…О, как звон­ко­го­ло­сы по весне
речуш­ки, тихо­струй­ные досе­ле!

…………………………….……….

Мно­го гро­му да мало дождя…
Слов­но вёд­ра несу­щая баба,
туча оха­ет, прочь ухо­дя
по небес­ным Гос­под­ним уха­бам.

Уж кото­рую ноч­ку под­ряд
до малей­ших дета­лей зна­ко­ма
охва­тив­шая замер­ший сад
гро­зо­вая хмель­ная исто­ма.

Толь­ко после соб­ствен­но­го при­зна­ния в люб­ви к род­ной зем­ле, такой близ­кой и сер­деч­но милой, с духов­ной стро­го­стью и внут­рен­ним досто­ин­ством мож­но ска­зать всей чужой сто­роне, всем дей­стви­тель­но чужим душам о сво­ей родине:

Чтó ты им? Скуч­ный вид из окна –
ни кон­ца ему нету, ни края.
Твои пес­ни, твоя тиши­на –
всё зево­ту у них вызы­ва­ет.

Но воис­ти­ну скорб­но велик
мол­ча­ли­вый, лишён­ный сте­на­нья,
заоконно-иконный твой лик,
иска­жён­ный улыб­кой стра­да­нья.

Образ рус­ской при­ро­ды, так чудес­но запе­чат­лён­ный ещё Пуш­ки­ным, не увя­да­ет со вре­ме­нем, но мно­жит­ся, игра­ет крас­ка­ми, вол­ну­ет чув­ства и хра­нит родо­вую связь рус­ско­го чело­ве­ка со сво­ей зем­лёй. Осень – вол­шеб­ное вре­мя, когда осо­бен­но ост­ро серд­це сопри­ка­са­ет­ся с рус­ским пей­за­жем. В раз­вёр­ну­той мета­фо­ре о малень­кой реч­ке Сухой Самар­ке этот душев­ный тре­пет и мяг­кая лас­ка  у Диа­ны Кан как-то испод­воль – и цве­том, и пси­хо­ло­ги­че­ским настро­ем, и поэ­ти­че­ским жестом – как буд­то отсы­ла­ют к пуш­кин­ской тра­ди­ции живо­пи­са­ния при­ро­ды:

Про­щаль­ный венок с без­от­чёт­ной любо­вью
дарю тебе, сняв со сво­ей голо­вы –
подёр­ну­тый охрой, забрыз­ган­ный кро­вью
и тро­ну­тый золо­том позд­ней лист­вы.

Родо­вое в пол­ном сво­де поэ­зии Диа­ны Кан кажет­ся раз­рыв­ным. Кров­ная связь с отчей зем­лёй доста­точ­но види­мо пере­пле­та­ет­ся с худож­ни­че­ской оди­но­ко­стью и горе­чью от соб­ствен­ной непо­ня­то­сти лите­ра­тур­ной сре­дой. Надо ска­зать, что зем­ная худож­ни­че­ская оди­но­кость в нашей лите­ра­ту­ре дала пло­ды не самые луч­шие, во мно­гом отме­чен­ные интел­ли­гент­ской осо­бо­стью и  пуще того – само­стью. Эта пре­сло­ву­тая самост­ная интел­ли­гент­скость у Кан толь­ко слег­ка под­креп­ля­ет­ся её харак­те­ром, заме­шан­ным на рус­ской и восточ­ной кро­ви пред­ков. Поме­щён­ный в лите­ра­тур­ную сре­ду, такой харак­тер неиз­беж­но иску­ша­ем мира­жом избран­но­сти, «олим­пий­ско­сти» – при­ме­ров тому мно­же­ство. Одна­ко у Кан есть спа­си­тель­ное свой­ство – она не боит­ся в сти­хах быть про­стой, безыс­кус­ной: «Пусть меж Тиг­ром и Ефра­том // веч­но соло­вьи поют. // Нам с тобой туда не надо. // Мы с тобой сго­дим­ся тут». Ред­кая спо­соб­ность есте­ствен­но соче­тать высо­кий слог с про­сто­ре­чи­ем выво­дит её поэ­ти­че­ский харак­тер из замкну­той оби­те­ли пись­мен­но­го твор­ца – на воз­дух, в кото­ром толь­ко и может жить пес­ня. Конеч­но же, это не бук­валь­ный пере­нос, а дви­же­ние души, рече­вая склон­ность. Одна­ко родо­вые акцен­ты в таком слу­чае ста­но­вят­ся осо­бен­но явны­ми, они, до вре­ме­ни как буд­то и не суще­ство­вав­шие, слов­но про­сы­па­ют­ся в худож­ни­ке и выстра­и­ва­ют по-новому его нату­ру. Этот пер­вый, родо­вой пере­во­рот в созна­нии поэта силь­ней­шим обра­зом свя­зан с семьёй: «Толь­ко сего­дня – сей­час поня­ла: // самое жен­ское в мире заня­тие // хлеб­ные крош­ки сме­тать со сто­ла»; «…ни на мину­точ­ку не забы­вать // в мире заня­тье не менее жен­ское // дет­ские слё­зы в подол соби­рать».

Но и сама семья, по про­ше­ствии вре­ме­ни реаль­но­го и духов­но­го, неожи­дан­но ока­жет­ся тем кам­нем, на кото­ром уста­но­вит­ся пра­во­слав­ный душев­ный строй. Ведь совсем не слу­чай­но хри­сти­ан­ская сим­во­ли­ка вся про­ник­ну­та упо­ми­на­ни­я­ми чле­нов семьи: отец, мать, дети, жена, жених, неве­ста… Это ста­нет вто­рым духов­ным пере­во­ро­том поэ­ти­че­ско­го серд­ца, в том чис­ле – пси­хо­ло­ги­че­ским, нрав­ствен­ным, бытий­ным. И тогда из глу­би­ны женско-материнского нача­ла вымол­вит­ся:

…Гла­жу, слов­но малых деток по голо­вуш­кам,
груст­ным взо­ром золо­тые купо­ла…

……………………………………………………

В кру­гу мол­ча­ли­вых мона­шек,
сми­рив гор­де­ли­вую грусть,
в букет мона­стыр­ских рома­шек
лицом пока­ян­но уткнусь.

…………………………………..

Пото­му что меж­ду речью
свы­ше Гос­по­дом дана
пра­во­слав­но­му наре­чью
золо­тая тиши­на.

Родо­вое и пра­во­слав­ное не отри­ца­ют друг дру­га, как это может пока­зать­ся с пер­во­го взгля­да. Истин­ный и един­ствен­ный Бог вме­ня­ет смерт­но­му чело­ве­ку в пра­ви­ло: пом­нить и ува­жать свой род – «чти отца сво­е­го», напи­са­но на скри­жа­лях… Но в нача­ле запо­ве­дей сто­ит отно­ше­ние чело­ве­ка к Богу, что в нашем слу­чае озна­ча­ет: толь­ко с Богом ты смо­жешь сохра­нить своё кров­ное, родо­вое, отцовско-материнское и пра­де­дов­ское в их внут­ренне под­лин­ном виде. На Руси это пони­ма­ли хоро­шо, и заме­ча­тель­ные пра­вед­ни­ки наши чти­ли пра­во­сла­вие как насто­я­щую рус­скую веру. Имен­но с нею в серд­це рус­ский воин защи­щал отчий дом, имен­но её бук­ва и дыха­ние осе­ня­ли мла­ден­ца в мину­ту кре­ще­ния. А рус­ская мать – жен­щи­на со сми­рён­ным верою серд­цем и чистой любо­вью к сво­е­му дитя­ти, любо­вью, кото­рая в дни вра­же­ских наше­ствий ста­но­ви­лась вели­ким источ­ни­ком пра­вед­но­го гне­ва и родо­вой памя­ти…

Вот в чём источ­ник граж­дан­ских моти­вов в поэ­зии Диа­ны Кан. Но мож­но ска­зать и кате­го­рич­ней: состо­я­ние нашей поэ­зии сего­дня – это, в первую оче­редь, состо­я­ние жен­ской рус­ской поэ­зии. Пото­му что лишь она спо­соб­на пере­дать ту запре­дель­ную сте­пень оскорб­лён­но­сти родо­во­го чув­ства, кото­рое пере­пол­ня­ет каж­до­го любя­ще­го Рос­сию чело­ве­ка, и толь­ко ей свой­ствен­но поис­ти­не Богом даро­ван­ное тер­пе­ние, кото­рое для Рос­сии ста­ло почти титуль­ным опре­де­ле­ни­ем. Имен­но жен­щине дано сохра­нить род­ную зем­лю как роди­ну, лишь она, дару­ю­щая жизнь, несёт в сво­ём серд­це оке­ан чувств, кото­рый может гнев­но вос­стать, взбур­лить, но потом – непре­мен­но опять вой­дёт в свои бере­га, в свои глав­ные очер­та­ния.

Муж­ская доля – это меч и ум, плуг и дер­за­ние. Жен­ская доля – хра­нить тра­ди­цию и воз­об­нов­лять жизнь даже на пепе­ли­ще.

Но как ужи­ва­ют­ся в одном твор­че­ском созна­нии, в смя­тён­ном кос­мо­се оди­но­кой пою­щей души и инстинктивно-родовое, и выстраданно-православное, и – инту­и­тив­ная, вне­язы­ко­вая («…звук его пес­ни в душе моло­дой // Остал­ся – без слов, но живой») соб­ствен­ная сопри­част­ность небес­но­му, над­мир­но­му? У Диа­ны Кан есть едва ли не пря­мой ответ на это почти насто­ро­жён­ное вопро­ша­ние.

…на что наде­ешь­ся, звез­да?!.
Страш­нее жиз­ни дара нет!

Подоб­но тво­е­му лучу
отверг­нуть сеть зем­ных орбит
я не могу и не хочу…

Воле­вое при­сут­ствие в страш­ном зем­ном мире гово­рит, преж­де все­го, о неко­ей цели, о зада­че, кото­рую ты при­зван выпол­нить. В пра­во­слав­ной тра­ди­ции чело­век как тако­вой дол­жен преду­го­то­вить свою душу к Цар­ству Небес­но­му. Но душа, смут­но пом­ня­щая о небес­ных селе­ни­ях, об ангель­ской песне, слов­но бы обле­че­на сверх того какими-то ины­ми устрем­ле­ни­я­ми. Но каки­ми?

Наш мир мета­фи­зи­че­ски балан­си­ру­ет на краю гибе­ли, Рос­сия колеб­лет­ся меж­ду жиз­нью и смер­тью. По молит­ве Бого­ро­ди­цы, по молит­вам рус­ских свя­тых и пра­вед­ни­ков Русь жива ещё. Тай­на Удер­жи­ва­ю­ще­го Рос­сию от без­воз­врат­но­го кру­ше­ния не раз­га­ды­ва­ет­ся одно­знач­но, не рас­кры­ва­ет­ся бук­валь­но, в точ­ных и не ёмких чело­ве­че­ских сло­вах. Но, как кажет­ся, рядом с про­ник­но­вен­ной, из серд­ца иду­щей молит­вой живёт рус­ский сто­и­цизм, житей­ская несги­ба­е­мость, воин­ское муже­ство и спо­соб­ность утвер­ждать свет­лое, доб­рое, чистое, вер­ное. Эта спо­соб­ность дана не вся­ко­му, но, конеч­но же, – мно­гим. Она  может счи­тать­ся неис­ко­ре­ни­мым свой­ством души, кото­рая «пра­виль­но постав­ле­на». Сре­ди них, вои­нов серд­ца, есть те, кото­рые необъ­яс­ни­мо чув­ству­ют: жить так нуж­но не толь­ко пото­му, что в тебе дей­ству­ет даро­ван­ное при рож­де­нии Божье пра­ви­ло. Тебя напол­ня­ет небес­ное Пору­че­ние, кото­рое непод­власт­но наше­му «греш­но­му наре­чью», но оче­вид­но пита­ет его и ширит – подоб­но тому, как рус­ская при­ро­да, «колю­чие сне­га степ­но­го меж­ду­ре­чья» напо­я­ют реки вла­гой, а рус­скую пес­ню – бли­зо­стью к небу. Это Пору­че­ние видит­ся как мель­чай­шая часть еди­ной Удер­жи­ва­ю­щей силы, как мета­фи­зи­че­ская роль, кото­рая власт­но ведёт тебя по зем­ным доро­гам, под­креп­ляя твою уве­рен­ность в сло­ве и деле, освет­ляя твою душу, кото­рую пят­на­ет дорож­ная пыль.

Строп­ти­вые отпрыс­ки отчих дерев,
слу­чай­но сле­тев­шие наземь…
На нас лун­ный серп, пожи­ная посев,
напо­рет­ся, слов­но на камень.

Твёр­дость кам­ня – и есть Пору­че­ние. Ост­рый «серп… напо­рет­ся» на неожи­дан­ное, лома­ю­щее гибель­ную остро­ту пре­пят­ствие – тут зна­ко­вая инвер­сия, так как обыч­но напа­ры­ва­ют­ся на скры­тое острое. Это мож­но счесть поэ­ти­че­ским сви­де­тель­ством без­услов­но­го, поми­мо логи­ки при­сут­ствия в смерт­ном зем­ном рас­по­ряд­ке фигур и обсто­я­тельств, нару­ша­ю­щих инер­цию раз­ру­ше­ния и тле­ния.

Одна­ко Пору­че­ние совсем не отме­ня­ет грусть и оди­но­че­ство, не уто­ля­е­мую тос­ку, «чуд­ное том­ле­ние»: «…душа воз­же­ла­ла покоя, // как пти­цы хотят высо­ты». Хри­сто­во моле­ние о Чаше сни­ма­ет наши воз­мож­ные вопро­сы, ибо в нём всё: и смерт­ная тос­ка, и готов­ность испол­нить пред­на­чер­тан­ное.

У Диа­ны Кан есть зна­ме­на­тель­ные стро­ки:

Бог прав­ду видит. Да не ско­ро ска­жет,
Поку­да прав­да не под силу нам.

При­хо­дят на память чехов­ские сло­ва из рас­ска­за «В овра­ге», повест­ву­ю­ще­го, кажет­ся, о самой гуще жиз­ни: «Пти­це поло­же­но не четы­ре кры­ла, а два, пото­му что и на двух лететь спо­соб­но; так и чело­ве­ку поло­же­но знать не всё, а толь­ко поло­ви­ну или чет­верть. Сколь­ко надо ему знать, чтоб про­жить, столь­ко и зна­ет».

И ещё – самое глав­ное: «…как ни вели­ко зло, всё же ночь тиха и пре­крас­на, и всё же в Божьем мире прав­да есть и будет, такая же тихая и пре­крас­ная, и всё на зем­ле толь­ко ждёт, что­бы слить­ся с прав­дой, как лун­ный свет сли­ва­ет­ся с ночью».

Вяче­слав Лютый

2003


Лютый Вяче­слав Дмит­ри­е­вич – выда­ю­щий­ся совре­мен­ный кри­тик, член Сою­за писа­те­лей Рос­сии, заве­ду­ю­щий сек­ци­ей лите­ра­тур­ной кри­ти­ки Прав­ле­ния Сою­за писа­те­лей Рос­сии. Автор книг «Тер­пе­ние зем­ли и воды», «Рус­ский пес­но­пе­вец» и дру­гих, а так­же мно­гих пуб­ли­ка­ций в цен­траль­ных и реги­о­наль­ных изда­ни­ях Рос­сии, а так­же зару­бе­жья. Член ред­кол­ле­гий ряда лите­ра­тур­ных изда­ний Рос­сии – жур­нал «Волга-21 век» (Сара­тов),  «Гости­ный Двор» (Орен­бург), «Аргамак-Татарстан» и др. Заме­сти­тель глав­но­го редак­то­ра жур­на­ла «Подъ­ём» (Воро­неж). Живёт в Воро­не­же.

ПУБЛИКАЦИИ:

Един­ствен­ность
(ста­тья о поэ­зии Мари­ны Цве­та­е­вой)

звез­ды окли­кая
(о кни­ге Диа­ны Кан)

обре­чен­ные на сла­ву
(о кни­ге Д. Кан)

 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.