Сатира и юмор в оренбургской периодике

 Елена тарасенко 

Сатира и юмор конца XIX — начала XX века

НА РУБЕЖЕ XIX-XX веков в Рос­сии скла­ды­ва­ет­ся показатель­ное про­ти­во­ре­чие: чем тревож­ней, горест­ней и сум­бур­ней ста­новится миро­вос­при­я­тие интел­лигенции, тем боль­ше воз­ни­ка­ет юмо­ри­сти­че­ских и сати­ри­че­ских жур­на­лов. «Весё­лые изда­ния» по­являются слов­но в про­ти­во­вес без­ра­дост­ным обще­ствен­ным на­строениям, ведь «если пес­ня по­могает жить, то юмор помо­га­ет выжить». Есть жур­на­лы, кото­рые мож­но обо­зна­чить удоб­ным тер­мином «анга­жи­ро­ван­ные» — оза­боченные соци­аль­ным переуст­ройством, ради­каль­ные, позволя­ющие себе высме­и­вать государ­ственный аппа­рат. К ним относят­ся «Зри­тель» Ю.К. Арцы­бу­ше­ва (его про­дол­же­ние — «Жур­нал» и «Мас­ки»), «Адская поч­та» Е.Е. Лан­се­ре, «Жупел» Е.Н. Грже­би­на, «Буро­вал» В. Тур­ка. Бур­ное ожив­ле­ние обще­ствен­ной сати­ры нача­лось с 1904 года. Рож­да­ют­ся социал-демократические обличи­тельные изда­ния и рабо­чая прес­са (жур­на­лы «Жало», «Сво­бо­да», «Митинг», «Топор», «Бал­да», «Девя­тый вал»), без­ого­во­роч­но поли­тические в любой сати­ри­че­ской пуб­ли­ка­ции. Есть и сто­ро­ня­щи­е­ся поли­ти­ки «Стре­ко­за», «Будиль­ник», «Шут», «Оскол­ки», «Развле­чение», «Вол­на», «Кри­вое зерка­ло». Вели­ко­леп­ный же «Сатири­кон» сво­бо­ден одно­вре­мен­но и от тен­ден­ци­оз­ной соци­аль­но­сти, и от замкну­то­сти в кру­гу подчёрк­нуто без­обид­ных тем.

Два направ­ле­ния — поли­ти­че­ское и апо­ли­тич­ное — про­сле­жи­ва­ют­ся и в орен­бург­ской сати­ри­че­ской и юмо­ри­сти­че­ской пери­о­ди­ке. В 1901 году в «Орен­бург­ской газе­те» высту­па­ет с очер­ка­ми некий Р.Т., и про­бле­ма­ти­ка, вол­ну­ю­щая его, — это сфе­ра обра­зо­ва­ния, куль­туры, язы­ка. В фелье­то­нах автор рас­суж­да­ет о гото­вя­щей­ся рефор­ме пра­во­пи­са­ния, тре­буя изгнать «лиш­ние бук­вы», иро­ни­зи­ру­ет над кни­гой Лес­гаф­та «Школь­ные типы», опи­сы­вая в рас­ска­зе «Что делать с Васей?» мальчишку-сорванца и уве­ряя, что Лес­гафт назвал бы это­го ребён­ка либо деге­не­ра­тив­ным, либо пси­хо­па­ти­че­ским. Фелье­то­ны Р.Т. акту­аль­ны, но не зама­хи­ва­ют­ся ни на что из раз­ря­да высо­ко­чти­мых поня­тий. А в «Орен­бург­ском лист­ке» в 1906 году печа­та­ет­ся сати­ра напо­до­бие ано­ним­ной «Сказ­ки о доб­ром началь­ни­ке, лисьем хво­сте и четы­рёх маль­чи­ках», содер­жа­щей намё­ки на мани­фе­сты и правитель­ственные реше­ния, даю­щей алле­го­ри­че­ские порт­ре­ты важ­ных госу­дарственных лиц. Дей­ствие раз­во­ра­чи­ва­ет­ся в горо­де, за кото­рым была «пусты­ня и конец све­та» (несо­мнен­но, Орен­бург). В фантасма­горическом сюже­те сказ­ки, где у инже­не­ра обна­ру­жи­ли лисий хвост, а все вих­ра­стые при­ня­лись состри­гать свои вих­ры, уга­ды­ва­ют­ся кон­кретные дея­те­ли и обсто­я­тель­ства: так, напри­мер, премьер-министр граф С.Ю. Вит­те име­но­вал­ся в кухон­ных раз­го­во­рах «лисом».

Самым бес­страш­ным сати­ри­че­ским изда­ни­ем в Орен­бур­жье был жур­нал «Кобыл­ка», самым ней­траль­ным — «Пыль», при­ме­ча­те­лен так­же юмористическо-литературный жур­нал «Саран­ча», текст которо­го дву­язы­чен: на рус­ском и частич­но на татар­ском язы­ке (ре­дактор — И.А. Алек­сан­дров, затем Е.И. Бур­цев). Через сотруд­ни­ков «Кобыл­ки» и «Саран­чи» под­дер­жи­ва­лись свя­зи с сати­ри­че­ски­ми жур­на­ла­ми дру­гих горо­дов: с том­ски­ми «Бубен­ца­ми», «Ершом» и «Оса­ми», где в 1906–1907 годах печа­тал­ся А.А. Мок­шан­цев, с «Брыз­гами» из Вла­ди­во­сто­ка и «Тур­ке­стан­ским скор­пи­о­ном» из Таш­кен­та через И.Г. Гольд­бер­га (редак­тор послед­не­го жур­на­ла Н.В. Туга­ри­на за направ­ле­ние сво­е­го изда­ния была оштра­фо­ва­на).

Норо­ви­стая «Кобыл­ка» про­жи­ла мень­ше года. Редактор-изда­тель А.А. Мок­шан­цев начал выпус­кать жур­нал в 1906 году, вышло 32 номе­ра — 31 обыч­ный и экс­трен­ное при­бав­ле­ние (номер под назва­ни­ем «Сыпу­чий»). Редак­тор два­жды при­вле­кал­ся к судеб­ной ответствен­ности, в июле 1906 года Орен­бург­ский окруж­ной суд его оправ­дал, но в резуль­та­те вто­ро­го про­цес­са, в нояб­ре 1906-го, изда­ние запре­ти­ли окон­ча­тель­но. Кро­ме того, 4-й и 17-й номе­ра «Кобыл­ки» конфиско­вывались мест­ной адми­ни­стра­ци­ей. Сре­ди авто­ров — И.Г. Гольд­берг, Е.В. Куз­не­цов, П.Ф. Луки­на, В.А. Плот­ни­ков, М. Сер­ге­ев, П.Н. Стол­пян­ский, П.И. Чеур­ский и сам А.А. Мок­шан­цев.

Даже по облож­ке жур­на­ла чув­ству­ет­ся его дерз­кий стиль: на ней изоб­ра­же­но насе­ко­мое бое­во­го вида, воз­ле рисун­ка — девиз «Плеве­лы, иду на вы!» и пост­скрип­тум: «Швейн­фурт­ская зелень на неё не дей­ству­ет». Пре­об­ла­да­ю­щие жан­ры — сти­хо­твор­ный фелье­тон, зари­совка, сати­ри­че­ское обо­зре­ние, эпи­грам­ма и то, что в совре­мен­ных изда­ни­ях обо­зна­ча­ет­ся руб­ри­ка­ми «Репли­ка», «Печаль­ный сюжет» или «Одна­ко…», — лако­нич­ное и язви­тель­ное заме­ча­ние по пово­ду чего-либо, вызвав­ше­го у авто­ра воз­му­ще­ние или непри­язнь. Толь­ко сей­час мате­ри­а­лы этих руб­рик изла­га­ют­ся про­зой, а в «Кобыл­ке» мож­но про­честь поэ­ти­че­ское «одна­ко…», такое, ска­жем:

«В Рос­сии всё тихо» (из загра­нич­ной кор­ре­спон­ден­ции).

Тихо! Отряд за отря­дом мчат­ся в дерев­ни каза­ки…
Тихо! И огнен­ным рядом сёла пыла­ют во мра­ке…
Тихо! И льют­ся обиль­но ссыл­ки, аре­сты и каз­ни…
Тихо! Кра­мо­ла бес­силь­на! Спи, граж­да­нин, без бояз­ни!»
(«Кобыл­ка», 1906, 26 фев­ра­ля).

Автор этой мини­а­тю­ры, пишу­щий под псев­до­ни­мом Пипин-Короткий, стро­ит свои про­из­ве­де­ния по пра­ви­лам пара­док­са, стал­ки­вая фак­ты, ситу­а­ции и изре­че­ния так, что­бы высве­ти­лась ало­гич­ность про­ис­хо­дя­ще­го в стране. Сати­рик пока­зы­ва­ет ход мыс­ли неко­то­рых идео­ло­гов, уси­ли­вая страш­ную стран­ность их рас­суж­де­ний за счёт рифм-омонимов («нам нуж­ны пото­ки кро­ви, пора­жа­ю­щие мир, для того, чтоб воца­рил­ся меж­ду нами веч­ный мир!»), гово­рит об «осно­вах октяб­ря», имея в виду цар­ский мани­фест от 17 октяб­ря 1905 года, и обыг­ры­ва­ет мно­го­знач­ное сло­во в мета­фо­ре: «На осно­вах этих ткёт­ся чер­но­со­тен­ный узор»; ведь «осно­ва» — ещё и осе­вые нити в тка­ни. Жизнь, не ску­пясь, под­бра­сы­ва­ла казу­сы, слов­но спе­ци­аль­но подо­бранные для осме­я­ния в печа­ти: напри­мер, редак­тор сати­ри­че­ско­го жур­на­ла «Злой дух» С.А. Пата­ра­ки, дело про­тив кото­ро­го было пре­кращено за отсут­стви­ем соста­ва пре­ступ­ле­ния, на четы­ре года со­слан в Сибирь. Пипин-Короткий иро­ни­че­ски резю­ми­ру­ет:

Да! Заче­шет­ся в затыл­ке
От сво­бод, что всем нам дали:
Преж­де «при­суж­да­ли к ссыл­ке»
Ныне к ссыл­ке оправ­да­ли!
(«Кобыл­ка», 1906, 26 фев­ра­ля).

Автор скон­стру­и­ро­вал необыч­ную фор­му оксю­мо­ро­на, то есть соче­та­ния несо­че­та­е­мо­го: тра­ди­ци­он­но этот обо­рот состо­ит из суще­ствительного и при­ла­га­тель­но­го («живой труп»), реже — из гла­го­ла с наре­чи­ем («я вдох­но­вен­но сел» у И. Севе­ря­ни­на); здесь же использо­ваны гла­гол и предложно-падежное соче­та­ние. При­чём оксю­мо­рон полу­ча­ет­ся какой-то вывих­ну­тый, так как устой­чи­вый обо­рот разла­мывается чуж­дым ему сло­вом, да ещё над этим гибри­дом вьёт­ся за­пах юри­ди­че­ско­го кан­це­ля­ри­та. В неболь­ших сти­хо­тво­ре­ни­ях поли­тического содер­жа­ния глав­ное вни­ма­ние уде­ля­ет­ся кон­цов­ке, она обя­за­на быть афо­ри­стич­ной, удар­ной, пара­докс в ней дол­жен сгу­щаться до пре­де­ла.

Жанр зари­сов­ки пред­став­лен руб­ри­кой «Калей­до­скоп». Как и в одно­имён­ной игруш­ке, в раз­де­ле пере­сы­па­ет­ся и сме­ня­ет одно дру­гим мно­же­ство пёст­рых и малень­ких кусоч­ков. Автор П. Зано­за пред­став­ля­ет нам «зари­сов­ки из поли­цей­ской и учеб­ной жиз­ни», до­садуя на под­бор кад­ров в сфе­рах обра­зо­ва­ния и охра­ны правопоряд­ка. Раз­го­вор­ным сти­лем, бой­ким и несколь­ко лег­ко­мыс­лен­ным рит­мом сти­хи сбли­жа­ют­ся с жан­ром эст­рад­ных куп­ле­тов, иные четверо­стишия хочет­ся про­петь на мотив, полу­чив­ший у П. Руда­ко­ва и В. Не­чаева назва­ние «С обрат­ной сто­ро­ны»:

Один сви­реп­ством нра­ва издрев­ле зна­ме­нит,
Нале­во и напра­во всех пишет в кон­ду­ит.
Бой­кот ему достал­ся - он духом не упал:
Ругал­ся, и пле­вал­ся, и двой­ки рас­то­чал.
Субъ­ект сей ненор­ма­лен в рас­строй­стве мно­гих лет,
Удел его печа­лен, и в том сомне­нья нет,
Но всё ж, дру­зья род­ные, ведь шко­ла не при­ют,
Где умствен­но боль­ные на пен­сии живут.
(«Кобыл­ка», 1906,26 фев­ра­ля).

В поле зре­ния авто­ра попа­да­ют и похож­де­ния поли­ти­че­ско­го аван­тю­ри­ста Паво­ло­кия Кру­ше­ва­на, и «про­да­вец про­тух­шей рыбы», ору­щий на митин­ге, и гим­на­зист, исклю­чён­ный из учеб­но­го заведе­ния за то, что читал лек­ции о поло­вом вос­пи­та­нии, и зло­клю­че­ния мусуль­ман­ской газе­ты «Вакт», чьим цен­зо­ром назна­чи­ли миссионе­ра. Но не толь­ко одни курьё­зы, пусть даже и с нешу­точ­ны­ми послед­ствиями, изла­га­ют­ся и оце­ни­ва­ют­ся в обо­зре­нии. Тра­ги­че­ские собы­тия завер­ша­ют пано­ра­му: жив­ших в сте­пи рус­скую жен­щи­ну, её мужа-киргиза и двух их доче­рей посе­ти­ли мис­си­о­не­ры и, «чтоб ада избе­жать сетей», ото­бра­ли дево­чек у роди­те­лей. Сестёр отпра­ви­ли в мона­стырь, где вско­ре одна из них выбро­си­лась из окна. Две девоч­ки ста­ли жерт­ва­ми и дру­го­го пре­ступ­ле­ния: детей свя­за­ли, над­ру­га­лись над ними «и выбро­си­ли их тела, как дох­лых кошек, на доро­гу!». Бесче­ловечность и бес­со­вест­ность это­го кощун­ства заста­ви­ли хро­ни­кё­ра вскрик­нуть:

Что ж это? Век такой боль­ной
Иль люди выро­ди­лись в зве­ря?
(«Кобыл­ка», 1906, 26 фев­ра­ля).

Тон пуб­ли­ка­ций в «Кобыл­ке» чаще все­го или него­ду­ю­щий, гнев­ный, или сар­ка­сти­че­ский, ино­гда иро­нич­ный и почти посто­ян­но по­лон пафо­са. В срав­не­нии с пуб­ли­ци­сти­че­ским нака­лом сти­хов в не­уживчивом изда­нии Мок­шан­це­ва, общественно-юмористический жур­нал «Пыль» выгля­дит более улыб­чи­вым. Редак­тор Б. Толу­за­ков поз­во­лял про­ни­кать на стра­ни­цы «Пыли» и юмо­ру невы­со­ко­го поши­ба, и мно­же­ству оши­бок, опе­ча­ток, отче­го улыб­ка жур­на­ла выхо­ди­ла глу­по­ва­той. Кари­ка­ту­ры при­ми­тив­ны по содер­жа­нию: нари­со­ван сто­я­щий перед зри­тель­ным залом осёл во фра­ке, под­пись: «И я лек­ции читаю». На фоне это­го кажут­ся осо­бен­но сим­па­тич­ны­ми «анек­до­ты о Дра­го­миро­ве», напри­мер, такой: «Были в киев­ском уни­вер­си­те­те вол­не­ния. Дра­го­миров полу­чил из Петер­бур­га при­каз пус­тить в дело вой­ска. Тра­ги­ко­ми­че­ский при­каз исторг­нул у Дра­го­миро­ва клас­си­че­скую теле­грам­му: «Всё гото­во. Пуш­ки наве­де­ны. Неприя­теля не нашли».

Ано­ним­ная новел­ла «Кар­фа­ген­ская цепоч­ка» — паро­дия на кра­сивость и завле­ка­тель­ность рас­ска­зов «из древ­ней жиз­ни», на избы­точную экзо­ти­ку опи­са­ний и на «стра­сти в кло­чья». Напи­са­на она доволь­но ехид­но и вби­ра­ет едва ли не все штам­пы, какие толь­ко могут воз­ник­нуть под пером авто­ра, рабо­та­ю­ще­го над темой «рос­кош­ной древ­но­сти». Вот при­мер повест­во­ва­ния: «Прой­дя несколь­ко аллей, уса­жен­ных тро­пи­че­ски­ми рас­те­ни­я­ми, и скры­ва­ясь в их тени, Лелия достиг­ла пре­крас­ной архи­тек­ту­ры затей­ли­во­го пави­льо­на. Она тре­петной рукой раз­дви­ну­ла тяжё­лую дра­пи­ров­ку у вхо­да… Точ­но раз­буженный маг­не­ти­че­ским взо­ром кра­са­ви­цы, моло­дой воин проснул­ся». Или диа­лог:

Но ведь я люб­лю тебя! Возь­ми меня с собой! Луч­ше пусть нас обо­их погло­тит пучи­на моря, чем разъ­еди­нить­ся наве­ки!

О, как это ужас­но!

Не уез­жай! Я люб­лю тебя! Как хоро­шо мне с тобой!

Боже­ство моё! А какое сча­стье для меня быть с тобой! Я уно­шусь в дру­гой мир! Я дела­юсь богом… пью нек­тар…

«У него закру­жи­лась голо­ва. У неё тоже. Ещё бы! Кли­мат Афри­ки такой жар­кий!» — невин­но дела­ет вывод лука­вый автор паро­дии.

Инте­ре­сен репор­таж в сти­хах, рас­ска­зы­ва­ю­щий о соревнова­нии цир­ко­вых бор­цов — обваль­но попу­ляр­ном зре­ли­ще тех лет. Автор Z изоб­ра­зил не кон­крет­ный чем­пи­о­нат, а обоб­щён­ную кар­ти­ну состя­заний, где всё зара­нее пред­ре­ше­но, суще­ству­ют дого­во­рён­но­сти, и зри­те­ли любу­ют­ся не спор­том, а хоро­шо разу­чен­ной пье­сой, в кото­рой нет ниче­го насто­я­ще­го. Репор­таж оза­глав­лен «Преж­де и теперь», пото­му что Z носталь­ги­че­ски срав­ни­ва­ет былое увле­че­ние зри­те­лей отваж­ны­ми путе­ше­ствен­ни­ка­ми, лихи­ми акро­ба­та­ми, дру­ги­ми мас­терами цир­ка с совре­мен­ным ему ажи­о­та­жем вокруг бор­цов, видя­щих в сво­их выступ­ле­ни­ях не радост­ное и азарт­ное слу­же­ние искус­ству, а спо­соб про­сла­вить­ся и зара­бо­тать поболь­ше.

Теперь с нача­ла пред­став­ле­нья
Все ждут атле­тов появ­ле­нья.
Зво­нок и номер их под­хо­дит,
И, как бара­нов, их выво­дят.
На сцене крас­ный, как пион,
«Всея Рос­сии чем­пи­он».
…Лома­ют рёб­ра, бьют бока,
Все­гда валя­ют дура­ка
(По уго­во­ру всяк ложит­ся).
Народ вол­ну­ет­ся, дивит­ся…
И даже воет от вос­тор­га
Всем недо­воль­ная галёр­ка.
(«Пыль», 1909, 1).

Груп­па сати­ри­че­ских про­из­ве­де­ний, свя­зан­ных с соци­аль­ны­ми и поли­ти­че­ски­ми вопро­са­ми, есть и в выпус­ках «Пыли». Сати­ра эта пере­кли­ка­ет­ся с недав­ни­ми лите­ра­тур­ны­ми новин­ка­ми, сочи­не­ни­я­ми про­шло­го и, как ни уди­ви­тель­но, буду­ще­го: сти­хо­тво­ре­ние безве­стного Б.В. «Побе­да кло­па» име­ну­ет чело­ве­ка, веду­ще­го паразитичес­кий образ жиз­ни, кло­пом задол­го до того, как этим сло­вом при­пе­ча­тал обы­ва­те­ля Мая­ков­ский. Отли­чи­тель­ная чер­та кло­по­об­раз­но­го инди­вида, по мне­нию Б.В., в том, что «о вели­ком и о малом он бол­та­ет очень плос­ко». Так­же ведёт­ся поле­ми­ка с Мак­си­мом Горь­ким: автор С. воз­ражает ему, пола­гая, что зна­ме­ни­тая фра­за Сати­на «Чело­век — это зву­чит гор­до!» в Рос­сии не кажет­ся убе­ди­тель­ной, слиш­ком уни­жен здесь чело­век.

Рас­пи­са­лись на нём под­лый дух каба­ка
Да вла­стей пре­дер­жа­щих сталь­ная рука.
Вот теперь ты, Мак­сим, и изволь, рас­ку­си,
Како­во человек-то зву­чит на Руси!
(«Пыль», 1909, № 10).

Что­бы пораз­мыс­лить о состо­я­нии дел в Госу­дар­ствен­ной думе, поэт Р. апел­ли­ру­ет к… Алек­сею Коль­цо­ву, пуб­ли­куя в «Пыли» свою вари­а­цию на тему извест­ней­ше­го сти­хо­тво­ре­ния «Что ты спишь, му­жичок?». Совре­мен­ное пере­ло­же­ние оза­глав­ле­но «Что ты спишь, ок­тябрист?», при­уро­че­но к сто­ле­тию со дня рож­де­ния Коль­цо­ва и повто­ря­ет сюжет­ную схе­му его хре­сто­ма­тий­но­го про­из­ве­де­ния, ком­по­зи­цию и отдель­ные син­так­си­че­ские кон­струк­ции клас­си­че­ско­го «Мужич­ка». У госу­дар­ствен­ных мужей их поли­ти­че­ское хозяй­ство так же разо­ре­но, как запу­ще­ны дела у коль­цов­ско­го пер­со­на­жа.

Встань, проснись, поды­мись, на про­грам­му взгля­ни:
Нуль в ней был, нуль в ней стал нуль и есть у тебя.

Идея сов­ме­стить фор­му, взя­тую у Коль­цо­ва, с содер­жа­ни­ем зло­бодневного свой­ства мог­ла родить­ся отто­го, что в октяб­ре 1909 года отме­чал­ся юби­лей и воро­неж­ско­го лири­ка, и мани­фе­ста сво­бод (прав­да, у послед­не­го дата была не круг­лая). Погнув­ша­я­ся дрях­лая изба в совре­мен­ной вер­сии заме­не­на горе­мыч­ной кон­сти­ту­ци­ей, но домо­вой сохра­нил­ся и пыта­ет­ся наве­сти поря­док:

Из кле­тей домо­вой сор метёл­кою смёл,
Ряд запро­сов в углу сре­ди хла­ма нашёл…
А в Москве сиро­той кан­ди­дат твой сто­ит
И лишь твой бюл­ле­тень в его урне лежит.

Орен­бург­ская сати­ра в срав­не­нии со сто­лич­ной пря­мо­ли­ней­на, хотя рабо­та­ет в тех же жан­рах и с теми же при­ё­ма­ми: переосмысли­ваются сказ­ки ста­рые и сочи­ня­ют­ся новые, «для взрос­лых», антич­ное пре­да­ние соот­но­сит­ся с совре­мен­но­стью, пишут­ся политичес­кие частуш­ки, новые тек­сты к извест­ным пес­ням, зло­бо­днев­ные бас­ни. Но в орен­бург­ских газе­тах и жур­на­лах гораз­до чаще встре­ча­ют­ся сти­хи, где ниче­го не нуж­но домыс­ли­вать, уга­ды­вать, вычи­ты­вать меж­ду строк, где под­текст нахо­дит­ся не под тек­стом, как ему пола­га­ет­ся, а над ним, на поверх­но­сти, или где вто­ро­го пла­на вовсе нет.

Таков «дра­ма­ти­че­ский этюд в одном дей­ствии» — попро­сту шар­жевая сцен­ка — «Гений и покро­ви­тель» Хму­ро­го: в ней попе­чи­тель учеб­ных заве­де­ний Орен­бур­га Зай­онч­ков­ский на мотив «Хоро­ша наша дерев­ня» рас­пе­ва­ет жало­бы, при­дя в каби­нет к С.Ю. Вит­те, а пре­мьер-министр сочув­ству­ет, обе­ща­ет при­стро­ить потер­пев­ше­го «на­чальником сто­ла в охран­ном отде­ле­нье» и про­из­но­сит моно­лог о бре­мени вла­сти:

Какой ужас­ный день мне выдал­ся сего­дня:
Отбою не было от сроч­ных доне­се­ний
И раз­ных теле­грамм, кото­рые лете­ли,
Подоб­но саран­че, со всех кон­цов Рос­сии.
Я утро целое читал их в каби­не­те,
Но всех не про­чи­тал тер­пе­нья не хва­ти­ло;
И бро­сил их в камин, и лёг в изне­мо­же­нье
На мяг­кую софу… Но тут мне доло­жи­ли,
Что ждут меня с утра две­на­дцать депу­та­ций
От раз­ных ведомств, учре­жде­ний и сою­зов,
Я всех велел про­сить, и всех их обна­дё­жил
Доволь­но хит­ры­ми, туман­ны­ми слов­ца­ми.
Они пове­ри­ли и мол­ча уда­ли­лись.
(«Орен­бург­ский листок», 1906, 12 янва­ря).

Далее Вит­те сам себя срав­ни­ва­ет с флю­ге­ром. К чести Хму­ро­го, сценка-карикатура в смыс­ло­вом и худо­же­ствен­ном отно­ше­нии не совсем ого­ле­на, пото­му что в речи Вит­те явствен­но слы­шат­ся ритми­ческие и инто­на­ци­он­ные отго­лос­ки пуш­кин­ско­го «Бори­са Году­но­ва». И всё же ломо­вая и лобо­вая пода­ча идеи явля­ет­ся основ­ным мето­дом в этой корот­кой дра­ма­ти­че­ской сати­ре, что осо­бен­но замет­но в пе­сенке Зай­онч­ков­ско­го.

Бас­ни орен­бург­ских авто­ров тоже отчёт­ли­во соци­аль­ны, за исклю­че­ни­ем басен Л. Иса­ко­ва, посколь­ку он пере­ла­гал в сти­хи кир­гизские сказ­ки о живот­ных. «Рай­ская пти­ца» Аз-Буки («Пыль», 1909, № 12) откры­ва­ет­ся рас­ска­зом о лесе, где оби­та­ло мно­же­ство перна­тых и «лишь рай­ской пти­цы не хва­та­ло», о чём горе­ва­ла пти­чья моло­дёжь. Но дол­го­ждан­ная экзо­ти­че­ская пта­ха вне­зап­но появ­ля­ет­ся в лесу, и вот она «сидит, бли­стая кра­со­тою», а все пти­цы приободри­лись и ста­ли, как зача­ро­ван­ные, любо­вать­ся желан­ной гостьей, петь пес­ни в её честь. Это рас­сер­ди­ло ноч­ных хищ­ни­ков, и тогда

…Они во тьме ноч­ной, когда все пти­цы мир­но спа­ли,
Собра­ли­ся гурь­бой и гостью мигом ощи­па­ли.
С тех пор в лесу том не поют,
Сво­бод­но вол­ки воют толь­ко;
А пти­ца рай­ская хоть тут,
Но кра­со­ты в ней нет нисколь­ко.

Труд­но очер­тить ситу­а­цию более про­зрач­но. «Ощи­пан­ной», «ку­цей», «обу­жен­ной» в те годы повсю­ду назы­ва­ли кон­сти­ту­цию, она и выве­де­на в басне под име­нем рай­ской пти­цы. «Кон­сти­ту­ция куцая» упо­ми­на­ет­ся даже в сти­хах Бло­ка. Но сати­рик не может удер­жать­ся от соблаз­на рас­тол­ко­вать всё до кон­ца:

А я ска­жу вам пер­вый слог, чтоб дога­дать­ся вся­кий мог.
Кон… и тут постав­лю точ­ку.

Бас­ни направ­ле­ны про­тив кумов­ства («Сер­ди­тый баран» О.Б., где глав­ный герой само­до­во­лен и гнев­лив, пото­му что у него солид­ные покро­ви­те­ли: «Про­те­жи­ру­ет овца, и тянет за уши кобы­ла!»), выс­тавляют на посме­ши­ще без­дум­ный пере­вод бума­ги: у того же О.Б. воро­на из бас­ни «Воро­на и пав­лин» вос­хи­ща­ет­ся пло­да­ми человечес­кого ума, видя их в любом бума­го­ма­ра­нии. Ано­ним­ная бас­ня «Дифте­рит» взы­ва­ет к рас­су­ди­тель­но­сти и учит не дове­рять слу­хам, сплет­ням, пред­по­ло­же­ни­ям, вво­дя­щим в пани­ку: овца и баран (излюблен­ные пер­со­на­жи мест­ных басен при­над­ле­жат к рога­то­му ско­ту) в ужа­се бегут спа­сать ягнят от эпи­де­мии, но ока­зы­ва­ет­ся, что нет нуж­ды бро­сать­ся прочь из гиб­ло­го места: «Над этой выдум­кой сме­я­лись даже куры», как гово­рит осве­дом­лён­ный вер­блюд.

Совер­шен­ная бас­ня, по мне­нию В.Г. Белин­ско­го, —  «это повесть, коме­дия, юмо­ри­сти­че­ский очерк, злая сати­ра, сло­вом, что хоти­те, толь­ко не про­сто бас­ня». Выход из басен­ных рамок в дру­гие жан­ры совер­шил И.А. Кры­лов; орен­бург­ские авто­ры не суме­ли пре­одо­леть эти тон­кие пере­го­род­ки, да и не пыта­лись. Но бас­ни в сти­ле Козь­мы Прут­кова — вызы­ва­ю­ще хао­тич­ные, прин­ци­пи­аль­но бес­си­стем­ные, лишён­ные и логи­че­ско­го раз­ви­тия, и чёт­ко высве­чен­но­го алле­го­ри­че­ско­го пла­на, и даже одно­знач­но­го выво­да, «мора­ли», — невоз­мож­но вне­сти ни в какой раз­ряд. Это, ско­рее, анти­бас­ни. Их пер­со­на­жи выбирают­ся про­из­воль­но, кон­флик­та (в лите­ра­ту­ро­вед­че­ском смыс­ле) нет. Хотя кон­фликт на быто­вом уровне воз­мо­жен, как в басне «Гусь, магистр и икра» Буки из пер­во­го выпус­ка «Орен­бург­ско­го лист­ка»:

Гулял магистр раз в поле,
И чей-то гусь гулял на воле,
Маги­стра гусь тот уви­дал и вдруг
Не поже­лал быть с ним сам-друг.
Остер­ве­нив­шись и накло­нив­шись,
Тот гусь бежит и норо­вит
Его нагнать и пощи­пать.

Ока­зав­шись в столь дра­ма­тич­ной ситу­а­ции, магистр под­нял крик, на что гусь резон­но отве­тил:

Зачем, мой свет, ты тру­сишь так пере­до мной?
Ведь я гонюсь не за тобой, а за одной тво­ей икрой.

В пре­дель­но дураш­ли­вой басне гусь раз­мыш­ля­ет прямо-таки по-философски, с опо­рой на ари­сто­те­лев­ские «прин­цип золо­та» и «прин­цип лица»: «Какая-то часть тебя — это ещё не ты». Пре­лест­на бестол­ковость кол­ли­зии: неза­дач­ли­во­му маги­стру не уда­ёт­ся воз­ра­зить, ведь он пони­ма­ет, как глу­бо­ко­мыс­лен­но обос­но­ва­ны дей­ствия гуся! Сим­патичная сти­хо­твор­ная без­де­луш­ка отра­зи­ла бес­по­мощ­ность фило­софствующих перед фило­со­фи­ей, что не каж­до­му рома­ну о мыслите­ле под силу. В тот же год кем-то был сочи­нён пере­пев «Гуся и магист­ра» под назва­ни­ем «Педа­гог, сурок и палец»; по пра­ви­лам новую ан­тибасню надо бы атте­сто­вать как паро­дию, но она настоль­ко хуже ори­ги­на­ла, что выше пере­пе­ва не под­ни­ма­ет­ся, хотя не заим­ству­ет у Буки ни строч­ки.

Бас­ни «а ля Прут­ков» — погра­нич­ная линия меж­ду сати­рой и юмо­ром в орен­бург­ской пери­о­ди­ке. Юмо­ри­сти­че­ские про­из­ве­де­ния избра­ли глав­ной сво­ей темой город Орен­бург. Раз­но­ре­чи­вы точ­ки зре­ния на него: А. Пле­ще­ев назвал его Уха­бин­ском — и этим было всё ска­за­но. П.М. Куд­ря­шов в пись­ме П.П. Сви­ньи­ну ото­звал­ся о горо­де так: «Орен­бург, в кото­ром и самый пла­мен­ный гений с высо­ты паре­ния может опу­стить­ся кни­зу». В сати­ри­че­ской сцен­ке «Гастро­лё­ры» («Блёст­ки Ура­ла», 1908, вып. 1) бесе­ду­ют Холе­ра — «измож­дён­ная дама с оска­лен­ны­ми зуба­ми и в пер­сид­ском плат­ке» — и Тиф — «худо­ща­вый брю­нет со впа­лы­ми раз­ру­мя­нен­ны­ми щека­ми». Послед­ний отмеча­ет, что жить в Орен­бур­ге увле­ка­тель­но: там «име­ют­ся био­ско­пы, хи­романтки, сче­то­вод­ные кур­сы, дека­дан­сы, само­убий­ства гимназис­тов, убий­ства нота­ри­усов… сло­вом, идей­ный горо­док». А Переселе­нец (В.Л. Кигн-Дедлов) пишет в защи­ту горо­да ста­тью «Орен­бург свет­лый», где пере­чис­ля­ет его досто­ин­ства: «Нашим кли­ма­том мож­но ле­читься. Сухо, свет­ло, ясно. Лето так лето, 520 по Рео­мю­ру. Зима так зима: сан­ный путь и моро­зы. Недо­ра­зу­ме­ний ника­ких» («Оренбург­ский край», 1892, 13 декаб­ря). В Орен­бур­ге, по утвер­жде­нию Дед­ло­ва, «на пер­вом плане учеб­ные заве­де­ния»; опи­са­ние мест­ной архитекту­ры поз­во­ля­ет авто­ру заклю­чить, что город дей­стви­тель­но име­ет «фи­зиономию, не то что Сама­ра, кото­рая вме­сто лица пока­зы­ва­ет тури­сту свой око­рок»; к тому же в Орен­бур­ге стро­ит­ся собор — «один из луч­ших в Рос­сии образ­чи­ков визан­тий­ско­го сти­ля».

Пере­се­ле­нец дела­ет наброс­ки татар­ско­го, кир­гиз­ско­го и бухар­ского быта, ведь «Орен­бург — этно­гра­фи­че­ская выстав­ка еже­днев­но и даром», и под­во­дит итог: «Не хули­те Орен­бург. Это хоро­ший и инте­ресный город». Прав­да, через неде­лю в той же газе­те пуб­ли­ку­ет­ся ста­тья Дед­ло­ва «Орен­бург тём­ный»: о бес­по­ряд­ках, запу­щен­но­сти и жесто­ких нра­вах.

Вокруг про­бле­мы «Орен­бург: свет­лый или тём­ный?» группиру­ется сти­хо­твор­ная юмо­ри­сти­ка, воз­глав­ля­е­мая неким дядей Ере­ме­ем, веду­щим руб­ри­ку «Раеш­ник» в «Орен­бург­ском лист­ке». Цик­лы стихо­творений о досто­при­ме­ча­тель­но­стях горо­да, его ново­стях, о выстав­ках, теат­раль­ных пре­мье­рах, цир­ке, обы­ча­ях и отли­чи­тель­ных чер­тах орен­бурж­цев регу­ляр­но печа­та­ют­ся в этом раз­де­ле. Цикл «Из запис­ной книж­ки» — обо­зре­ние садов и буль­ва­ров, педан­тич­ное, с пере­би­ва­ми весё­ло­го тона заду­шев­ным и наобо­рот:

Здесь три убо­гие аллей­ки, по ним гуля­ют до зари,
И на зелё­ные ска­мей­ки бро­са­ют свет свой фона­ри.
Кусты ака­ций и сире­ни вес­ною толь­ко здесь цве­тут;
Они дают днём мало тени, а ночью вовсе не дают.
Изда­ле­ка уже я вижу вок­зал «Белов­ка» здесь сто­ит;
Как баш­ня Эйфе­ля в Пари­же, он над буль­ва­ром всем царит.
(«Орен­бург­ский листок», 1889, 27 авгу­ста).

От пей­за­жа дядя Ере­мей пере­хо­дит к собы­ти­ям, что разворачи­ваются на этом фоне: в садах испол­ня­ют куп­ле­ты, игра­ют на бараба­не, высту­па­ют заез­жие арти­сты, а слу­ша­те­ли, увы, пьян­ству­ют; и по­всюду — тол­пы наро­да. В любой гла­ве «Из запис­ной книж­ки» мож­но най­ти опи­са­ние улич­ной тол­пы:

Боль­ше пра­во­слав­ные (ино­гда тата­роч­ки!)
Здесь гуля­ют слав­ные тро­еч­ки и пароч­ки,
Фран­ты с шеве­лю­ра­ми, в серых «спин­жа­ках»,
Барыш­ни с турн­юра­ми, в  розо­вых  плат­ках.
…Объ­яты тре­пе­том сви­да­ний, боль­ны любов­ною тос­кой,
Спе­шат румя­ные мата­ни сюда весё­лою тол­пой.
Они себя при всём наро­де нахаль­ным обра­зом ведут
И с трес­ком семеч­ки гры­зут
(Десерт фор­штадт­ский нын­че в моде!).
…Сюда идут гулять кухар­ки и с ними франты-писаря.
Надев­ши фор­мен­ную пару и чут­ко уши настро­жа,
Гуля­ют чин­но здесь швей­ца­ры и моло­дые сто­ро­жа.
Для деток слу­жит сад заба­вой, как раз­вле­че­ния при­ют…
Я не пой­му, зачем же, пра­во, его «соба­чьим» здесь зовут?

Насмеш­ли­вая пано­ра­ма завер­ша­ет­ся неожи­дан­но неж­ным об­ращением к «ново­му саду», где дере­вья ещё моло­ды и воз­му­жа­ют толь­ко спу­стя мно­гие годы. Дежур­ство на посту юмо­ри­сти­че­ско­го обо­зре­ва­те­ля при­нял от дяди Ере­мея Н. Желез­няк, уже в нача­ле XX века и в дру­гом изда­нии — в «Орен­бург­ской газе­те». Если у авто­ра «Запис­ной книж­ки» есть в твор­че­стве твёр­до уста­нов­лен­ная план­ка (он выше неё не под­ни­ма­ет­ся, но и не поз­во­ля­ет себе её опус­кать), то Н. Желез­няк пишет неров­но. Иные его сочи­не­ния ниже вся­кой кри­тики: засо­ре­ны ошиб­ка­ми, баналь­ны до ужа­са, пол­ны нра­во­уче­ний, любая стро­ка состав­ле­на так, что сло­ва в ней скреп­ля­ют­ся лишь после­до­ва­тель­ной запи­сью друг за дру­гом, — иных свя­зей нет. Отто­го сти­хи, едва нач­нёшь их читать, со скре­же­том раз­ле­та­ют­ся на бесфор­менные кус­ки. В сти­хо­тво­ре­нии о десят­ни­ке из цик­ла «Типы и кар­тин­ки» наи­бо­лее гар­мо­нич­ная фра­за зву­чит так:

Соби­ра­ет он дохо­ды, бес­кон­троль­но чистя путь,
Дефи­цит пере­рас­хо­да веч­но скро­ет как-нибудь.

Не отка­зы­ва­ет­ся Желез­няк и пораз­мыс­лить об «уро­ках жиз­ни», но всё по той же схе­ме: кое-как выпол­нен­ная иллю­стра­ция плюс плос­кая мораль.

В шуб­ке лёгонь­кой оде­та, зяб­нет с холо­ду, дро­жит,
Целый день осо­ба эта кава­ле­ров сто­ро­жит.
Жизнь её пол­на позо­ра. Годы юные прой­дут,
Им на сме­ну очень ско­ро дни печаль­ные при­дут.

Пишет обо­зре­ва­тель и сти­хи при­зыв­ные, побуж­да­ю­щие к дей­ствию:

Попе­чи­тель, про­сы­пай­ся, набе­ри­ся новых сил
И вес­ною устрем­ляй­ся на бак­те­рий и бацилл!

Н. Желез­няк тяго­те­ет к опи­са­ни­ям анек­до­ти­че­ских слу­ча­ев, иног­да про­бу­ет себя в жан­ре пере­пе­ва, что полу­ча­ет­ся у него зна­чи­тель­но луч­ше, как, напри­мер, «Желез­но­до­рож­ный гон­до­льер» — рас­сказ о моло­дом кон­дук­то­ре, уме­ю­щем и ком­пли­мент ска­зать, и сере­на­ду спеть (так пере­кра­и­ва­ет­ся по совре­мен­но­му фасо­ну зна­ме­ни­тое сти­хотворение Ф. Кони «Гон­до­льер»). Самая боль­шая уда­ча Н. Желез­ня­ка — фелье­тон в сти­хах «Похож­де­ния желез­но­до­рож­ни­ка в куль­тур­ных сфе­рах Орен­бур­га» («Орен­бург­ская газе­та», 1905, 19 мая), напи­сан­ный от лица глав­но­го героя. Уда­ча, разу­ме­ет­ся, толь­ко в срав­не­нии со всем осталь­ным, что под име­нем или псев­до­ни­мом «Н. Желез­няк» выхо­ди­ло в свет, пото­му что фелье­тон не содер­жит грам­ма­ти­че­ских оши­бок, стро­ка в нём ста­ла плав­ней и подвиж­ней, автор дина­мич­ным язы­ком пере­дал не анек­дот, а грустно-смешную исто­рию о чело­ве­ке, потя­нув­шем­ся к «кра­си­вой жиз­ни». Ради осуще­ствления сво­ей меч­ты — попасть в Орен­бург и отдох­нуть там от паро­возов, копо­ти и без­лю­дья — слу­жа­щий желез­ной доро­ги идёт даже на обман: берет бюл­ле­тень, хотя здо­ров. Очу­тив­шись в горо­де, он прини­мается отды­хать как заве­дён­ный, настоль­ко рья­но, слов­но это тоже труд, вдо­ба­вок непри­выч­ный. Сна­ча­ла желез­но­до­рож­ник пол­дня рас­хаживал по ули­цам, потом отпра­вил­ся в тир, где раз сто выстре­лил, ни разу не попав в цель, и в завер­ше­ние пошёл на Белов­ку.

За сто­лик очень чистый, при­дя туда, засел;
Куп­ле­ты голо­си­стый актёр на сцене пел.
Укра­ин­ским моти­вом до слёз я уми­лён.
Пил вод­ку вме­сте с пивом и ско­ро стал хме­лён.
Откуда-то яви­лось зна­ко­мых мно­го лиц,
Вино рекою лилось, позва­ли хор певиц…
Безум­но и цинич­но мы вре­мя про­ве­ли,
Шуме­ли непри­лич­но и пели: «Ой-люли!».

Потом отды­ха­ю­щий остал­ся один (дру­зья раз­бе­жа­лись, едва у него опу­сте­ли кар­ма­ны), и кон­чи­лось всё участ­ком:

Ста­тья трид­цать вось­мая попа­ла в гроз­ный акт,
Какая-то дру­гая мне под­твер­ди­ла факт,
Что я пер­со­ну в чине сло­ва­ми оскорб­лял,
Какому-то муж­чине побои учи­нял.
Я вышел как в тумане, с боль­ною голо­вой;
Без гро­ши­ка в кар­мане явля­юсь я домой…

В фина­ле герой заяв­ля­ет: «Куль­тур­ных раз­вле­че­ний не надо боль­ше мне». Но непри­тя­за­тель­ная исто­рия, как мне кажет­ся, не о том, что вся­ко­му чело­ве­ку сто­и­ло бы обра­зу­мить­ся и не меч­тать о горо­де, живя посре­ди сте­пи. Пожа­луй, она о том, что чело­век может собственно­ручно испор­тить свою же меч­ту, если не уме­ет радо­вать­ся. Или о том, что на све­те не более двух несча­стий: пер­вое — когда меч­та не сбы­ва­ет­ся, вто­рое — когда она сбы­ва­ет­ся. Хотя воз­мож­но, что Н. Же­лезняк писал вооб­ще ни о чём, про­сто вёл сюжет к раз­вяз­ке и не же­лал натал­ки­вать чита­те­ля на раз­ду­мья.

В круг юмо­ри­сти­че­ских тем попа­да­ет, поми­мо Орен­бур­га, его насе­ле­ние, и неко­то­рые горо­жане сами дела­ют шаги навстре­чу тому, что­бы стать коми­че­ским пер­со­на­жем. Винов­ны в этом их неуём­ная страсть к сочи­ни­тель­ству и стрем­ле­ние добить­ся пуб­ли­ка­ции во что бы то ни ста­ло. Самые увле­ка­тель­ные стра­ни­цы орен­бург­ской юмо­ристики — пре­пи­ра­тель­ства редак­ций с гра­фо­ма­на­ми. Один из них всё-таки доко­нал жур­на­ли­стов, и те поме­сти­ли его про­из­ве­де­ние без язви­тель­ных ком­мен­та­ри­ев, обыч­но сопро­вож­дав­ших такие опу­сы. При­ве­ду это сти­хо­тво­ре­ние и я, ибо оно эта­лон гра­фо­ман­ства: низ­ший порог уме­ний и верх­ний пре­дел при­тя­за­ний, так как автор счи­та­ет, что он пишет, «как Некра­сов». Диле­тант в самом деле ими­ти­ру­ет ритм и нериф­мо­ван­ный стих поэ­мы «Кому на Руси жить хоро­шо». Я про­ци­ти­рую сти­хи с точ­но­стью до бук­вы и точ­ки, во всей их сокру­ши­тель­ной без­гра­мот­но­сти, поэто­му пусть вас не удив­ля­ют стран­ная орфо­гра­фия и безум­ная пунк­ту­а­ция: тако­ва твор­че­ская воля без­вест­но­го лири­ка.

«Весен­няя про­гул­ка на дачу»
Близ хижи­ны на бере­гу.
Какой-то реч­ки Малень­кой
Я на тра­ву зелё­ную
Усел­ся от дох­нуть.
Птич­ки пели весе­ло…
Была пого­да ясная
Све­ти­ла солн­ца крас­ная на небе голу­бом.
Каза­лось у Росте­ния был празд­ник вос­кре­се­ния
Рос­ло и зеле­не­ло всё унох моих кру­гом.

Если вы захо­ти­те шире изу­чить сфе­ру орен­бург­ско­го гра­фо­ман­ства, то мест­ные газе­ты рубе­жа веков предо­ста­вят вам мно­же­ство мате­ри­а­ла; авто­ры, скрыв­ши­е­ся под псев­до­ни­ма­ми «Оскорб­лён­ный юнкер», «Нето­чё­ный кин­жал», «Седой ста­ри­чок Влас», — чистей­шие образ­цы это­го фено­ме­на.

Тема «Орен­бург и орен­бурж­цы» вен­ча­ет­ся пере­пе­вом хва­лы Петер­бур­гу из пуш­кин­ско­го «Мед­но­го всад­ни­ка». Как и в поэ­ме, гимн горо­ду выстро­ен по зако­нам слож­но­го син­так­си­че­ско­го цело­го и, то сбли­жа­ясь с содер­жа­ни­ем ори­ги­на­ла, то отда­ля­ясь от него, вос­пе­ва­ет всё, что автор счи­та­ет пре­крас­ным. В Орен­бур­ге, где нет сто­лич­но­го вели­чия, по-античному холод­но­ва­то­го совер­шен­ства, есть свои кра­со­ты. В их чис­ло автор зано­сит нещад­ный сол­неч­ный жар, спо­кой­ствие, энер­гич­ные речи базар­ных тор­го­вок, рас­судительность горо­до­во­го, доб­ро­ду­шие собак и рас­то­роп­ность чинов­ни­ков. Если у Пуш­ки­на тор­же­ствен­ный строй фра­зы отте­ня­ет вели­ко­ле­пие раз­вёр­ну­тых перед чита­те­лем кар­тин, то хва­ла Орен­бургу дер­жит­ся на кон­тра­сте оди­че­ско­го сло­га с незначительнос­тью изоб­ра­жа­е­мо­го.

Люб­лю тебя, сте­пей сто­ли­ца, люб­лю твой пыль­ный, скуч­ный вид,
Когда июль­ская ден­ни­ца тебя огнём сво­им палит;
Когда воин­ствен­но­го блес­ка в тебе мутит­ся яркий зрак
И вме­сто бой­кой саб­ли трес­ка одно лишь мер­ное «тик-так».
И Мар­са жрец неустра­ши­мый, идя по ули­це пустой,
Чуть-чуть бре­дёт сто­пой лени­вой, почти граж­дан­скою сто­пой.

Пред­на­ме­рен­ное исполь­зо­ва­ние лек­си­ки, свой­ствен­ной поэти­ческому золо­то­му веку, отчёт­ли­вые аллю­зии с пуш­кин­ски­ми строка­ми при­ме­не­ны в целях худо­же­ствен­ной поле­ми­ки: контекстуальны­ми анто­ни­ма­ми выгля­дят эпи­те­ты, опре­де­ля­ю­щие «вид» горо­дов («стро­гий, строй­ный» и «пыль­ный, скуч­ный»), анти­по­дом войск с «Мар­со­вых полей» кажет­ся орен­бург­ский «жрец Мар­са». Частые инвер­сии так­же замед­ля­ют и арха­и­зи­ру­ют речь мест­но­го поэта, ко­торый под­пи­сал «Орен­бург в июле» цита­той из Гри­бо­едо­ва «Певец зимой пого­ды лет­ней», опять же шут­ли­во отго­ра­жи­ва­ясь клас­си­кой.

В гимне Орен­бур­гу мы наблю­да­ем не тра­ве­стию, то есть сниже­ние воз­вы­шен­но­го, а бур­леск, обрат­ный при­ём. «Низ­кий» сюжет по­даётся в обла­че­нии «высо­ко­го» сти­ля. Ещё ярче бур­леск виден в ко­мическом про­из­ве­де­нии без под­ра­жа­тель­ных моти­вов и при­зна­ков пере­пе­ва. В этом слу­чае типич­ным и удоб­ным для рас­смот­ре­ния ока­жется фелье­тон в сти­хах «Блин­ная исто­рия в одной бур­се» Кар­на­ва­ло­ва — оче­ред­ной ново­год­ний сюр­приз «Орен­бург­ско­го лист­ка». Сюжет самый что ни на есть обы­ден­ный: бур­са­ки узна­ли, что на празд­ник им не дадут бли­нов, и, до глу­би­ны души воз­му­тив­шись, зате­я­ли бунт. Вожа­ком стал хорист Пин­цер­нар­ский, сла­вив­ший­ся красноре­чием, и его-то моно­лог мож­но счи­тать учеб­ни­ком бур­лес­ка, руковод­ством по состав­ле­нию паро­дий­ных речей.

Нет, гос­по­да, немыс­ли­мо, чтоб не было бли­нов!
Ска­жи­те, люди мыс­ли мы иль сон­ми­ще глуп­цов?
Где ж наши убеж­де­ния? Где серд­це, воля, ум?
Где пыл­кие стрем­ле­ния? Где сла­дость юных дум?
Или от про­све­ще­ния наш ум совсем померк?
Мол­чи­те вы в сму­ще­нии, а ныне уж чет­верг!
О, быст­ро вре­мя катит­ся, и ночи не длин­ны:
Проснём­ся будет пят­ни­ца, а там… про­щай, бли­ны!
Нет, дру­ги, в содро­га­ние при­хо­дит орга­низм,
Лишь допу­щу в созна­ние сей блин­ный ост­ра­кизм.
Пре­да­ние свя­щен­ное всей нашей ста­ри­ны
Мы, бур­сою взра­щен­ные, беречь, хра­нить долж­ны.
Или мы, горе­мыч­ные, долж­ны тер­петь, мол­чать
И все свои обы­чаи поз­во­лим извра­щать?
Нет, бра­тия, не чаял я, чтоб до того дошло…
Ужель чино­на­ча­лие у нас с ума сошло?
Пря­мое сума­сше­ствие: ни одно­го бли­на!
Анти­хри­ста при­ше­ствие, послед­ни вре­ме­на,
Долж­но быть, при­бли­жа­ют­ся (мой взгляд на вещь таков),
И вот не ува­жа­ют­ся обы­чаи веков…
Во вре­ме­на быва­лые пек­ли бли­ны с сре­ды,
И ста­рые, и малые все ели с ско­во­ро­ды!
И мис­ки с мас­лом пол­ные сто­я­ли по сто­лам!
И пра­во имел пол­ное блин мас­лить вся­кий сам!

С тече­ни­ем вре­ме­ни остро­са­ти­ри­че­ское про­из­ве­де­ние может пре­вра­тить­ся в юмо­ри­сти­че­ское (мы уже не пони­ма­ем акту­аль­ных намё­ков) или рас­те­рять весь сме­хо­вой потен­ци­ал. Совре­мен­ный че­ловек чита­ет Ари­сто­фа­на и не пони­ма­ет, чем не уго­дил дра­ма­тур­гу Сократ, гру­бо и без­жа­лост­но осме­ян­ный в пье­се «Обла­ка», кто такие Кожев­ник и Кол­бас­ник во «Всад­ни­ках»; что­бы отве­тить на эти вопро­сы, нуж­но углу­бить­ся в кни­ги об антич­ной лите­ра­ту­ре. Происхо­дит и обрат­ный про­цесс: в юмо­ре, кото­рый в своё вре­мя восприни­мался как пустя­ко­вый, вдруг обна­ру­жи­ва­ет­ся глу­би­на, хлёст­кая са­тира, даже серьёз­ней­шая про­бле­ма­ти­ка, — их откры­ва­ют сле­ду­ю­щие поко­ле­ния. Навер­ное, «Блин­ная исто­рия…» заду­ма­на и напи­са­на как бай­ка об ора­то­ре, уме­ю­щем про­из­но­сить впе­чат­ля­ю­щие речи на любую тему, или как чисто сти­ле­вой экс­пе­ри­мент: расскажу-ка я о бли­нах эффект­нее, чем гово­рят обо всех мате­ри­аль­ных бла­гах, вме­сте взя­тых.

Но сего­дня мы чита­ем моно­лог хори­ста и видим в его разуда­лых строч­ках убий­ствен­ную паро­дию на дема­го­гию, что налов­чи­лась даже утра­ту мас­ле­но­го бли­на воз­во­дить в ранг все­лен­ских катаст­роф. Дема­гог, гово­ря о  низ­ком, все­гда соору­жа­ет заслон из само­го воз­вы­шен­но­го и чти­мо­го. Так и бурсак-краснобай захва­ты­ва­ет в ор­биту сво­е­го пафо­са «убеж­де­ния», «обы­чаи веков», «свя­щен­ные пре­дания», счаст­ли­вое про­шлое, когда «сто­я­ли мис­ки с мас­лом», припле­тает сума­сше­ствие, ост­ра­кизм и анти­хри­ста, гро­зит «послед­ни­ми вре­менами», игра­ет на само­лю­бии слу­ша­те­лей и под конец раз­мыш­ля­ет о чело­ве­че­ских пра­вах. Речь одно­вре­мен­но крайне логи­зи­ро­ва­на и фан­та­сти­че­ски ало­гич­на: ну какое отно­ше­ние «серд­це, воля, ум» име­ют к бли­нам? Зако­ны при­ро­ды — и те рабо­та­ют на сло­во­блу­да: «Быст­ро вре­мя катит­ся». Ком­по­зи­ция моно­ло­га, соот­но­ше­ние тези­сов, ан­титезисов, дока­за­тельств, инто­на­ци­он­ные и син­так­си­че­ские сред­ства тако­вы, что вопрос о бес­смыс­лен­но­сти и «систе­ма­ти­че­ском бре­де» ауди­то­ри­ей сра­зу же сни­ма­ет­ся. Вре­мя сде­ла­ло из раз­вле­ка­тель­ных сти­хов насто­я­щую сати­ру.

К «семей­но­му» сти­хо­твор­но­му юмо­ру мож­но услов­но отне­сти поэ­ти­че­ские поздрав­ле­ния, поже­ла­ния, обра­ще­ния к му­жьям, жёнам, детям и роди­те­лям, даже сти­хи, посвя­щён­ные «тес­тям, тёщам, свё­крам и све­кро­вям», как уве­дом­ля­ла одна из публика­ций. Содер­жа­ние сти­хов подоб­но­го рода опре­де­ля­ет­ся тем, к како­му слу­чаю они при­уро­че­ны, встре­ча­ют­ся веч­но акту­аль­ные моти­вы: «папаш и мамаш» умо­ля­ют не вме­ши­вать­ся в дела неве­сток и зять­ёв; мужья кля­нут­ся стой­ко сно­сить жен­ские капри­зы, вла­деть собой и слу­шать­ся «сове­тов жён, чтоб нико­гда у миро­во­го нас с ними не мирил закон», а самих жён при­зы­ва­ют к снис­хо­ди­тель­но­сти и кро­тости:

Супру­ги неж­ные, уйми­те свой гнев, смяг­чи­те гроз­ный суд,
Мужей покор­ных поща­ди­те, так как лежа­че­го не бьют.
Еле­ем мира наши раны вы увра­чуй­те нако­нец;
Мы будем крот­ки, как бара­ны, бери­те ж вы при­мер с овец!
Не верим мы, пору­кой боги, и не пове­рим до кон­ца,
Чтоб хоть при­мер чет­ве­ро­но­гих не тро­нул жен­ские серд­ца!

Попа­да­ют­ся и поже­ла­ния, адре­со­ван­ные самим себе или же «всем орен­бурж­цам»; из таких тек­стов явству­ет, что наи­бо­лее важ­но и желан­но для жите­лей наше­го горо­да: «что­бы на ули­цах ме­стами хотя б по празд­ни­кам мели» и «чтоб нику­да бы, про­тив воли, вне­зап­но ехать не при­шлось», как пишет некий Nemo.

В кон­це про­шло­го века сти­хи печа­та­лись на кон­фет­ных обёрт­ках, неко­то­рые образ­цы кон­ди­тер­ской поэ­зии при­во­ди­лись в юмо­ри­сти­че­ских раз­де­лах, где мож­но про­честь и крик души («О пре­лест­ней­шие дамы, будь­те менее упря­мы!»), и дело­вой совет:

Желаю газа осве­ще­нье в сем гра­де страст­но уви­дать
И видеть улиц замо­ще­нье таким, чтоб ног нам не ломать.

Но како­во было тому, кто, раз­вер­нув кон­фе­ту, читал на её обёрт­ке:

Хочу, чтоб в этом же году
Вы были пре­да­ны суду!

Чело­ве­ку оста­ва­лось лишь сожа­леть, что сти­шок ано­ни­мен. Та­кое сожа­ле­нье испы­ты­ва­ла и я, видя почти под все­ми сатирически­ми и юмо­ри­сти­че­ски­ми сти­ха­ми в тогдаш­ней пери­о­ди­ке под­пи­си типа Пипин-Короткий, Михан, Зано­за, Р., Б.В., О.Б., Аз-Бука или Оче­видец. Извест­но, что в Орен­бур­ге в 1905 году и до вес­ны 1906 года рабо­тал автор зна­ме­ни­той дет­ской пове­сти «Таш­кент — город хлеб­ный» А. Неве­ров (в долж­но­сти «кафе­шан­тан­но­го поэта», то есть по­ставщика куп­ле­тов для ревю). Писа­тель рас­ска­зы­ва­ет об этом в ав­тобиографии: «Я полу­чил темы, лозун­ги… про­си­дел целую ночь — не при­ня­ли. Носом у меня тро­ну­лась кровь от пере­утом­ле­ния, но я опять рабо­тал. Я посмот­рел на это как на хлеб, кото­рый мне нужен». Неве­ров сооб­ща­ет, что одно из его сти­хо­тво­ре­ний опуб­ли­ко­вал оренбург­ский жур­нал «Кобыл­ка». При­ни­мая во вни­ма­ние пери­од, указан­ный Неве­ро­вым, и то, что его стар­ший брат слу­жил на желез­ной доро­ге, мож­но пред­по­ло­жить: сати­ри­че­ские сти­хи, где ярко выра­жено эст­рад­ное нача­ло и неод­но­крат­но обыг­ры­ва­ют­ся железнодо­рожные моти­вы, при­над­ле­жат перу в буду­щем извест­но­го прозаи­ка. Тако­вы сти­хи Н. Желез­ня­ка, сти­ли­сти­че­ски на них похож так­же «Калей­до­скоп» Зано­зы из «Кобыл­ки».

Не будем наста­и­вать на пра­виль­но­сти нашей вер­сии — вопрос тре­бу­ет уточ­не­ний, мы толь­ко гово­рим: «Это не исклю­че­но».


Елена Тарасенко

ТАРАСЕНКО Еле­на Нико­ла­ев­на роди­лась 9 авгу­ста 1971 года в Орен­бур­ге. Окон­чи­ла шко­лу № 34 с золо­той меда­лью; шести­крат­ная побе­ди­тель­ни­ца област­ных олим­пи­ад по рус­ско­му язы­ку и лите­ра­ту­ре. В 1994 году с крас­ным дипло­мом завер­ши­ла обра­зо­ва­ние на фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та, в 1998 году полу­чи­ла зва­ние учи­те­ля выс­шей кате­го­рии, в 2002 году — сте­пень кан­ди­да­та педа­го­ги­че­ских наук.
Доцент кафед­ры фило­со­фии, куль­ту­ро­ло­гии и рели­гио­ве­де­ния ОГПУ. Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, обла­да­тель Гран-при област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий мост» под пред­се­да­тель­ством Рим­мы Каза­ко­вой, побе­ди­тель област­но­го лите­ра­тур­но­го кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф». Награж­де­на бла­го­дар­ствен­ным пись­мом от Орен­бург­ско­го бла­го­тво­ри­тель­но­го фон­да «Евра­зия» за высо­кий про­фес­си­о­на­лизм, про­яв­лен­ный в ходе рабо­ты в каче­стве чле­на жюри XIII откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са на луч­ший худо­же­ствен­ный пере­вод. Член жюри Eurasian Open и лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни С.Т. Акса­ко­ва.
Автор книг «Пре­по­да­ва­ние миро­вой худо­же­ствен­ной куль­ту­ры в обще­об­ра­зо­ва­тель­ной шко­ле», «Искус­ство теат­ра и учеб­ная дея­тель­ность», поэ­ти­че­ских сбор­ни­ков «Инто­на­ция», «Все­гда» и «Соло вал­тор­ны». 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.