Черный фарт и каштаны

 АНАСТАСИЯ ЛЫННИК 

соль и солнце

…Мерт­вый штиль. На небе — не облач­ка, тиши­на и зной. Рас­ка­лен­ный песок обжи­га­ет ноги. Даже чай­ки попря­та­лись в укром­ные места. И вдруг, слав­но ниот­ку­да, — порыв вет­ра. Потом вто­рой, тре­тий порыв, при­но­ся­щий тучи, рож­да­ю­щий вол­ны на море. Поры­вы силь­нее и силь­нее, вол­ны выше и выше. Шторм разыг­рал­ся не на шут­ку. Гром, мол­ния, ливень и цуна­ми, все сме­та­ю­щее на сво­ем пути очи­сти­тель­ны­ми пото­ка­ми. Такие ассо­ци­а­ции воз­ник­ли у меня после про­чте­ния кни­ги сти­хо­тво­ре­ний Ана­ста­сии Лын­ник «Чер­ный фарт и каш­тан». Ана­ста­сия — чело­век ода­рен­ный, дана ей свы­ше спо­соб­ность «жечь гла­го­лом», писать вол­шеб­ные сло­ва на «ино­стран­ном язы­ке» поэ­зии, как гово­рил Ари­сто­тель. Каж­дое сти­хо­тво­ре­ние в кни­ге само­быт­ное и живое. Ана­ста­сия — инте­рес­ный автор, она экс­пе­ри­мен­ти­ру­ет с раз­ме­ром, игра­ет со сло­вом и смыс­лом, ищет и нахо­дит свои непо­вто­ри­мые фор­мы. Вот, напри­мер, стро­ки из ее сти­хо­тво­ре­ния «ясе­вер»:

теперь навсе­гда без меня а ночь пово­дырь
ведет тебя в лес и ты толь­ко ему дове­ряй
толь­ко теп­лу зем­ли толь­ко шуму воды
толь­ко огню на кото­ром сам и сго­рай

Зна­ки пре­пи­на­ния отсут­ству­ют, они тут ни к чему, все на уровне инто­на­ции, на вдо­хе и выдо­хе, сло­ва несут­ся в наше созна­ние вол­на­ми, пото­ком. Им несть чис­ла. Вся кни­га — одно бушу­ю­щее море.
XXI век дик­ту­ет поэтам свои пра­ви­ла. Беше­ные рит­мы, стрес­сы, депрес­сии, ско­ро­сти, зашка­ли­ва­ю­щие спи­до­метр жиз­ни. Меня­ет­ся вос­при­я­тие, меня­ет­ся поэ­ти­че­ский язык — услож­ня­ет­ся, ста­но­вит­ся откро­вен­нее, насы­щен­ней эмо­ци­я­ми, буд­то каж­дое сти­хо­тво­ре­ние — послед­нее, и надо успеть ска­зать еще не выска­зан­ное.

пора себя жечь, как неслож­ные бук­вы, как густые листы,
на кото­рых лист, на кото­рых брамс, на кото­рых слом,
тот кото­рый в руке у меня назы­вал­ся кри­вым веслом,
но река его унес­ла — и рекой был, мой милый, ты

Это из сти­хо­тво­ре­ния «обе­щаю». Все сти­хи Ана­ста­сии  — очень лич­ные, про­пу­щен­ные через себя, в каж­дом — части­ца ее души. Это под­ку­па­ет и интри­гу­ет. Я не люб­лю спо­кой­ную, при­гла­жен­ную поэ­зию. Она для меня прес­на, как дистил­ли­ро­ван­ная вода. Мне гораз­до бли­же то, чего так мно­го в сти­хах Насти: соль и солн­це, запах йода и водо­рос­лей, широ­ко рас­пах­ну­тое небо в гла­зах, боль, радость, сча­стье — насто­я­щие и непод­дель­ные. Конеч­но, ей пред­сто­ит еще очень боль­шая рабо­та над сло­вом, поиск новых ярких обра­зов. Но зачин есть и очень впе­чат­ля­ю­щий. «Блуж­да­ю­щая душа вид­на лишь одно­му, — ни чело­ве­ку, ни богу, лишь соб­ствен­но­му отра­же­нию….» Отра­же­ние души Ана­ста­сии Лын­ник — в строч­ках сти­хов, и пусть они будут пре­крас­ны. Поже­ла­ем поэту успе­хов, новых инте­рес­ных нахо­док и Вдох­но­ве­ния.

Вита­лий МОЛЧАНОВ,
член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей.

обещаю

стра­да­ние дела­ет пре­крас­ным лицо мое,
стра­да­ние, как стра­да, — пора жать,
пора печь хлеб стра­да­нья, соль для него на щеках,
хлеб луч­ше рука­ми, ему не нуж­но ножа.
пора себя жечь, как неслож­ные бук­вы, как густые листы,
на кото­рых лист, на кото­рых брамс, на кото­рых слом,
тот, кото­рый в руке у меня назы­вал­ся кри­вым веслом,
но река его унес­ла – и рекой был, мой милый, ты.
бес­пе­чаль­но нача­ло, нет, нет, не быва­ет тако­го,
как печаль­но нача­ло, как совсем оди­но­ко и дико,
и так холод­но здесь, и так жар­ко под взгля­дом иова,
и режет ладо­ни ниточ­ка эври­ди­ки­на.
золо­той чело­век, пре­кра­ти гово­рить про жизнь,
это толь­ко поле, над кото­рым под­сол­нух желт,
поэто­му пре­спо­кой­но в него ложись,
в его оду­ван­чи­ки сча­стья, в гро­зу – тебя не возь­мет ружье,
я тебе обе­щаю: не будет с тобой беды,
я тебе обе­щаю, что каж­дый день будет свет,
что это пре­крас­ное солн­це, ухо­дя за ска­терть воды,
вер­нет­ся, и тебя не оста­вит, нет.
я тебе обе­щаю, что я не уйду совсем,
что оста­нусь тебе, даже боль­ше – в тебе мне жить,
что так ско­ро в рыжей моей косе
василь­ки будут цвесть – ко мне, как все­гда, неж­ны.
бес­по­кой­ный, пря­ный, рас­пах­ну­тый, новый день,
я в нем верю, я, нако­нец, посмот­ре­ла ввысь –
я ска­за­ла: ветер, послу­шай, не знаю, где
зав­тра будем, но коль раз­ми­нем­ся, про­шу: вер­нись.

из табакерки

ну так дай мне новых слов, ведь и повод уже есть.
я хочу пой­ти на мост, толь­ко там я в пол­ный рост.
все раз­ру­шить доб­рым сло­вом, все спа­сти валь­том кре­сто­вым,
и себя, не зная даже,
мож­но запа­лить на кра­же
серд­ца, серд­це, будь на стре­ме,
тебя катят в око­ё­ме
блюд­ца север­ных морей,
блюд­ца невоз­врат­ных дней.

где ты будешь, что ты ска­жешь,
ты за что меня нака­жешь,
ведь я ста­ну под окном,
пред­став­ляя себя дном,
небо – крыш­кой,
воз­дух – лиш­ним.

(строч­ку не про­дать в лом­бард,
строч­ка – бисер,
строч­ке про­сто – све­тел, свят,
ночью – брысь ей.
я хочу спать,
пре­свя­тая мать.

строч­ку не обвить вокруг шеи,
она не жем­чуг,
поэто­му теперь
я нем, чур).

ну так дай мне новых сил, что­бы даль­ше делать дело,
то, кото­рое любовь, то, кото­рое сго­ре­ло,
то, кото­рое горит весь октябрь лист­вой кле­но­вой,
то, в кото­ром трын-трава вырас­та­ет не соле­ной,
так куда ухо­дят сле­зы, где зем­ля их, где их листья,
не реви, не плачь, пожа­луй­ста,
выспись.

ну так рас­ска­жи про сча­стье, про бет­хо­ве­на, про мусю,
и кого теперь ты любишь, и в кого ты поскольз­нул­ся,
неуже­ли это эта, этот черт из таба­кер­ки,
эта дура, этот лютик,
я уже почти молю тебя,
ну ска­жи, так это – эта?
не дожить тебе до лета.

гово­ри, иеру­са­лим, гово­ри, я в нем, ты с ним,
гово­ри, ведь элвис жив,
невоз­мож­ный, необъ­ят­ный,
шеп­чет мне:
да ты! а я-то.…

гово­ри, зем­ля свя­тая, что дев­чон­ка непро­стая,
что дев­чон­ка кли­чет стра­ны, что дев­чон­ка лечит раны,
что дев­чон­ка, точ­но рыцарь, и сама себе сто­ли­ца,
что любить ее – моро­ка,
что дев­чон­ка – от про­ро­ка.

так замкни меня на этом, на послед­нем этом сло­ве,
я ска­за­ла выше листьев, да про­стит меня мари­на,
мне теперь не спать спо­кой­но, это все твоя пери­на –
там горо­ши­на
под­бро­ше­на.

горошина-печаль, горошина-свет,
будем навсе­гда вме­сте,
не вме­сте теперь нас
нет.

нюшка

От меня оста­лось лицо, как оста­лось блюд­це в саду,
От меня оста­лось лицо, чтоб опять накли­кать беду,
И белее белил лицо, и мете­ли белее оно,
И мете­лью оно, и садом зане­се­но.
Так зачем гово­рить: «Люб­лю, я теперь Вас совсем не люб­лю»?
Так зачем гово­рить «зачем»?
Это связ­ка боль­ных клю­чей,
Это ими зве­неть Бет­хо­ве­на:
Оме­но, ами­но, оми­но.

Как отре­за­ла эти рюши, так и ста­ло мне пла­тье враз,
А то эти вола­ны и кру­же­ва волок­ли за собою грязь,
А без них поле­те­ла кукуш­кой, рыжею побря­куш­кой,
Нюш­кой.

Но я блюд­це роняю, как роня­ют Андре­ев­ский флаг
Этим веч­ным пьян­ством – пой­ди во двор да спро­си –
У одной бутыл­ки все­гдаш­ний на все сто­як,
Весе­лый сто­як, как у елей моей Руси,
Я роняю лицо, как роня­ет деви­ца таз, –
Неожи­дан­но вышел милый из закут­ка
И схва­тил за зад­ни­цу – он охоч до про­каз,
Но не зна­ет, как тяже­ла такая рука.

Я роняю лицо Вам в руки, чтоб Вы мог­ли
При­ни­мать его, как микс­ту­ру от всех надежд,
И Вам в руки будут сле­зы горь­ки мои,
И любой напи­ток дру­гой навсе­гда не свеж.

Я роняю лицо не в шубу, а в ту метель,
Что сего­дня, вто­ро­го мар­та, в моем окне,
У меня нет шубы, шубы быва­ют те,
Что вырас­та­ли на мами­ном моло­ке.

Я роняю лицо в свой буду­щий пере­плет,
Как в Пуш­ки­на пулю роня­ет заез­жий фран­цуз,
Я роняю лицо, я его не вышлю впе­ред
Вме­сто души, лицо – мой бес­смыс­лен­ный туз,

И я Вам заве­щаю не этих кра­сот печаль,
А горь­кую прав­ду моих непод­куп­ных слов,
Что­бы было мне в сле­ду­ю­щей жиз­ни с чего начать,
Как с куби­ка дет­ско­го начи­нал Пикассо*.
_________
Пикассо – испа­нец по наци­о­наль­но­сти, стал при­знан­ным худож­ни­ком во Фран­ции. По этой при­чине его под­лин­ное имя Руис-и-Пикассо (с уда­ре­ни­ем на «а») изме­ни­лось на Паб­ло Пикассо (уда­ре­ние на «о»).

ученье-свет

И такая Одесса-мама до это­го сни­лась,
И такие каш­та­ны волю себе дава­ли,
Что я перед све­том белым за белое изви­ни­лась
И за тех молод­цов, кото­рые свет про­да­ва­ли.
Из-за Буяна-острова пишут пись­ма.
Хочешь к нам тре­тьим лиш­ним? Ты будешь гостем,
Ты будешь чужой отныне, вове­ки и прис­но,
Совсем не похо­жая гово­ром, взгля­дом и ростом.
И будет тебе маяк, и царев­на про­стая,
Она тебе кинет пухо­вое оде­я­ло
И будет еще на чае горя­чем наста­и­вать,
Но ждать тво­е­го отъ­ез­да, как облако-рая.

* * *
дого­няй меня

не спра­ши­вай себя, зачем, иди, иди, иди домой,
посмот­ри, ты ходишь за мной с какой дур­ной голо­вой.

не дого­нишь меня

Не зови­те в дом ночь, не зови­те в дом дам
С пико­вым серд­цем, с серд­цем, в кото­ром штык,
Не зови­те домой котов, не зови­те домой беду,
Не зови­те домой гуля­щую ерун­ду,
Не зови­те в дом нож, не зови­те домой страсть,
Не зови­те в дом того, кто может ваш дом украсть,
Не накличь­те себе вой­ну,
Не гово­ри­те: «НУ!»
Ну же, ответь, я люб­лю лишь тебя одну.

Не дого­няй меня,
Пото­му что ты можешь догнать.

неверный малыш, кыш

Так и буду, бес­по­доб­ная, на каж­дый твой дзын
Вздра­ги­вать, как от уда­ра гро­зы
В тон­кую про­во­ло­ку, в нача­ло того хреб­та,
На кото­рый наде­та разум­ная моя кук­ла, сара­фан­ная лими­та.
Пат­ри­кев­на, про­щаль­ный коло­кол густо бьет,
И под гул его соби­ра­ет­ся иди­от,
Чтоб отме­тить день ухо­да в загроб­ный бес­печ­ный мир,
На пути в кото­рый толь­ко этот домаш­ний трак­тир.
Так нароч­но я, что ли, дура? Не дура ты, дура, спи,
Ты одна на све­те, кото­рую бог испил,
Досто­вер­ная ощупь – это моя рука,
Моя пер­вая лошадь – белые обла­ка.
Досто­по­чти­мый кесарь, что ж ты не кеса­ришь?
Это ж какой из меня полу­чил­ся невер­ный малыш!
Можешь про­стить мне это, но не про­щай мой рот,
Кото­рый себе вме­сто хле­ба одно и то же жует.
Были же бабы русы, как они в избу шли!
А потом им за это Некра­сов меда­ли в учеб­ник шил,
Но мой лич­ный подвиг, мой непод­куп­ный туз, –
Что в горя­щие избы я за сла­вой не рвусь.
Мне рас­ска­зать все­му све­ту про­ще, шеп­нув тебе,
Когда ты не слы­шишь (лежать, шеп­тать тем­но­те),
Что я день один от дру­го­го не отли­чаю совсем, –
Это будет толь­ко тебе, пото­му это будет всем.
Мне кажет­ся, не быва­ет таких людей,
Для кото­рых дом ниче­го не зна­чит и ночь про­ста.
Из все­го, что я гово­рю, до тебя доле­тит лишь «эй!»,
Когда ты уже собе­решь­ся прыг­нуть с моста.

марфа

Я про­ще­нья про­сить не мастер, я на про­мы­сел божий пад­ка,
Пото­му коле­со еще едет и жива золо­тая лошад­ка,
Пото­му я ремес­лен­ник гли­ны и про­чей земель­ной тяж­бы
И  знать не хочу, что будет со мной одна­жды.
И тре­пе­щут куда-то кле­ны, и зами­ра­ют ивы,
Со сто­ро­ны несчаст­ны и невоз­мож­но кра­си­вы,
И тот, кто на самом деле любит хро­мую Мар­фу,
Тот в раз­лу­ке дер­га­ет стру­ны мно­го­стра­даль­ной арфы.
Гово­рит, живи с кем хочешь, дева пле­сти и херить,
Я тебя так дав­но люб­лю, что сам устал в это верить,
И сидит он там, оди­но­кий маль­чик бро­дя­жий,
Хотя дом и в пол сара­фан дав­но у него нала­жен.
Зару­бать себе на носу – совсем ника­кая помощь,
Этот опыт зем­ной меня пре­вра­ща­ет в овощ,
То есть толь­ко и надо, что поле­жать на солн­це,
А любовь – это то, что в  деся­ти­ти­лет­нем поце,
Бес­по­лез­но себя дурить – я ока­за­лась в жиз­ни,
Здесь ябло­ко Евы для каж­дой поэт­ки вызре­ет,
Я кру­чу и вер­чу, полу­ча­ет­ся хилый митинг
По про­сто­му пово­ду – как же отсю­да вый­ти?
Может, где пре­крас­ней есть ввер­ху голу­бое,
Но зна­ешь, когда тебя нет, и оно будет ника­кое.
Вот лиз­нуть бы верх язы­ком, может, это молоч­ная смесь,
Может, то, что зовет­ся обла­ком, у гру­дью кор­мя­щих есть.

Пом­нишь, ты гово­рил: мы с тобой рас­пре­крас­ные дети,
Нас ждут чудес­ные стра­ны – так что же за стра­ны ЭТИ?
В них на рубль мне надеж­ды, в них я – оди­но­кая Бел­ка,
Кото­рая в кос­мо­се лает: спа­си, спа­си меня, Стрел­ка.

литература по Пушкину

Пото­му что тебя нет, пото­му что ты был да сплыл,
Пото­му что твои сло­ва – это пустой звук,
А такой звук поки­нуть слож­нее, чем дом, на кото­рый копил
Десять тысяч лет – все на хле­бе да на воде.
Я теперь рас­ска­за­ла бы это сво­ей беде,
Но беда меня слы­шать не слы­шит и не дает рук.

Пото­му что со сто­ро­ны все­гда про­ще: совет да любовь,
И цело­вать­ся, пока насчи­та­ют сорок,
Потом ходить с выме­нем луч­шей из дой­ных коров
И про­дол­жить тебя в объ­я­ти­ях аку­ше­ра,
Усесть­ся на пен­сию под оча­ро­ва­нье тор­ше­ра
И сох­нуть, ста­щив Набо­ко­ва со всех полок.

Ах, Лоли­та, мразь розо­вая, как же тебе идет
Это лет­нее пла­тье, это сда­юсь без боя,
Ты не зна­ешь, что там, дале­ко, ты будешь кле­ить обои,
Что­бы мас­ки­ро­вать себя, ты даже родишь дитё, -
Это будет попыт­ка. При­став­ку не уби­рать.

Ну так дай мне ответ, про­чи­тав и то сё, и бук­варь,
Поче­му то, что было жиз­нью, теперь зауряд­ный зво­нок
Из дру­го­го горо­да? Ведь меня хоть сей­час при­парь
Этим «я так ску­чаю» (это что­бы не уво­лок
Мое серд­це никто), я про­сто наде­ну кепарь,

Сдви­ну его на пра­вый глаз, типа Есе­нин по Брод­ско­му,
Помеч­таю, что эх бы я роди­лась мужи­ком – точ­но бы ста­ла боц­ма­ном.
Да пото­му что куд­ри, даль­ше нач­ну лите­ра­ту­ру по Пуш­ки­ну:
Выпьем с горя, подруж­ка, где моя круж­ка?

всего шире

Будет тихо, и тихо. И дом не най­дут,
И оста­вят (что были) в две­рях мне ни пуха.
Этот шарик не может быть веч­но надут,
И куда мы идем, сек­рет даже для Пуха.
Хотя мяг­кий мед­ведь мой не спит без кон­ца,
Но глаз четок и ясен, и он неру­шим,
И меня, как я есть, будет он отри­цать,
Хотя нас раз­де­ля­ет посмерт­ный аршин.
Этот розо­вый город и бан­ты маль­вин –
Это все как со сва­дьбы – я гость, мне четы­ре,
Мама, папа. Отдель­но рос­сий, укра­ин –
Нет тако­го. Зем­ля есть. Зем­ля все­го шире.
Лето есть. Есть у деда такое же лето.
Хотя дед в Казах­стане, три дня жар­кий поезд.
И меня кор­мит ветер, никак не кот­ле­та,
«Сквоз­няк,  лезешь в окно!» — всё, поте­ря­на совесть.
Мама! Папа! Там лоша­ди и месяц август,
Это раз­ве гра­ни­цы? Нет, это бумаж­ки,
Для того, что­бы дядень­ке в фор­ме был гра­дус,
Пере­сы­тые дети и жени­ны ляж­ки.
Ниче­го, ниче­го, там соба­ка Вега,
Широ­та, дол­го­та – это все мой гло­бус,
Для того, чтоб его пови­дать, лишь с раз­бе­га
Зале­теть нуж­но в яркий и доб­рый авто­бус.
И мне кажет­ся это доста­точ­ным делом,
Ведь делить эту зем­лю – смеш­ное заня­тье,
Если ляжешь в нее сво­им бар­хат­ным телом,
Если ей ты пода­ришь послед­нее пла­тье.
Будет тихо, и тихо. И дом не най­дут.
Пото­му что его ни про­дать, ни купить.
Каж­дый раз в небе звезд­ный пыла­ет салют,
И дере­вья хотят лишь со мной гово­рить.

единым

и я была когда-то тебе хле­бом,
и ты брал в руки то, что отро­дясь
не зна­ло рук и спе­ло в это небо,
и хлеб, и руки – это наша связь.
куда я, бог? – я спра­ши­ваю зем­лю, -
когда ты, бог, отдашь теп­ло руки?
меня намо­ло­тил свя­той Еме­ля,
меня едят про­стые рыба­ки.
я не рас­таю, я не белый сахар,
все, что одна­жды было во мне (мякоть), -
все это ты. мой пре­ве­ли­кий пахарь
сна­ча­ла дал мне уме­реть, потом запла­кать.
и воз­дух черств стал – всё моя мука,
она уже оси­ли­ла раз­лу­ку
с зем­лей, кото­рая есть те же обла­ка,
но до сих пор ждет толь­ко твою руку.

надо же

да и как ты рас­ки­нешь руки, если не в крест, если не в ширь этих воло­стей?
у тебя, пти­ца пев­чая, иудей­ская пыль на хво­сте,
и зем­ля эта нев­по­пад, но все­гда гото­вая взять,
но она для тебя – это шар, на кото­ром не усто­ять.
то есть не чер­но­зем, а сквоз­ня­ки в тебе,
и дудят в тебя вет­ры, чуде­са в тебе, как в тру­бе,
то есть если дышишь, ты сама по себе – до ре ми,
плюс – свя­тым воз­ду­хом мож­но тебя кор­мить.

*
как мы смот­рим в любовь, мы не смот­рим в любовь – это мы,
зажи­ва­ет все, если пере­ки­сью про­мыл,
дожи­ва­ет все в том углу, из кото­ро­го роди­лось,
и рас­тет по ком­на­те в кривь дур­ную и вкось.

*
что же, если я девоч­ка? я маль­чик, я собач­ка, я дерев­це.
что же, если я девоч­ка? мне самой в это даже не верит­ся.
я люб­лю его, у каж­дой девоч­ки есть он,
я люб­лю ее, у каж­дой девоч­ки есть она.
когда мари­на цэ заво­ди­ла с воло­дей пате­фон,
она не пом­ни­ла, поче­му ири­на при­вя­за­на в тем­ной ком­на­те к сту­лу, и какая это стра­на.
а толь­ко потом уже начи­на­лось: дон, дым,
ну и, круг замы­кая, сно­ва по моло­дым.

*
стих – доб­рый дру­жок – раз­ре­ша­ет ска­зать «про­сти»,
так про­сти меня, если ты можешь, как тут не мочь,
если он нас на этой люб­ви столь­ко лет постИт,
про­сти меня в свою
ново­год­нюю
чер­ную
ночь.

рыба летучая

то, что зна­ет сеть, не зна­ет рыба лету­чая,
ника­кой тебе вдруг нево­ли, забудь об этом,
стран­но, но вода быст­ро­му лёту учит,
стран­но, но вода в оке­ане – веч­ное лето.
и если с палу­бы, то есть по-божьи свер­ху,
это так похо­же на стре­ко­зьи повад­ки,
как буд­то она оке­ан отме­ря­ет в род­ную реку:
впе­ред девять тысяч их плюс дождь (неболь­шие осад­ки).

*
и толь­ко впе­ред, управ­лять собой мож­но впе­ред,
назад – нет такой при­ро­ды в ее плав­ни­ках,
назад ей совсем не горит, назад чешуя не идет,
впе­ред мож­но слы­шать ветер, впе­ред ты в его руках.
и оке­ан сам смот­рит на эту бле­стя­щую птич­ку,
как на чуд­нОе серд­це свое – когда она прыг-да-скок,
ему хочет­ся весь тот дождь, кото­рый пой­мал с полич­ным,
вме­стить в сици­лий­ский ост­ров – неда­ром осен­ний сапог.

*
как все­гда есть «но», это «но» вырас­та­ет в ночь,
и люди на лод­ках зажи­га­ют свет фона­рей,
и нет бы от них ей уно­сить­ся прочь –
нет, она верит, она верит в этих людей.
их свет необъ­яс­ни­мо ее вле­чет,
ей кажет­ся, это эль­фы, и берег их – это рай,
она, сочи­нив это, плыть к ним так быст­ро нач­нет,
что потом ее в ящик пласт­мас­со­вый целую ночь соби­рай.

*
но это она сама, а не сет­ка, не крюк,
так ей хочет­ся, ее воля и здесь воль­на,
и если в поле­те ей не уда­вал­ся круг,
то за это одно и люби­ла ее вол­на.
кру­го­во­рот обы­чен, и толь­ко она одна
про­дол­жа­ла верить, что пря­мая – самый корот­кий путь,
что она уви­дит лету­чие горо­да,
в кото­рых рыбе поз­во­ле­но уто­нуть.

чик

видишь, ста­ло намно­го луч­ше после пятой.
очень теп­лый декабрь, и нет болез­ням. серьез­но.
может быть, мне при­дет­ся в боль­нич­ную лечь пала­ту
лишь для того, чтоб родить и счаст­ли­вые лить сле­зы.
пото­му что я пла­чу. быва­ет, ико­ны пла­чут.
пото­му что я пла­чу. не часто. ико­ны кор­мят.
не смот­рю аль­ма­до­ва­ра, а про дель­фин­чи­ков пере­да­чи,
и рот занят сти­ха­ми, а не слад­ким поп­кор­ном.
эти все живот­ные зна­ют меня. я их знаю.
они доб­рые, теп­лые, на стрем по-разному уши.
я люби­ла кор­мить за деди­ным ста­рым сара­ем
кро­ли­ков. и не зна­ла тогда, что их люди куша­ют.

* * *
гово­ри­ла со мной. что толь­ко не наго­во­ри­ла.
сна­ча­ла саня, саня. поедем в боло­та. будем люби­мы­ми.
потом на рабо­те под два мет­ра ростом, зеле­ный глаз, пари­ла,
а он толь­ко и мог, что зеле­ным гла­зом пиф-паф, выстре­ли­вать из кара­би­на.
гово­ри­ла с тобой. что толь­ко не наска­зы­ва­ла.
ой-ёй. люби­мое пиа­ни­но.
вспо­ми­на­ла, как ста­ви­ла розу в вазу,
а потом ногу в чер­ный чулок сан­пел­ле­гри­но.
ночь перед рож­де­ством – вол­шеб­ная:
может, пото­му что у тебя рож­де­нье, может, у бого­ва сына.
коров­ки­на трав­ка внут­ри целеб­ная,
даже если она – дыр­ка от сыра.

* * *
как уми­ра­ют киты? про­сто оста­но­вил­ся?
а потом медленно-медленно на самое дно.
вот так же, когда на всю жизнь влю­бил­ся,
а потом не видишь одно­го – того.
так и пада­ешь, тяже­лый, бле­стя­щий,
можешь падать лет трид­цать,
летишь вниз всей сво­ей любо­вью насто­я­щей,
не пере­ста­ешь кру­жить­ся.

* * *
видишь, ста­ло намно­го луч­ше после пятой.
хоро­шо, что все поза­ди.
и теперь толь­ко  понят­но,
во сколь­ко лет может рас­тя­нуть­ся это:
«встань и иди».

Сансергеич, амор

вот что дела­ет с девоч­ка­ми,
кото­рые вза­хлеб пуш­ки­на, татья­ну лари­ну,
кото­рые пер­вые весен­ние листоч­ки и веточ­ки
с ней в чай­ни­чек серд­ца зава­ри­ва­ли.

*
я это пишу, пото­му что тебе не надо.
я живу вдох­но­вен­но, если тебе не надо:
фио­ле­то­вая вей-вей под­ни­ма­ет­ся из тра­вы,
оди­но­кая в мыс­лях сво­ей золо­той голо­вы.
ниче­го, что тебе не надо, быва­ет и хуже:
быва­ет вой­на в теле­ви­зо­ре, пада­ют листья,
быва­ет, не спит­ся, а утром не сде­лать ни шага, –
тело не верит, но есть под­твер­жде­ние в шра­мах.
быва­ет, что вре­мя не может пре­рвать эту грусть,
и вот гон­ча­ро­ва в зер­ка­ле наизусть,
и он, согре­вая снег, дер­жит в руке писто­лет,
он зна­ет, куда стре­ля­ет: даль­ше двух тысяч лет
сво­им:
«когда б надеж­ду я име­ла хоть ред­ко…»
поче­му там была татья­на?
это моя бесед­ка.

снег

спа­си­бо, что ты наконец-то при­шел, снег –
с тобой так лег­ко забыть, тебя так лег­ко задеть,
меня так лег­ко купить, если с утра успеть,
гля­дя в окно, крик­нуть мне в спаль­ню: «пошел снег!»
спа­си­бо, что ты про­ща­ешь опять все.
спа­си­бо, что пах­нешь дет­ским моим сном,
спа­си­бо, что у меня есть дом и этот дом зане­сен,
спа­си­бо, что ты опять за моим окном.
вер­ность твоя – это такой покой.
как ране­ная сижу: тель­няш­ка, а ноги – в плед.
и то, что я оста­юсь навсе­гда с тобой,
это­му объ­яс­не­ния, в общем, нет.
я дол­го пом­ни­ла море и сол­неч­ный круг,
пусть все­гда будем я и мама (и будет так),
но юг сорвал­ся с моих оди­но­ких рук,
и теперь я живу в стране, где один гознак:
летя­щий с неба хло­пья­ми белый снег,
скор­бя­щий и дыша­щий – страш­но в него сапог,
и когда он идет, тяже­ло из окна разо­брать – где чело­век,
а где бог.

не чайкам хлеба

может быть, море пом­нит меня, может быть, ветер слы­шит,
может, он даже что-то шеп­нет вдо­гон­ку.
что­бы ты от меня не зады­хал­ся, мой милый гри­ша,
я уеду есть с пены вол­ны мор­скую зелен­ку.
может быть, море пом­нит и дет­ство, и бед­ство,
я не чай­кам хле­ба, но бог про­стит мою свет­лость –
я нико­гда не хоте­ла для моря раз­деть­ся,
я хоте­ла ему паль­то и ремень в наслед­ство.
и оно меня нико­гда не дого­нит, гри­ша,
я как тень, я как ствол без пра­ва на пер­вые листья,
я кон­чи­ком паль­ца дав­лю свое серд­це, как виш­ню,
и на камне пишу ука­за­тель­ной этой кистью.
я худож­ник, гри­ша, но я поза­бы­ла крас­ки
и ушла в боло­то, в кото­рой камыш спа­се­ньем,
но теперь я вер­ну­лась бро­дя­щей в твой нутр заквас­кой,
настой­кой цве­точ­ков на зана­вес­ке кисей­ной.
и когда ты лев­ша и течешь вдруг рекою синей,
я тро­гаю твои вены в атла­се ста­ром
и гово­рю за тебя: тебе, море, боль­шое спа­си­бо,
в нояб­ре я при­еду.
у меня будет мелочь в паль­то,
что­бы мне не каза­лось, что даром.

ясевер

теперь навсе­гда без меня а ночь пово­дырь
ведет тебя в лес и ты толь­ко ему дове­ряй
толь­ко теп­лу зем­ли толь­ко шуму воды
толь­ко огню на кото­ром сам и сго­рай
ком­пас – это тон­кий намек на юг
помни что толь­ко север может тебя спа­сти
он с рас­сто­я­ния вытя­ну­тых рук
замерз­нет тебя но ты это ему про­сти
север точ­но зна­ет куда же тебе идти
и его мед­ве­ди­ца луч­ше чем твой фонарь
она откли­ка­ет­ся толь­ко на стук в гру­ди
на пожар внут­ри на эту боль­ную гарь
я тебе не иду вослед но я знаю шаг
я тебе не про­щаю всё но печаль свет­ла
тебе нечем дышать это про­сто болот­ный шлак
тебе хочет­ся пить но это вода не та
и я знать не хочу чем закон­чит­ся твой поход
я тебя умер­ла так оре­ву­ар любовь моя жизнь мой друг
помни толь­ко на север впе­ред впе­ред впе­ред
помни толь­ко не юг помни толь­ко не юг не юг

с набережных меня впусти

мне до тво­их купо­лов – гос­по­ди!
мне до тво­их купо­лов столь­ко снов, что туман не в моей гор­сти,
мне до тво­их купо­лов веч­ный прощай-прости,
веч­ный туман не в гор­сти у про­пас
ти

мне до тво­их мете­лей – мать чест­на!
мне до тво­их мете­лей столь­ко, что без вале­нок путь далек,
мне до тво­их мете­лей сжи­мать всю себя в комок,
мне до тво­их мете­лей еще вес
на

мне до себя – мне не вид­но кон­ца пути.
где была я – не знаю. там была, где туман в гор­сти.
не спра­ши­вай, где была. не смог­ли там меня нести.
не спра­ши­вай. я сама для себя пла­стид.

мне до себя – толь­ко ты. вот мой белый флаг.
я раз­жи­маю свой веч­ный раз­би­тый кулак.
я чув­ствую, как ты пах­нешь. туман в гор­сти
у набе­реж­ных, с кото­рых меня впу­сти.

обута

хочет­ся про­стых слов от себя – девоч­ки­ных,
пере­стать бы кус­ком серд­ца чув­ство­вать себя Мале­ви­чем,
пере­стать бы ухо­дить в мир иной за белой косой, как Венич­ка,
и бухать, и пла­кать совсем уж мелоч­но.
хочет­ся от себя рыбы иису­со­вой,
а вино, наобо­рот, в воду,
его кровь дав­но течет во мне уксу­сом,
и ноги болят на пого­ду.
хочет­ся лас­ко­вых слов от себя – не кри­ков о помо­щи,
все рав­но я их ору себе вовнутрь,
все рав­но меня пена моя изнут­ри поло­щет,
все рав­но каж­дый сам в себя обут.
шнур­ки меня в строй: не шара­хай­ся в сте­ны,
иди пря­мо по тро­туа­ру,
а я такой милый блед­ный нев­ра­сте­ник,
пря­мо лаван­доч­ка по рота­ру.
хочет­ся от себя про­стых слов – люб­лю, мон ами, мол, обо­жаю,
мол, мне без тебя ни ест­ся, ни спит­ся,
но что я тебя встре­чаю, что про­во­жаю –
ты дав­но мне уже не мере­щишь­ся прин­цем.

ли. мон

зна­ешь, там полу­ча­лось ни да, ни нет.
как толь­ко при­но­си­ли белый фар­фор, зер­на кофей­ные пере­би­ва­ли запах духов ее,
таким обра­зом я отвле­кал­ся и пере­ста­вал гово­рить о том, что ноги б ее в балет
и что люб­лю. но лицо за стол­би­ком кипят­ка ртом повто­ря­ло: вра­нье.

и тут, пони­ма­ешь ли, не поспо­рить,
если даже пода­рить ей все, что обыч­но бабам,
она отка­зы­ва­ет­ся от все­го, что может сто­ить,
а то, что бес­цен­но, – это она сама. как бы
замкну­тый круг. не пода­рить про­стран­ству кис­ло­род.
полу­ча­ешь­ся князь мыш­кин, потом­ствен­ный иди­от.

зна­ешь, там полу­ча­лось, что вро­де бы кто-то есть:
я запре­тить ей не мог, пото­му что даша/наташа.
в общем, через семь лет оста­ва­лось с ней толь­ко есть
лимон­ный пирог и смот­реть ей в гла­за, что­бы было сла­ще.

очень мне тогда хоте­лось, чтоб она нача­ла орать,
толь­ко не вот так, как она: рас­се­ян­но и по-дружески.
во мне от спо­кой­ствия это­го ста­ло вдруг все заки­пать
внут­ри: что-то тягу­чее, муже­ское.

мне захо­те­лось на минут­ку, все­го на минут­ку ее убить,
чтоб она уже не из две­ри и не нале­во.
а я бы потом до самой смер­ти пить, и пить, и пить.
и да здрав­ству­ет
мерт­вая
коро­ле­ва.

лепка. кусок

из окна это­го, может быть, и не сбу­дусь я.
какие запа­хи, как жизнь по-особенному пах­нет.
в свои соб­ствен­ные кра­дусь края,
в кро­ва­вые лос­ку­ты сама себя трах­ну.
иду с поля боя, руку в руке несу,
повяз­ку с глаз на лоб натя­ги­ваю,
сры­ваю крест с шеи сто­лет­не­му Керен­ско­му –
тише! это Я гово­рю или не раз­го­ва­ри­ваю?
и Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Эм, став в про­еме,
бас свой в винил окра­ши­ва­ет,
и я в ответ ему: стре­м­но мне,
а он, доро­гой, и не спра­ши­ва­ет,
он еще пом­нит тот день, когда, вер­нув­шись домой,
услы­шал за две­рью поскри­пы­ва­нье,
столь­ко лет про­шло, а он не живой –
не со спус­ка кур­ка, а с ее там всхли­пы­ва­ний.

к2

хожу мимо сосен, хожу мимо ясель,
хожу в пере­нос­ном, хожу восво­я­си,
хожу, как Чапа­ев, – по дну мерт­вый рыцарь,
хожу, как ты в север­ной ходишь сто­ли­це,
хожу к тебе пря­мо, хожу к тебе боком,
за солью хожу и хожу нена­ро­ком.
и снит­ся тебе, что ты едешь в восточ­ном
ко мне. ты ведь едешь ко мне. это точ­но.
и поле, и поле, и поле, и поле,
и дума­ешь ты, что я в поле за полем,
и дума­ешь ты: я за лесом и горем,
за болью и голью, за кро­ной и раной,
и хочет­ся дер­нуть за руч­ку стоп-крана,
не выдер­жать это­го сту­ка и чуха
купей­ной жары поез­да­то­го брю­ха,
быст­рее нога­ми, быст­рее на перьях,
на Гер­ди­ных в помощь ей дан­ных оле­нях,
быст­рее всех рельс и быст­рей, чем стол­бы все,
быст­рее, чем Вол­га твоя б тебя вынес­ла,
за это вот вре­мя – уже не дого­нишь,
и я нос по вет­ру, как гон­чая Лол­ла,
вся в нюхе и слу­хе, и с раз­ни­цей той лишь,
что лапы мои не каса­ют­ся пола.

*
буду сто­ять на пер­роне лапоч­кой,
буду тря­стись, в руках тюль­пан­чи­ки,
я тебя люб­лю, как нико­гда нико­го не люби­ла,
ни при чем маль­чи­ки.

леониду губанову

я тебя, леня, не при­тя­ну за рукав,
на сто­ле тыща звезд, и зака­зан мне тот же путь,
на сто­ле моем гоби, и если я накло­нюсь,
ты в пустыне уви­дишь бар­ха­ны: я дев­ка, и то моя грудь.

на сто­ле чер­ный фарт, на сто­ле дого­ра­ет каш­тан,
он был спи­лен нещад­но, чтоб толь­ко под локоть дер­жать,
до сих пор в нем пила, он себя даже сам рас­ша­тал,
что­бы крик­нуть: я жив! эй! ты можешь мне руку пожать,

толь­ко нет этих рук, толь­ко смерть, но ты рвешь гар­монь
серд­ца смач­но­го, рас­ку­ла­чен­но­го в люб­ви,
через каш­тан воз­вра­ща­ешь­ся ты домой,
хочешь – оставь его, хочешь, с гвоз­дей сорви,

я не могу вер­нуть тебе руки, на родине, глядь, вес­на,
она без тебя, как неве­ста, от кото­рой сбе­жал жених,
она так часто ревет, так часто дожди мне льет,
что я зады­ха­юсь, что я уто­паю в них.

полу­ча­ет­ся вот такая угрюм-река,
полу­ча­ет­ся, что мне боком выла­зит сказ,
если все­гда трид­цать семь, они не нашли дура­ка,
зна­чит, до смер­ти ты уми­рал не раз.

на сто­ле тыща звезд, на сто­ле оди­но­ко цве­там,
и они гла­зе­ют в окно – до зем­ли, где их отчий дом,
три эта­жа, и хозяй­ка совсем не та –
она дума­ет про их дом и про то, что будет потом.


Ана­ста­сия Вале­рьев­на Лын­ник роди­лась 4 авгу­ста 1985 года в Актю­бин­ске, 12 лет про­ве­ла на море под Одес­сой. С 1997 года жила в Орске, в 2002 году посту­пи­ла на факуль­тет жур­на­ли­сти­ки Орен­бург­ско­го госу­ни­вер­си­те­та. Ее сти­хи и про­за пуб­ли­ко­ва­лись в аль­ма­на­хе «Баш­ня», в газе­тах «Моло­дое поко­ле­ние», «Орен­бург­ский уни­вер­си­тет», на сай­те Стихи.ру. Побе­ди­ла в област­ном лите­ра­тур­ном кон­кур­се «Орен­бург­ский край – XXI век» 2009 года и полу­чи­ла пра­во издать эту кни­гу.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *