Образ Ломоносова в современной российской культуре

 елена тарасенко 

В насто­я­щее вре­мя в рос­сий­ском историко-культурном пан­теоне чрез­вы­чай­но труд­но най­ти такую лич­ность, кото­рая без­ого­во­роч­но бы при­ни­ма­лась любы­ми соци­аль­ны­ми, интел­лек­ту­аль­ны­ми и идео­ло­ги­че­ски­ми сло­я­ми насе­ле­ния. Пётр Вели­кий, Лев Тол­стой, Сто­лы­пин, Ленин у одних вызы­ва­ют вос­хи­ще­ние, у дру­гих — него­до­ва­ние. О Пуш­кине меха­ни­че­ски гово­рят, что он «наше всё», но чисто по-человечески Алек­сандр Сер­ге­е­вич мало кому бли­зок. Юрий Гага­рин на пра­вах объ­еди­ня­ю­щей наше рас­ко­ло­тое обще­ство фигу­ры тоже устра­и­ва­ет не каж­до­го: он не тво­рец, а испол­ни­тель гос­за­ка­за. И вот тут на перед­ний план выдви­га­ет­ся испо­лин­ская пер­со­на Ломо­но­со­ва… 

ПОХОЖЕ, Миха­ил Васи­лье­вич боль­ше всех соот­вет­ству­ет роли спла­чи­ва­ю­ще­го. Он на про­тя­же­нии двух с поло­ви­ной веков нра­вил­ся рефор­ма­то­рам и кон­сер­ва­то­рам, про­сто­лю­ди­нам и эли­те. Его оди­на­ко­во высо­ко цени­ли педан­тич­ные «шиш­ков­цы» и озор­ные «арза­мас­цы», мистик Андрей Белый и совет­ские версификаторы-рационалисты; отго­лос­ки его сти­ля в рав­ной мере слыш­ны у абсо­лют­но несхо­жих Тют­че­ва, Ман­дель­шта­ма и Забо­лоц­ко­го.

Невзи­рая на это, Сер­гей Есин в романе «Мар­бург» с горе­чью кон­ста­ти­ру­ет: «Боюсь, что Ломо­но­сов не герой нашей интел­ли­ген­ции» [1]. Посколь­ку весь­ма достой­ная девя­ти­се­рий­ная теле­э­по­пея Алек­сандра Прош­ки­на не пока­зы­ва­ет­ся по цен­траль­ным кана­лам уже чет­верть века (она была при­уро­че­на к 275-летию со дня рож­де­ния учё­но­го), рус­ский мыслитель-универсал, по лич­ност­но­му мас­шта­бу срав­ни­мый с Лео­нар­до да Вин­чи, часто вос­при­ни­ма­ет­ся сего­дня как некая рос­сий­ская мифо­ло­ге­ма.

Есин реша­ет испра­вить досад­ное упу­ще­ние и обри­со­вы­ва­ет рельеф­ный харак­тер, лепит образ страст­но­го, неуго­мон­но­го, яростно-пытливого чело­ве­ка, дыша­ще­го зна­ни­я­ми. Писа­тель неод­но­крат­но, с замет­ным удо­воль­стви­ем воз­вра­ща­ет­ся к мыс­лям о том, что Ломо­но­сов отнюдь не кано­ни­чен, похож не на каби­нет­но­го затвор­ни­ка, а на камен­щи­ка, что он муж­лан с муску­ли­сты­ми нога­ми в тяже­ло­вес­ной обу­ви, что пус­кать в ход кула­ки и едкую насмеш­ку ему при­выч­но, а фех­то­вать и кур­ту­аз­но любез­ни­чать — нет. Сер­гею Нико­ла­е­ви­чу лег­ко пред­ста­вить, как «после поезд­ки в Петер­гоф, испы­тав бюро­кра­ти­че­ский ужас, дома, в Петер­бур­ге ака­де­мик сры­ва­ет кам­зол, стя­ги­ва­ет парик, ски­ды­ва­ет баш­ма­ки и, поста­вив босые ступ­ни на про­хлад­ные поло­ви­цы, шеве­лит сопрев­ши­ми паль­ца­ми» [1].

На про­тя­же­нии все­го рома­на его глав­ный герой, профессор-филолог с цар­ствен­ной и одно­вре­мен­но лите­ра­ту­ро­вед­че­ской фами­ли­ей Рома­нов, срав­ни­ва­ет Ломо­но­со­ва и Пастер­на­ка, при­чём пер­вый из них ему явно милее, ибо кажет­ся более цель­ным. Оба учи­лись в Мар­бур­ге, при­е­хав к све­ти­лам нау­ки с реко­мен­да­тель­ны­ми пись­ма­ми. Оба потря­са­ю­ще ода­ре­ны, отваж­ны (порой до без­рас­суд­ства), колос­саль­но тру­до­лю­би­вы, но у Бори­са Лео­ни­до­ви­ча в его меж­лич­ност­ных отно­ше­ни­ях пре­об­ла­да­ет атмо­сфе­ра недо­мол­вок и полу­то­нов; чего сто­ит толь­ко его пере­пис­ка с дво­ю­род­ной сест­рой Оль­гой Фрей­ден­берг, про­дол­жав­ша­я­ся пять­де­сят лет. Ломо­но­сов же кате­го­ри­чен, у него всё кон­крет­но: люб­лю, нена­ви­жу, ува­жаю, пре­зи­раю. Вто­рой рази­тель­ный кон­траст заклю­ча­ет­ся в том, что Миха­ил Васи­лье­вич и в горе живёт побед­но, а у Пастер­на­ка и в радо­сти пси­хо­ло­гия пора­жен­ца. Сил одно­го гения хва­ти­ло на поко­ре­ние бес­край­не­го интел­лек­ту­аль­но­го про­стран­ства в диа­па­зоне от физи­ки до лири­ки, дру­гой же себя огра­ни­чил, рас­про­щав­шись спер­ва с музы­кой, а затем и с фило­со­фи­ей.

Пастер­нак пере­жил в Мар­бур­ге любов­ную дра­му и сотво­рил огром­ное, горя­чеч­ное сти­хо­тво­ре­ние о горо­де Мар­ти­на Люте­ра и бра­тьев Гримм, при­нес­шем ему разо­ча­ро­ва­ние; Ломо­но­сов же встре­тил там вер­ную и пони­ма­ю­щую Лиз­хен, дочь пиво­ва­ра и цер­ков­но­го ста­ро­сты, впо­след­ствии став­шую без­упреч­ной женой. Её брат Иоганн отпра­вил­ся вме­сте с ней в Рос­сию, где помо­гал ака­де­ми­ку созда­вать мону­мен­таль­ные моза­ич­ные полот­на. Да, Елизавета-Христина — пре­крас­ная спут­ни­ца гения, ничуть не хуже Софьи Андре­ев­ны Тол­стой, Анны Гри­го­рьев­ны Досто­ев­ской или Надеж­ды Яко­влев­ны Ман­дель­штам. Одна­ко о ней, этом мар­бург­ском сча­стье Ломо­но­со­ва, супруг не удо­су­жил­ся сочи­нить даже чет­ве­ро­сти­шие, зато Пастер­нак напи­сал о сво­ём мар­бург­ском несча­стье изряд­ное коли­че­ство строк. Впро­чем, так вышло исклю­чи­тель­но пото­му, что для Миха­и­ла Васи­лье­ви­ча важ­ней была объ­ек­тив­ная сто­ро­на жиз­ни, а для Бори­са Лео­ни­до­ви­ча — субъ­ек­тив­ная.

Есин фик­си­ру­ет наше вни­ма­ние не толь­ко на при­сут­ству­ю­щих в харак­те­ре Ломо­но­со­ва каче­ствах, но и на том, каких черт в нём нет и в помине. Миха­ил Васи­лье­вич лишён чув­ства соб­ствен­но­го избран­ни­че­ства, у одних вели­ких про­яв­ля­ю­ще­го­ся в гор­дыне и над­мен­но­сти, а у дру­гих выгля­дя­ще­го стра­даль­че­ски и жалоб­но (как у того же Пастер­на­ка), не скло­нен к сомне­ни­ям и духов­ным само­тер­за­ни­ям, не уме­ет жить ожи­да­ни­я­ми и иллю­зи­я­ми. Его рез­кий афо­ризм «Гово­рю, как думаю, а не как кош­ки, кото­рые спе­ре­ди лижут, а сза­ди цара­па­ют» высту­па­ет в каче­стве эпи­гра­фа к рома­ну, долж­но быть, пото­му, что персонаж-повествователь зави­ду­ет подоб­ной пря­мо­те.

Пере­чень «того, чего не было» мож­но дли­тель­но про­дол­жать. «Ода на взя­тие Хоти­на» напи­са­на по газет­ным реля­ци­ям, и сра­же­ний Ломо­но­сов нико­гда не видел. От него не оста­лось писем к род­ным и близ­ким, посколь­ку на лич­ное у это­го госу­дар­ствен­ни­ка не хва­та­ло вре­ме­ни. Ему не дове­лось полу­чить ника­ких пре­мий, един­ствен­ной награ­дой ока­за­лась памят­ная таба­кер­ка с порт­ре­том импе­ра­три­цы. Гля­дя на ска­зоч­ные пей­за­жи Гер­ма­нии, он видит в них толь­ко аргу­мен­та­цию сво­их гипо­тез: «Про­ез­жая неод­но­крат­но Гес­сен­ское ланд­граф­ство, при­ме­тить мне слу­чи­лось меж­ду Кас­се­лем и Мар­бур­гом ров­ное пес­ча­ное место, гори­зон­таль­ное, луго­вое, кро­ме того, что заня­то невы­со­ки­ми гор­ка­ми или буг­ра­ми, в пер­пен­ди­ку­ля­ре от 4 до 6 сажен, кои оброс­ли мел­ким скуд­ным лес­ком и то боль­ше по подо­лу, при коем лежит вели­кое мно­же­ство мел­ких, целых и лома­ных мор­ских рако­вин, в вох­ре соеди­нен­ных. Смот­ря на сие место и вспом­нив мно­гие отме­лые бере­га Бело­го моря и Север­но­го оке­а­на, когда они во вре­мя отли­ва нару­жу выхо­дят, не мог себе пред­ста­вить ниче­го подоб­нее, как сии две части зем­ной поверх­но­сти в раз­ных обсто­я­тель­ствах, то есть одну в море, дру­гую на воз­вы­шен­ной матё­рой зем­ле лежа­щую… Не ука­зы­ва­ет ли здесь сама нату­ра, уве­ряя о силах, в наруж­но­сти? Не гово­рит ли она, что рав­ни­на, по кото­рой ныне люди ездят, обра­ща­ют­ся, ста­вят дерев­ни и горо­да, в древ­ние вре­ме­на было дно мор­ское, хотя теперь отсто­ит от него око­ло трёх­сот верст и отде­ля­ет­ся от него Гарц­ски­ми и дру­ги­ми гора­ми?» [1].

Ломо­но­сов, без­услов­но, праг­ма­тик, а не иде­а­лист. Тем­пе­ра­мент­ные оды он пишет не по наи­тию, а впрок, впо­след­ствии предъ­яв­ляя необ­хо­ди­мый текст в нуж­ное вре­мя и в нуж­ном месте, не гну­ша­ет­ся и сочи­не­ни­ем конъ­юнк­тур­ных пустя­ков, напри­мер, вир­шей для фей­ер­ве­роч­ных тор­жеств. Посколь­ку за вре­мя его жиз­ни на пре­сто­ле успе­ли побы­вать шесть монар­хов, он вос­при­ни­ма­ет пра­ви­те­лей без пие­те­та, но, впро­чем, и без раз­дра­же­ния; кажет­ся, что они для него и не люди вовсе, а метео­ро­ло­ги­че­ские усло­вия.

Жизнь Ломо­но­со­ва похо­жа на аван­тюр­ный роман: похо­ды и разъ­ез­ды, соблаз­нён­ная чуже­зем­ка, вер­бов­ка в коро­лев­ские вой­ска, дерз­кий побег, нище­та на чуж­бине, поиск покро­ви­те­лей, посто­ян­ное нажи­ва­ние себе новых вра­гов и бле­стя­щее уме­ние от них отби­вать­ся, при­чём с юных лет. Так назы­ва­е­мый «пена­лизм» (по сути — дедов­щи­на восем­на­дца­то­го сто­ле­тия) заклю­чал­ся в том, что стар­ше­курс­ни­ки без­жа­лост­но пове­ле­ва­ли млад­ши­ми соуче­ни­ка­ми, застав­ляя их сда­вать за себя экза­ме­ны, раз­во­зить пья­ных по домам, начи­щать обувь сво­им «хозя­е­вам». Рас­сказ­чик не сомне­ва­ет­ся: с Ломо­но­со­вым это бы нико­гда не про­шло. Рос­лый, силь­ный, крас­но­щё­кий, он, по мне­нию авто­ра, отре­а­ги­ро­вал бы стре­ми­тель­но и жёст­ко, спер­ва выки­нув из окна стол, потом сапог, кото­рый нуж­но было чистить, а напо­сле­док и само­го обид­чи­ка.

Миха­ил Васи­лье­вич ценит всё надёж­ное и полез­ное. В спис­ке его мар­бург­ских дол­гов кра­су­ет­ся нема­лая сум­ма в 61 золо­той рубль, но потра­че­на она не на доро­го­сто­я­щие румя­на, бели­ла и духи для воз­люб­лен­ной, а на при­об­ре­те­ние пра­ва рабо­тать в пре­вос­ход­ной хими­че­ской лабо­ра­то­рии Миха­эли­са. Ломо­но­сов ино­гда напо­ми­на­ет Еси­ну проч­ный, тща­тель­но изго­тов­лен­ный, вызы­ва­ю­щий дове­рие пред­мет. «Бал­ка в доме фрау Урф, чёр­ная от вре­ме­ни, пре­вра­тив­ша­я­ся после обра­бот­ки веков из дере­ва в сталь или кость, вид­но, дав­но над­трес­ну­ла в дли­ну. Начав­ший рас­щеп­лять­ся брус тогда же был акку­рат­но схва­чен огром­ным сталь­ным бол­том. Сто­ит ещё раз поди­вить­ся вели­чине бол­та, тяжё­лой гай­ки и сле­сар­но­го клю­ча… И что же была за стать у масте­ров и под­ма­сте­рьев, кото­рые про­во­ди­ли эту опе­ра­цию? Что за руки, спи­ны и пле­чи? Нет, опре­де­лён­но моло­дой Ломо­но­сов пре­крас­но впи­сы­вал­ся в эту сфе­ру» [1].

Ему нена­вист­ны ман­же­ты, жабо и шёл­ко­вые чул­ки, но он обя­зан их носить. Он рвёт­ся пере­во­дить Гоме­ра, Вер­ги­лия, Гора­ция, Ови­дия, Сене­ку, Лукре­ция, Буа­ло, Фене­ло­на и Рус­со точ­но так же, как мы рвём­ся к вне­зап­но подав­шим голос далё­ким дру­зьям, желая с ними уви­деть­ся. Он снаб­жа­ет мини­а­тю­ру «Куз­не­чик» пояс­не­ни­ем «Сти­хи, сочи­нён­ные на доро­ге в Петер­гоф, когда я в 1761 году ехал про­сить о под­пи­са­нии при­ви­ле­гии для Ака­де­мии, быв мно­го раз преж­де за тем же» — и ста­но­вит­ся ясно, как невы­но­си­мо это­му гор­до­му чело­ве­ку уни­жать­ся, выклян­чи­вая день­ги на при­бо­ры и лабо­ра­то­рию. Гово­ря сло­ва­ми Еси­на, Ломо­но­сов — «сто­ру­кий Шива осьм­на­дца­то­го сто­ле­тия: поэ­зия, мате­ма­ти­ка, стек­ло, хими­че­ская лабо­ра­то­рия, тео­рия све­та, элек­три­че­ство, закон сохра­не­ния энер­гии, счаст­ли­вые догад­ки и вот даже пишет «Рос­сий­скую грам­ма­ти­ку». Какая фигу­ра!» [1].

Подоб­но тита­нам эпо­хи Воз­рож­де­ния, Миха­ил Васи­лье­вич столь­ким инте­ре­су­ет­ся и столь­ко уме­ет, что про­ще было бы не пере­чис­лять его раз­но­об­раз­ные твор­че­ские и обще­ствен­ные ипо­ста­си, а дей­ство­вать мето­дом от про­тив­но­го: попро­бо­вать най­ти нечто, не охва­чен­ное его умом. Но сло­во «титан» с Ломо­но­со­вым соче­та­ет­ся пло­хо, будучи черес­чур антич­ным; зато ему уди­ви­тель­но под­хо­дит опре­де­ле­ние «мужик», это под­ме­тил ещё Некра­сов в сти­хо­тво­ре­нии «Школь­ник»:

… архан­гель­ский мужик
По сво­ей и божьей воле
Стал разу­мен и велик [3].

 Как извест­но, суще­стви­тель­ное «мужик» име­ет два основ­ных зна­че­ния: презрительно-социальное с ука­за­ни­ем на пле­бей­ство — и уважительно-личностное. Мужик — тот, кто может защи­тить, он тру­до­лю­бив и руко­де­лен, вынос­лив и упрям, акти­вен и сме­ка­лист, он не уме­ет лице­ме­рить. Мате­ри­аль­ное нача­ло в нём власт­но заяв­ля­ет о себе, даже если его при­зва­ние свя­за­но с миром абстракт­ных вели­чин. Дея­тель, наде­лён­ный мен­та­ли­те­том мужи­ка, пони­ма­ет, что есте­ствен­ные нау­ки нель­зя изу­чать сугу­бо тео­ре­ти­че­ским спо­со­бом, роясь в кни­гах и ящи­ках с кол­лек­ци­я­ми; нуж­но само­му побы­вать в руд­ни­ках, срав­нить свой­ства гор и поч­вы, вгля­деть­ся, кос­нуть­ся, ощу­пать, выма­зать­ся… «Во всё мне хочет­ся дой­ти до самой сути», — вот фра­за, луч­ше все­го отра­жа­ю­щая общ­ность Ломо­но­со­ва и Пастер­на­ка.

В рас­ска­зе Андрея Лёв­ки­на «Лиза­вет и Ломо­но­сов» учё­ный в пер­вом же абза­це пока­зан сме­ю­щим­ся. Пре­сло­ву­тый парик сорван и отбро­шен в сто­ро­ну, пур­пур­ный халат рас­пах­нут, как душа, но в могу­чем хохо­те зву­чит «при­месь некой груст­ной неле­пи­цы, как быва­ет, когда за одним обе­дом слу­чит­ся пооче­рёд­но вку­сить то гри­бов, то ана­нас» [2]. В жиз­ни, поте­ша­ю­щей иссле­до­ва­те­ля сво­ей абсурд­но­стью, встре­ча­ют­ся и момен­ты тра­ги­че­ской бес­смыс­ли­цы; при­ме­ром тому слу­жит гибель про­фес­со­ра Геор­га Виль­гель­ма Рих­ма­на, 23 июля 1753 года уби­то­го мол­нией, полу­чен­ной искус­ствен­ным путём. Опы­ты по изу­че­нию атмо­сфер­но­го элек­три­че­ства про­во­дил и Ломо­но­сов, ока­зав­ший­ся более удач­ли­вым.

Миха­ил Васи­лье­вич в трак­тов­ке Лёв­ки­на — дух Уни­вер­си­те­та, вопло­щён­ный порыв к позна­нию, а заод­но вузов­ский при­зрак, по ночам сотря­са­ю­щий кори­до­ры мощ­ны­ми шага­ми. В гроз­ной роли Ломо­но­сов смот­рит­ся гораз­до орга­нич­нее, чем в бла­гост­ной: «Не Дед Мороз же он, сколь­ко бы его в него ни пре­вра­ща­ли» [2]. Он не пуга­ет при­позд­нив­ших­ся сту­ден­тов, не блуж­да­ет, мучи­мый тос­кой, не сле­дит за поряд­ком, а про­сто идёт; у него голу­бые гла­за, «рыбац­кие — фило­соф Поме­ранц ска­зал бы: евангельски-рыбацкие, а мы ска­жем — рыбац­кие пле­чи и череп как череп, а не что-то ещё» [2].

В исто­ри­че­ский момент осно­ва­ния Уни­вер­си­те­та, стоя на петер­гоф­ской лужай­ке под паля­щим солн­цем и пыта­ясь вести с импе­ра­три­цей галант­ную бесе­ду, Ломо­но­сов чув­ству­ет себя нелов­ко. Он не пони­ма­ет вежливо-бессодержательных реплик Ели­за­ве­ты и от нестер­пи­мо­го зноя начи­на­ет ощу­щать пере­ход соб­ствен­но­го орга­низ­ма в неоду­шев­лён­ное, то ли рас­ти­тель­ное, то ли неор­га­ни­че­ское состо­я­ние: мысль отклю­чи­лась, позво­ноч­ник изне­мог, как опа­лён­ный жаром сте­бель, и све­тит­ся, «буд­то стек­лян­ный, состав­лен­ный из раз­ных спек­траль­ных сия­ний» [2]. Далее мы чита­ем при­ме­ча­тель­ный диа­лог.

Ели­за­ве­та:

— Что застав­ля­ет вас думать о вещах даль­них, со смут­ным смыс­лом, не име­ю­щих в сей миг не толь­ко ника­ко­го тол­ка, но и даже осно­ва­ния жиз­ни? Что застав­ля­ет вас думать о том, чего нет? Отто­го ли, что суще­ству­ю­щее остав­ля­ет вас рав­но­душ­ным и неудо­вле­тво­рён­ным?

Ломо­но­сов:

— Не знаю, Ваше Импе­ра­тор­ское Вели­че­ство. Так, зна­е­те, как-то всё…

Послед­няя репли­ка откро­вен­но шутов­ская: «Так как-то всё» — это же Пуш­кин гла­за­ми Хле­ста­ко­ва! Тем не менее, импе­ра­три­ца имен­но после несу­раз­но­го отве­та на пате­ти­че­ский вопрос назы­ва­ет собе­сед­ни­ка насто­я­щим муж­чи­ной, осо­знав, что перед ней чело­век дела, а не крас­но­бай.

Новел­ла Вален­ти­на Пику­ля «Пер­вый уни­вер­си­тет», как и рома­ны дан­но­го авто­ра, ско­рее псев­до­и­сто­ри­че­ская, чем исто­ри­че­ская. Её вто­ро­сте­пен­ные пер­со­на­жи либо схе­ма­тич­ны, либо кари­ка­тур­ны, как Анна Иоан­нов­на, застав­ля­ю­щая титу­ло­ван­ных потом­ков Рюри­ка кука­ре­кать госу­да­рыне на поте­ху, или Шума­хер, счи­та­ю­щий самым дра­го­цен­ным мине­ра­лом камень из пра­вой поч­ки поль­ско­го коро­ля Яна Собес­ко­го, а образ Ломо­но­со­ва полон штам­пов. Чита­те­лю запо­ми­на­ет­ся, что даро­ви­тый юно­ша ходил пеш­ком через всю Гер­ма­нию, оде­вал­ся в обнос­ки, голо­дал, часто драл­ся, в том чис­ле с помо­щью парик­ма­хер­ских бол­ва­нок, и про­ли­вал слё­зы при каж­дом под­хо­дя­щем слу­чае.

«Елизавета-Христина Цильх уви­де­ла рус­ско­го посто­яль­ца пла­чу­щим. Она поста­ви­ла круж­ку с пивом на стол и подо­шла к нему. Ломо­но­сов смот­рел в окно, а там, на фоне чер­нев­ше­го к ночи неба, буд­то гигант­ский пав­лин рас­пах­нул свой див­ный хвост.

— Ты пла­чешь? — спро­си­ла девуш­ка.

— Пла­чу. Смот­ри сама. Даже сюда, в пре­де­лы гер­ман­ско­го Гес­се­на, дошло моё род­ное север­ное сия­ние» [4].

Чере­до­ва­ние скан­да­лов и сен­ти­мен­таль­но­стей к фина­лу уже раз­дра­жа­ет, а то, как будут завер­ше­ны клю­че­вые эпи­зо­ды, лег­ко спро­гно­зи­ро­вать по пер­вым их сло­вам. Разу­ме­ет­ся, если Ломо­но­со­ву встре­тит­ся кале­ка (без ушей и носа, чтоб эффект­нее), несчаст­но­му доста­нет­ся поло­ви­на щед­ро раз­лом­лен­ной кра­ю­хи хле­ба. Конеч­но же, куп­лен­ная в ака­де­ми­че­ской лав­ке кни­га Тре­ди­а­ков­ско­го о пра­ви­лах рус­ско­го сти­хо­сло­же­ния вызо­вет у Миха­и­ла жела­ние тво­рить «иным мане­ром». Есте­ствен­но, новость о рож­де­нии доче­ри демо­кра­тич­ный герой отме­тит выбе­га­ни­ем на пло­щадь, сим­во­ли­че­ским бра­та­ни­ем с немец­ки­ми рудо­ко­па­ми и воз­гла­сом «Глю­ка­уф!», кото­рым «он желал им бла­го­по­луч­ных подъ­ёмов из недр к солн­цу. И они отве­ча­ли ему тем же сло­вом, как бы сове­туя под­нять­ся ещё выше» [4]. Мно­го­стра­нич­ная тек­сто­вая суе­та поды­то­жи­ва­ет­ся сле­ду­ю­щим выво­дом Пику­ля: «Ломо­но­сов нико­му спус­ку не давал, ибо созна­вал своё пре­вос­ход­ство над копо­шив­шей­ся в нау­ке мелюз­гой, он буя­нил ради свер­ше­ния вели­ких дел, кото­рые пред­сто­я­ло сде­лать, и он все­гда хотел чест­но тру­дить­ся, а эта мелюз­га толь­ко меша­ла ему» [4].

Миха­ил Васи­лье­вич про­ник даже в совре­мен­ные юмо­ри­сти­че­ские тек­сты, его мож­но отыс­кать в сце­на­ри­ях для выступ­ле­ний команд КВН. Сбор­ная Пяти­гор­ска, непод­ра­жа­е­мый чем­пи­он выс­шей лиги, в 2004 году под пред­во­ди­тель­ством Семё­на Сле­па­ко­ва пока­за­ла фан­та­зию на тему воз­вра­ще­ния Ломо­но­со­ва в Хол­мо­го­ры. Гро­тес­ко­вая мини­а­тю­ра демон­стри­ро­ва­ла, как умуд­рён­ный жиз­нью про­вин­ци­ал ищет общий язык с зем­ля­ка­ми, и вклю­ча­ла в себя анек­до­тич­ную бесе­ду: 

— Мужи­ки, а где моя коро­ва?
— Так ведь два­дцать лет про­шло…
— Ну и где коро­ва?
— Так ведь коро­вы восемь лет живут…
— И где коро­ва?!
— Михай­ло, ты в какой нау­ке силён: в зоо­ло­гии али в меха­ни­ке?
— В меха­ни­ке!
— Сло­ма­лась твоя корова…[5]

Нашлось место и чёр­но­му юмо­ру. Ломо­но­сов про­све­тил одно­сель­чан, сооб­щив им, что если чело­ве­ка уда­рить топо­ром, жерт­ва умрёт. После его слов выяс­ни­лось: семь лет назад бра­вый гла­ва одно­го из мест­ных семейств полу­чил удар топо­ром в спи­ну, но про­дол­жал жить и радо­вать­ся, а вот теперь, соглас­но нау­ке, он обре­чён… Пяти­гор­цы сар­ка­сти­че­ски пока­за­ли про­пасть, обра­зо­вав­шу­ю­ся меж­ду учё­ным и его малой роди­ной, но завер­ши­ли выступ­ле­ние, как и пола­га­ет­ся в КВНе, пес­ней. Она зву­ча­ла на мотив «Мы вды­ха­ем воль­ный ветер» из репер­ту­а­ра груп­пы «Чайф» — пожа­луй, самой «мужиц­кой» и про­стец­кой на всей оте­че­ствен­ной рок-сцене:

Мно­го есть у нас в Рос­сии поза­бы­тых богом мест;
Люди там живут про­стые, там дере­вья до небес.
Но идут отту­да люди, чтоб учить­ся и учить,
И пока идти мы будем — и Рос­сия будет жить [5].

Текст пес­ни напи­сан тем же поэ­ти­че­ским раз­ме­ром, что и некра­сов­ский «Школь­ник», и это обна­дё­жи­ва­ет. Сим­во­ли­че­ские сов­па­де­ния в куль­тур­ном насле­дии слу­чай­ны­ми не быва­ют.

Список использованной литературы
  1. Есин С.Н. Мар­бург [Элек­трон­ный ресурс] / С.Н.Есин. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2005/10/es2.html, сво­бод­ный. Загл. с экра­на.
  2. Лёв­кин А.В. Лиза­вет и Ломо­но­сов [Элек­трон­ный ресурс] / А.В.Лёвкин. URL: http://www.vavilon.ru/texts/prim/levkin1-2.html, сво­бод­ный. Загл. с экра­на.
  3. Некра­сов Н.А. Школь­ник [Элек­трон­ный ресурс] / Н.А.Некрасов.URL: http://readr.ru/nikolay-nekrasov-shkolnik.html, сво­бод­ный. Загл. с экра­на.
  4. Пикуль В.С. Пер­вый уни­вер­си­тет [Элек­трон­ный ресурс] / В.С.Пикуль. URL: http://lib.rus.ec/b/100895/read, сво­бод­ный. Загл. с экра­на.
  5. Сле­па­ков С. КВН, Пяти­горск, Ломо­но­сов [Элек­трон­ный ресурс] / С.Слепаков. URL: http://www.youtube.com/watch?v=AX08ChnAQVk, сво­бод­ный. Загл. с экра­на.

ТАРАСЕНКО Еле­на Нико­ла­ев­на роди­лась 9 авгу­ста 1971 года в Орен­бур­ге. Окон­чи­ла шко­лу № 34 с золо­той меда­лью; шести­крат­ная побе­ди­тель­ни­ца област­ных олим­пи­ад по рус­ско­му язы­ку и лите­ра­ту­ре. В 1994 году с крас­ным дипло­мом завер­ши­ла обра­зо­ва­ние на фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та, в 1998 году полу­чи­ла зва­ние учи­те­ля выс­шей кате­го­рии, в 2002 году — сте­пень кан­ди­да­та педа­го­ги­че­ских наук.
Доцент кафед­ры фило­со­фии, куль­ту­ро­ло­гии и рели­гио­ве­де­ния ОГПУ. Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, обла­да­тель Гран-при област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий мост» под пред­се­да­тель­ством Рим­мы Каза­ко­вой, побе­ди­тель област­но­го лите­ра­тур­но­го кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф». Награж­де­на бла­го­дар­ствен­ным пись­мом от Орен­бург­ско­го бла­го­тво­ри­тель­но­го фон­да «Евра­зия» за высо­кий про­фес­си­о­на­лизм, про­яв­лен­ный в ходе рабо­ты в каче­стве чле­на жюри XIII откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са на луч­ший худо­же­ствен­ный пере­вод. Член жюри Eurasian Open и лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни С.Т. Акса­ко­ва.
Автор книг «Пре­по­да­ва­ние миро­вой худо­же­ствен­ной куль­ту­ры в обще­об­ра­зо­ва­тель­ной шко­ле», «Искус­ство теат­ра и учеб­ная дея­тель­ность», поэ­ти­че­ских сбор­ни­ков «Инто­на­ция», «Все­гда» и «Соло вал­тор­ны».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.