Современная русская религиозная поэзия

 ЕЛЕНА ТАРАСЕНКО 

Когда какое-либо худо­же­ствен­ное явле­ние обре­та­ет огром­ную акту­аль­ность, оно под­вер­га­ет­ся серьёз­но­му рис­ку очу­тить­ся в неуме­лых руках и мне неиз­мен­но ста­но­вит­ся страш­но за его даль­ней­шую судь­бу. К сожа­ле­нию, сво­е­го рода индуль­ген­ци­ей для десят­ков тысяч гра­фо­ма­нов явля­ет­ся «пра­виль­ная» тема: Роди­на, кра­со­та при­ро­ды, Вели­кая Оте­че­ствен­ная вой­на, а послед­ние чет­верть века — ещё и духов­ность, рели­ги­оз­ное чув­ство, раз­мыш­ле­ния о вере. Как ни стран­но, мно­гие убеж­де­ны, что если текст напи­сан без­дар­но, но тема­ти­ка его пози­тив­на и бла­го­род­на, то он при любом коли­че­стве вопи­ю­щих изъ­я­нов изна­чаль­но хорош. На мой взгляд, гораз­до более здра­во счи­тать, что о самом свя­том нуж­но писать мак­си­маль­но талант­ли­во, а коль подоб­ное не под силу, не зама­хи­вать­ся сочи­нять об этом вовсе.

Набре­дя на «идей­ность», к при­ме­ру, сле­ду­ю­щих строк: «Хоро­шо, когда с Богом. Пло­хо без Него. Очень, очень пло­хо. Свят и благ Гос­подь» [6] или «При­ло­жу с усер­ди­ем душень­ку сер­деч­ную, и про­стят мне анге­лы мою душу греш­ную» [5], — неволь­но вспо­ми­на­ешь прось­бу Лао-Цзы: «Если не можешь ска­зать ниче­го вели­ко­го, не гово­ри вооб­ще ниче­го».

Изу­чая «Пра­во­слав­ную стра­нич­ку» на Наци­о­наль­ном сер­ве­ре совре­мен­ной поэ­зии, мы наблю­да­ем раду­ю­щую глаз актив­ность таких авто­ров, как Евге­ний Капу­стин, Сер­гей Еро­шен­ко, Андрей Шабель­ни­ков, Вла­ди­мир Сапро­нов, Андрей Буб­ли­ен­ко, Мари­на Януш­ке­вич, Юрий Мышон­ков, Алла Коря­ко­ва, Татья­на Булан­чи­ко­ва, Евге­ния Крас­но­ва, Алек­сандр Шуб­ня­ков. Огор­чи­тель­ные же свой­ства, при­су­щие сочи­не­ни­ям выше­на­зван­ной пле­я­ды, ясно вид­ны по луч­шим фраг­мен­там из двух сти­хо­тво­ре­ний Вла­ди­ми­ра Сапро­но­ва (наи­бо­лее масте­ро­ви­то­го в дан­ном перечне):

  1. Без Бога жизнь — одно мгно­ве­нье,
    Жизнь с Богом — веч­ные года.
    Он мой Тво­рец, а я тво­ре­нье,
    Что не исчез­нет нико­гда.
  2. Ты жре­бий дер­жишь мой и зна­ешь,
    Когда закон­чу путь зем­ной;
    Меня Ты жиз­ни вра­зум­ля­ешь,
    И день, и ночь Ты пре­до мной [4].

Един­ствен­ное суще­ствен­ное отли­чие меж­ду про­ци­ти­ро­ван­ны­ми отрыв­ка­ми — заме­на место­име­ния «Он» на «Ты». Гра­мот­ное сочле­не­ние пра­виль­ных во всех отно­ше­ни­ях фраз; увы, ниче­го боль­ше­го тут ска­зать нель­зя, посколь­ку что-либо инди­ви­ду­аль­но автор­ское у Сапро­но­ва не про­скаль­зы­ва­ет нигде. Разу­ме­ет­ся, наив­но было бы пред­по­ла­гать, что в мири­а­дах тек­стов, при­над­ле­жа­щих сфе­ре рели­ги­оз­ной поэ­зии, мы обна­ру­жим рос­сыпь пара­док­сов, нова­тор­ства, ори­ги­наль­но­стей: спе­ци­фи­че­ская кано­нич­ность обя­за­на соблю­дать­ся, черес­чур дерз­кий отход от молит­вен­но­го или про­по­вед­ни­че­ско­го строя речи поощ­рять­ся не дол­жен. В кон­тек­сте духов­ной лири­ки неумест­но смот­ре­лось бы про­из­ве­де­ние, испол­нен­ное сар­каз­ма или обиль­но исполь­зу­ю­щее акцен­ти­ро­ван­ную зву­ко­пись, ярост­ное по эмо­ци­о­наль­но­му нака­лу или при­хот­ли­вое по син­так­си­су. Одна­ко на любые пра­ви­ла най­дут­ся исклю­че­ния, в част­но­сти, кин­жаль­но раня­щие, кап­ка­ном зажи­ма­ю­щие душу мольбы-исповеди Еле­ны Шварц.

Ехать даль­ше нету силы,
Смерть насквозь изъ­ела жилы,
Жизнь кус­ну­ла щёт­кой жал.
Нико­го, кро­ме Тебя,
Нету боль­ше у меня,
Нико­го же, ниче­го же —
Кро­ме боли и огня [8].

Так мог­ла гово­рить о Боге толь­ко она: рас­пла­стан­ная меж­ду дву­мя наци­о­наль­ны­ми мира­ми, ало­гич­ная, балан­си­ру­ю­щая на гра­ни юрод­ства, иду­щая наугад и в вере, и в твор­че­стве, не устро­ив­ша­я­ся на офи­ци­аль­ную рабо­ту и кор­мив­ша­я­ся слу­чай­ны­ми пору­че­ни­я­ми. Кро­ме того — изгло­дан­ная онко­ло­ги­че­ским забо­ле­ва­ни­ем, ни разу в жиз­ни не видев­шая соб­ствен­но­го отца, не нахо­дя­щая сил сопро­тив­лять­ся алко­го­лиз­му… Пре­дель­но несчаст­ная рос­сий­ская жен­щи­на Еле­на Шварц пишет не «как при­ня­то», а как сто­нет­ся от невы­но­си­мо­сти бытия.

Есть суще­ства, чьи сны — молит­ва.
Едва заснут — бегут всё выше,
И горя­чо и быст­ро Имя
Гос­подне гово­рят в подуш­ку,
И про­сы­па­ют­ся вне­зап­но,
Твер­дя — Спа­си­тель, Эло­хим.

А днём у них гла­за пустые,
Сло­ва невер­ней тон­кой тени,
Все дни их — вычет. Ночи ждут… [8]

Внут­ри этой сво­бод­ной, лихо пре­ре­ка­ю­щей­ся со все­ми поэтес­сы, кото­рая свои сти­хи не чита­ла, а пела под акком­па­не­мент костя­шек паль­цев, бью­щих по сто­лу, гнез­дил­ся страх. Она страст­но жела­ла при­нять пра­во­сла­вие, но боя­лась, что Цер­ковь стес­нит воз­мож­но­сти её само­вы­ра­же­ния, заку­ёт в кан­да­лы запре­тов, пре­вра­тит из анар­хи­че­ски воль­ной инди­ви­ду­аль­но­сти в скуч­ную рабу. Ниче­го подоб­но­го не про­изо­шло, но кре­ще­ние Шварц, вдо­ба­вок верив­шая в реин­кар­на­цию, при­ня­ла всё-таки не в хра­ме, а у себя дома, не в купе­ли, а в эма­ли­ро­ван­ном тазу; дели­кат­ные моло­дые свя­щен­ни­ки пошли на уступ­ки, ибо ино­го спо­со­ба убе­дить упря­мую при­хо­жан­ку не суще­ство­ва­ло. Её наконец-то обре­тён­ное дове­рие к пра­во­сла­вию выра­же­но в гран­ди­оз­ном сти­хо­тво­ре­нии 2004 года:

Тебе, Тво­рец, тебе, тебе,
Тебе, зем­ли вдов­цу,
Тебе — огню или воде,
Птен­цу или Отцу —
С кем гово­рю я в длин­ном сне,
Шеп­чу или кри­чу:
Не знаю, как дру­гим, а мне —
Сей мир не по пле­чу.
Тебе, с кем мы все­гда вдво­ём,
Раз­бив­шись и зве­ня,
Ска­жу — укрой сво­им кры­лом,
Укрой кры­лом меня.

Впро­чем, даже не имея пред­став­ле­ния о сте­зе и твор­че­стве Еле­ны Шварц, сето­вать на заси­лие жан­ро­вых шаб­ло­нов было бы неспра­вед­ли­во. Извест­но, что Ната­лия Чер­ных, явля­ясь лау­ре­а­том II Свято-Филаретовского кон­кур­са рели­ги­оз­ной поэ­зии, пишет пре­иму­ще­ствен­но нериф­мо­ван­ным сти­хом, ори­ен­ти­ро­ван­ным на запад­ную модер­нист­скую сти­ли­сти­ку:

Флан­не­ри ждёт, когда Кьюс воз­вра­тит­ся,
как же она рев­ну­ет его и не любит себя — рев­но­вать…

В них был и шафран, и пур­пур, и тягу­чие новые пес­ни
о ста­ром Хри­сте в ожи­да­нии ново­го
(ско­ро Вто­рое при­ше­ствие и вос­кре­се­ние мёрт­вых).

Без Хри­ста было б душ­но. Рос­ли иван-да-марья,
каж­дый счи­тал, что его забы­ва­ют на каж­дой ска­мей­ке,
как пер­чат­ку, как раз­лю­би­ли [7].

Поэ­ма Вита­лия Мол­ча­но­ва «Табын­ская», изла­га­ю­щая исто­рию орен­бург­ской свя­ты­ни на фоне исто­рии Рос­сии, так­же выби­ва­ет­ся из сте­рео­тип­ных рамок. Хлёст­кие харак­те­ри­сти­ки пер­со­на­жей и собы­тий, сим­би­оз про­сто­реч­ной лек­си­ки и цер­ков­но­сла­вян­ских обо­ро­тов, смач­ные мета­фо­ры (одни лишь «клы­ки сабель» чего сто­ят!) и почти пля­со­вой ритм креп­ко впе­ча­ты­ва­ют это про­из­ве­де­ние в память чита­те­ля, для вер­но­сти при­ко­ла­чи­вая афо­ри­стич­ным чет­ве­ро­сти­ши­ем:

Даже спис­ки миро­то­чат с Дива див­но­го в миру.
Мы пождём, а крас­ный кочет сам помрёт в сво­ём жару
Поко­ле­ньям в нази­да­нье — как наказ на все года:
«Рус­ский рус­ско­му стра­да­нье не при­но­сит нико­гда!» [2]

Одна из самых уме­лых, неор­ди­нар­ных и оба­я­тель­ных дея­тель­ниц на ниве духов­ной поэ­зии — Оле­ся Нико­ла­е­ва; ей дове­лось и пре­по­да­вать древ­не­гре­че­ский язык монахам-иконописцам, и рабо­тать шофё­ром игу­ме­ньи Сера­фи­мы в Ново­де­ви­чьем мона­сты­ре. Одна­ко любо­пыт­ные аспек­ты авто­био­гра­фии поэтес­са нам рас­кры­вать не спе­шит, зна­чи­тель­но чаще обра­ща­ясь к жиз­нен­ным тра­ек­то­ри­ям сопут­ни­ков: мона­ха, насмерть заби­то­го под­рост­ка­ми (в тём­ном подъ­ез­де, но на Свет­лой Сед­ми­це), веро­от­ступ­ни­ка, эми­грант­ки, впав­шей на чуж­бине в шизо­фре­нию, иде­а­ли­ста, увлёк­ше­го­ся като­ли­циз­мом и лич­но­стью Каро­ля Вой­ты­лы, то есть Иоан­на Пав­ла II, подру­ги, сорвав­шей­ся с бал­ко­на. Погиб­шие посто­ян­но явля­ют­ся сочи­ни­тель­ни­це, чуть ли не пре­сле­дуя: снят­ся, чудят­ся, запол­ня­ют собой её мыс­ли и стро­ки.

Ни о чём их не успе­ваю спро­сить: где они, на небес­ной твер­ди
или же в без­дне? Как их искать, если что? Ждать у како­го моста?
Зна­ют ли они о судь­бе живых, осо­бен­но о часе их смер­ти?
А глав­ное — виде­ли они или ещё нет — Хри­ста?
…Бро­дят Забве­нье и Страх меж цве­тов поле­вых,
и посы­ла­ет­ся дар слёз вме­сто дара речи…
…Про­сто мёрт­вые про­дол­жа­ют любить живых.
А те — сго­ра­ют, как вос­ко­вые све­чи [3].

Даль­ше для лири­че­ской геро­и­ни начи­на­ет­ся осо­бо изощ­рён­ный соблазн. Перед ней пред­ста­ёт Сата­на, иску­ша­ю­щий её золо­тым блю­дом, на кото­ром сто­ит она сама в моло­до­сти, не зна­ю­щая горя, окру­жён­ная дру­зья­ми. Испы­ту­е­мой даёт­ся шанс всю­ду вме­шать­ся и всё пере­кро­ить, в том чис­ле спа­сти ею поте­рян­ных от гибе­ли и от ужа­са­ю­ще­го духов­но­го пере­рож­де­ния. Она не даёт согла­сия и топ­чет дья­воль­ское золо­тое под­но­ше­ние.

У Оле­си Нико­ла­е­вой неод­но­крат­но встре­ча­ет­ся дилем­ма о теле и бес­те­лес­но­сти, поэтес­са пред­ла­га­ет нам решить, что более соот­вет­ству­ет хри­сти­ан­ско­му миро­воз­зре­нию: борь­ба с алчу­щей пло­тью или спо­соб­ность не заме­чать плот­ско­го нача­ла в себе. Вари­ант пер­вый: пре­одо­ле­вать все мате­ри­аль­ные иску­ше­ния; постом, молит­вой, воз­дер­жа­ни­ем, при­кла­ды­вая геро­и­че­ские уси­лия, пре­воз­мо­гать рык «Хочу!», зву­ча­щий из каж­дой клет­ки орга­низ­ма. Вари­ант вто­рой: ощу­щать себя живой душой, а не живу­щим телом, сле­до­ва­тель­но, не отсе­кать физи­че­ские потреб­но­сти, а неча­ян­но упу­стить их яко­бы вер­хо­вен­ство из виду, как посту­пи­ла и сама Нико­ла­е­ва. Она сооб­ща­ет чита­те­лям, что в пол­ной мере созна­ёт соб­ствен­ное жен­ское есте­ство имен­но в обще­нии со сла­бым полом, вре­мен­но дела­ясь даже слег­ка жеман­ной, но рядом с мона­ха­ми чув­ству­ет себя если уж не муж­чи­ной, то, по край­ней мере, их бра­том. Побе­да над плот­ским одер­жа­на без вся­кой с ним вой­ны.

И мож­но раз­ве­ять­ся в шири без­мер­ной,
Рас­пасть­ся от этой сво­бо­ды,
Раз нет ни хреб­та у души лег­ко­вер­ной,
Ни ген­де­ра нет, ни при­ро­ды [3].

Тема под­хва­че­на в сти­хо­тво­ре­нии «Анге­лы», где срав­ни­ва­ют­ся два под­хо­да к визу­аль­но­му вопло­ще­нию небес­но­го воин­ства. Каки­ми долж­ны быть его рат­ни­ки: про­зрач­ны­ми, утон­чён­ны­ми, рву­щи­ми­ся ввысь — или могу­чи­ми, под­чёрк­ну­то муже­ствен­ны­ми, твёр­до сту­па­ю­щи­ми по зем­ле и обла­кам? У Мике­лан­дже­ло Буо­нар­ро­ти Хри­стос атле­ти­чен, а не измож­дён, и вряд ли это объ­яс­ня­ет­ся лишь тягой худож­ни­ка к изоб­ра­же­нию рельеф­ной муску­ла­ту­ры, в дан­ном слу­чае креп­кое сло­же­ние Сына Божье­го име­ет сто­крат­но боль­шее отно­ше­ние к духу, чем к телу. Точ­но так же и мощ­ные анге­лы на хол­сте или в камне — яркий сим­вол побед­ной, воле­вой, несги­ба­е­мой веры.

Литой гла­ди­а­тор­ской ста­тью
и креп­ким мечом у ноги
они вер­хо­во­дят над ратью
трус­ли­вой зем­ной мелюзги [3].

Поле­ми­ка о ста­ром и новом, вто­рич­ном и ори­ги­наль­ном ост­ро­ум­но увя­зы­ва­ет­ся Оле­сей Нико­ла­е­вой с зоо­ло­ги­ей, искус­ство­ве­де­ни­ем и бого­сло­ви­ем одно­вре­мен­но. Автор, под­ме­чая в аван­гар­диз­ме «спесь дур­ную», объ­яс­ня­ет его ради­каль­ные худо­же­ствен­ные рефор­мы гор­ды­ней, а так­же неуме­ни­ем вгля­ды­вать­ся в кра­со­ту и слож­ность окру­жа­ю­ще­го мира. Обыч­ные пред­ста­ви­те­ли фау­ны (зеб­ра, лео­пард, кро­ко­дил, носо­рог, вер­блюд, пави­ан, ось­ми­ног, элек­три­че­ский скат) сво­им обли­ком, кон­ту­ром, стро­е­ни­ем и окрас­кой сво­дят на нет самые сме­лые модер­нист­ские фан­та­зии. Истин­ный аван­гар­дист, как ни пара­док­саль­но, — это лишён­ный бахваль­ства, зор­кий, доб­ро­де­тель­ный ана­хо­рет.

Что новее монаха-отшельника в руби­ще стро­гом?
Он на льве возит воду, сер­деч­но бесе­ду­ет с Богом.
И, как спе­лую смок­ву в гор­сти, как под­би­тую пти­цу,
обо­зреть может зем­лю, прой­ти через сте­ны в тем­ни­цу,
нашеп­тать рыба­рям, что­бы риф оги­ба­ли левее,
исце­лить пара­ли­ти­ка — что мы вида­ли новее? [3]

Гово­ря о рус­ской рели­ги­оз­ной поэ­зии XXI века, невоз­мож­но обой­ти вни­ма­ни­ем такую брос­кую пер­со­ну, как Дмит­рий Быков. Это очень неод­но­знач­ная лич­ность: наде­лён­ный духов­ной гипе­р­ак­тив­но­стью писа­тель, кри­тик, педа­гог и жур­на­лист, вдох­но­вен­но ныря­ю­щий в аван­тю­ры цинич­ный роман­тик, пря­мо­ли­ней­ный интри­ган, оглу­ши­тель­но талант­ли­вый и про­бив­ной, успе­ва­ю­щий не про­сто чрез­вы­чай­но мно­го, а, пожа­луй, слиш­ком мно­го, при­чём поло­ви­ну из соде­ян­но­го им хочет­ся момен­таль­но забыть, а дру­гую поло­ви­ну вне­сти в золо­той фонд. Даже в его внеш­нем обли­ке поро­ди­стость соче­та­ет­ся с чрез­мер­но­стью, в резуль­та­те чего Быков напо­ми­на­ет бай­ро­ни­че­ско­го героя, отя­го­щён­но­го, одна­ко, избы­точ­ным весом. Его кни­га «На самом деле» про­цен­тов на восемь­де­сят состо­ит из рели­ги­оз­ной лири­ки, хотя сам автор нико­гда не афи­ши­ро­вал своё при­стра­стие к дан­ной тема­ти­ке; напро­тив, он уме­ло мас­ки­ро­вал истин­ную направ­лен­ность соб­ствен­ных тек­стов (пре­иму­ще­ствен­но с помо­щи иро­нии). В то же вре­мя скру­пу­лёз­но­му реци­пи­ен­ту ясно: в каж­дом сти­хо­тво­ре­нии перед нами выри­со­вы­ва­ет­ся глу­бо­ко, искренне, непри­твор­но веру­ю­щий чело­век.

Тео­цен­тризм худо­же­ствен­но­го миро­зда­ния может предъ­яв­лять­ся сра­зу, а может посте­пен­но высве­чи­вать­ся, как это про­ис­хо­дит в поэ­зии Быко­ва. Для неё харак­тер­ны стре­ми­тель­ные пере­лё­ты от повсе­днев­ных, порой мерз­ких, порой баналь­ных ситу­а­ций к свя­щен­но­му пла­сту наше­го бытия, к биб­лей­ской образ­но­сти. «Пятая бал­ла­да» начи­на­ет­ся с заме­ча­ния о том, как ценят­ся сре­ди заклю­чён­ных узни­ки, обла­да­ю­щие цеп­кой памя­тью, про­дол­жа­ет­ся вере­ни­цей зри­тель­ных и слу­хо­вых впе­чат­ле­ний юно­сти, а затем воз­ни­ка­ют обра­зы все­о­хват­но­го Ное­ва ков­че­га и вет­хо­за­вет­но­го голу­бя с вет­кой в клю­ве; изло­же­ние жиз­нен­но­го кре­до сме­ло назва­но «Один­на­дца­тая запо­ведь». В сти­хо­тво­ре­нии «Под бре­ме­нем вся­кой утра­ты…» Дмит­рий Быков рас­смат­ри­ва­ет диа­лек­ти­ку сто­и­циз­ма и про­те­ста, оттал­ки­ва­ясь от рома­на Мар­га­рет Мит­челл «Уне­сён­ные вет­ром»; коло­рит­ные пер­со­на­жи клас­си­че­ской лите­ра­ту­ры США, жите­ли южных шта­тов, покла­ди­стые и гор­дые одно­вре­мен­но, зна­ют, «что толь­ко в покор­но­сти Богу и кро­ет­ся вызов ему» [1, с. 53].

Часто исполь­зу­ет­ся при­ём сме­ны собе­сед­ни­ка: от диа­ло­га с жен­щи­ной или поле­ми­ки с дру­гом автор вне­зап­но пере­хо­дит к бесе­де с Твор­цом. Так в «Три­на­дца­той бал­ла­де» пер­вая поло­ви­на тек­ста посвя­ще­на бур­ной ссо­ре (он, она, пощё­чи­на), с сере­ди­ны же в поле зре­ния попа­да­ет кон­фликт чело­ве­ка с выс­ши­ми сила­ми, завер­ша­ю­щий­ся пока­я­ни­ем. Лейт­мо­тив «Моя люби­мая и мой Созда­тель» встре­ча­ет­ся едва ли не чаще всех про­чих тем, обыг­ры­ва­ясь на мно­же­ство ладов; к при­ме­ру, рас­суж­дая о сво­ём везе­нии, кото­рое про­яв­ля­ет­ся даже в мело­чах и уси­ли­ва­ет­ся с пово­ро­том от зимы к весне, поэт видит две воз­мож­ных при­чи­ны:

То ли ты, не встре­чен­ная пока
В зем­ной юдо­ли,
Опе­ка­ешь, зна­чит, изда­ле­ка,
Чтоб дожил, что ли, —
То ли впрямь за мной наблю­да­ет Бог
Сво­им взо­ром ясным:
То под­бро­сит двуш­ку, то коро­бок,
То хле­ба с мас­лом… [1, с. 153]

В фили­гран­ном сти­хо­тво­ре­нии «Ты вер­нёшь­ся после пяти недель…» сочи­ни­тель умуд­ря­ет­ся общать­ся с воз­люб­лен­ной и Деми­ур­гом прак­ти­че­ски одни­ми и теми же фра­за­ми, обо­им пооче­рёд­но адре­суя репли­ки «Толь­ко то и смо­гу рас­ска­зать в ответ, как схо­дил по тебе с ума» и «О каких морях, о каких горах ты наут­ро рас­ска­жешь мне!». Про­из­ве­де­ние «Сказ­ка» из цик­ла «Вариации-4», повест­ву­ю­щее об изгна­нии из серд­ца и из дома, содер­жит ту же самую парал­лель:

Вечер. Детей выкли­ка­ют на ужин мате­ри напе­ре­бой.
Вид­но, теперь я и Богу не нужен, если остав­лен тобой.
…Здесь, где чужие при­выч­ки и пра­ви­ла, здесь, где чужая воз­ня, —
О, для чего ты оста­вил (оста­ви­ла) в этом позо­ре меня?! [1, с. 155–156]

В суро­вом опу­се «Он так её мучит, как буд­то рас­тит жену…» Быков опи­сы­ва­ет любовно-педагогический экс­пе­ри­мент: зре­лый, муд­рый, без­жа­лост­но настой­чи­вый муж­чи­на под­вер­га­ет инфан­тиль­ную спут­ни­цу жесто­чай­шей нрав­ствен­ной закал­ке; цель этих экзер­си­сов неяс­на, ибо супру­гой испы­ту­е­мая сво­е­му вос­пи­та­те­лю нико­гда не ста­нет. Но, может быть,

…всё для того, чтоб, отри­нув соблазн род­ства,
Давясь сле­за­ми, прой­дя кило­мет­ры лез­вий,
Она до него дорос­ла — и пере­рос­ла,
И пере­шаг­ну­ла, и даль­ше пошла желез­ной?

Уже успев при­вык­нуть к рез­ким впры­ги­ва­ни­ям мыс­лей поэта в сакраль­ную сфе­ру, чита­тель, тем не менее, всё рав­но вздрог­нет от ниже­сле­ду­ю­ще­го выво­да:

Не так ли и Бог испы­ты­ва­ет меня,
Чтоб сде­лать себе подоб­ным — и устра­нить­ся,
Да всё не выхо­дит? [1, с. 72]

Поэ­ма «Сон о Гомор­ре», едкая и, невзи­рая на древ­ность изла­га­е­мых собы­тий, зло­бо­днев­ная, демон­стри­ру­ет хро­ни­ку борь­бы пра­вед­ни­ка с поро­ка­ми и самим собой. Чистей­ший чело­век люто нена­ви­дит город гре­ха, но не  в состо­я­нии хоть как-то повли­ять на его смрад­ные поряд­ки; более того: пока в Гомор­ре есть неза­пят­нан­ные души, она не погиб­нет. Тогда герой реша­ет испо­га­нить себя все­ми воз­мож­ны­ми сред­ства­ми, дабы пере­стать быть пра­вед­ни­ком, но обна­ру­жи­ва­ет­ся, что он тра­ги­ко­ми­че­ским обра­зом не пред­рас­по­ло­жен ни к одной из форм гре­ха. Явив­шись в дом тер­пи­мо­сти, этот уди­ви­тель­ный пер­со­наж так и не дошёл до блу­до­дей­ства. Алко­голь не задер­жал­ся в неис­пор­чен­ной пло­ти ни на мину­ту: при­вык­шее к трез­во­сти тело его отторг­ло. Попро­бо­вал воро­вать, не имея на то навы­ка и сно­ров­ки, — уго­дил за решёт­ку. Гор­ды­ня тоже ока­за­лась не под силу: очень уж раз­ви­та была само­кри­тич­ность. Пыта­ясь ввя­зать­ся в дра­ки, он не успе­вал побыть агрес­со­ром: потен­ци­аль­ные жерт­вы сра­зу же его изби­ва­ли. Нако­нец, неве­зу­чий реша­ет­ся на убий­ство; стоя воз­ле тру­па, он мыс­лен­но тор­же­ству­ет: пра­вед­ность зама­ра­на, теперь Гомор­ра сги­нет. Одна­ко под руку несчаст­но­му под­вер­нул­ся на пра­вах пер­во­го встреч­но­го не кто-нибудь, а глав­ный зло­дей горо­да. Вме­сто гре­ха совер­шён подвиг, гад­кий насе­лён­ный пункт оста­нет­ся в цело­сти и сохран­но­сти, тем более, в нём есть ещё одна чистая душа, при­над­ле­жа­щая умствен­но непол­но­цен­но­му. Что делать, столк­нув­шись с такой иро­ни­ей судь­бы? Толь­ко вгля­деть­ся в цве­ты и тра­вы, вслу­шать­ся в трель соло­вья и побла­го­да­рить за них мир и его Вер­ши­те­ля, слег­ка пере­ина­чив хре­сто­ма­тий­ные стро­ки Пуш­ки­на и Пастер­на­ка.     

У Бога, оби­та­ю­ще­го в худо­же­ствен­ном мире Дмит­рия Быко­ва, при­мер­но поров­ну сверхъ­есте­ствен­ных и есте­ствен­ных качеств; этот Созда­тель пред­став­ля­ет собой нечто сред­нее меж­ду пси­хо­ана­ли­ти­ком, вели­ким худож­ни­ком и гени­аль­ным пол­ко­вод­цем Армии Добра, любя­щим людей, «как пасеч­ник любит пчёл» [1, с. 121]. В «Тео­ди­цее» Бог упо­доб­лен поле­во­му коман­ди­ру, кото­рый вою­ет за идею и не соби­ра­ет­ся ода­ри­вать сво­их сол­дат чина­ми и меда­ля­ми. В цик­ле «Новые бал­ла­ды» Быков наде­ля­ет его склон­но­стью к мер­ца­нию: «Мига­ют Сири­ус, Бог, маяк – лишь смерть гля­дит, не мигая» [1, с. 311]. Поэт уточ­ня­ет: если Аллах — «паля­щий, как зной над рез­ной белиз­ной», то хри­сти­ан­ский Все­выш­ний — «лист­вен­ный, зыб­кий, сквоз­ной» [1, с. 46], «цве­ту­щий» [1, с. 233]; в «Новой гра­фо­ло­гии» заяв­ле­но, что он обла­да­ет кра­си­вым, круп­ным, замыс­ло­ва­тым почер­ком.   

Ты ценишь силь­ные сло­ва
И с бою взя­тые пра­ва.
Перед тобою всё — тра­ва,
Что сла­бо­силь­но.
К бой­цам, стра­ша­щим­ся кон­ца,
Ты так­же не скло­нишь лица.
Ты мучим зва­ни­ем отца,
Но любишь сына [1, с. 251].

 В наи­бо­лее горь­ких текстах, таких, как «Оставь меня с собой на пять минут…» или «Эле­гия», встре­ча­ет­ся образ разо­ча­ро­ван­но­го, томя­ще­го­ся доса­дой Твор­ца, с без­на­дёж­но­стью взи­ра­ю­ще­го на тщет­но песту­е­мое, ока­зав­ше­е­ся недо­стой­ным тво­ре­ние.

Толь­ко и спро­сишь, воя в фина­ле
Меж­ду раз­ва­лин: Боже, про­сти,
Что мы тебе-то напо­ми­на­ли,
Что при­ка­зал ты нас раз­ве­сти?
Замы­сел преж­ний, глав­ный из глав­ных?
Неуто­лён­ный твор­че­ский пыл?
Тех ли пре­крас­ных, тех бого­рав­ных,
Что ты заду­мал, да не сле­пил? [1, с. 112]

Поды­то­жи­вая свою рели­ги­оз­ную систе­му, Быков под­клю­ча­ет про­бле­ма­ти­ку эти­че­ско­го свой­ства. Он укро­ща­ет соб­ствен­ное често­лю­бие, сми­рен­но назы­вая себя «лето­пис­цем рас­па­да» и «вто­ро­сорт­ным поэтом», при­зна­ёт­ся, что обла­дать и при­сва­и­вать смеш­но: име­ет­ся иной Вла­де­лец. Автор наста­и­ва­ет на том, что вера тре­бу­ет от чело­ве­ка проч­но­го харак­те­ра, что она есть вели­чай­шая ответ­ствен­ность силь­но­го, а вовсе не под­пор­ка для сла­бо­го, что молит­ва — это не жало­ба и не нытьё, а поиск выхо­да. Неза­бы­ва­е­ма его явля­ю­ща­я­ся по сути само­ха­рак­те­ри­сти­кой молит­ва из «Вариаций-5»:

Гос­по­ди, дай мне сде­лать, чего ещё не быва­ло,
Или вер­ни снис­хож­де­нье к тому, что есть [1, с. 244].

После про­чте­ния сбор­ни­ка «На самом деле» убеж­да­ешь­ся, как непро­сто в любое мгно­ве­ние ощу­щать на себе при­сталь­ный, испы­ту­ю­щий, рент­ге­нов­ский взгляд Отца Небес­но­го. В сти­хо­тво­ре­нии «Загля­нуть бы туда, чтоб успеть загля­нуть сюда…» Дмит­рий Быков изла­га­ет две точ­ки зре­ния на смерть: рели­ги­оз­ную и сугу­бо мате­ри­а­ли­сти­че­скую; вывод в обо­их слу­ча­ях зву­чит один и тот же.  

И поэто­му надо вести себя по-людски,
По-людски, тебе гово­рят [1, с. 242].

Мы видим, что одни из совре­мен­ных рос­сий­ских авто­ров, посто­ян­но затра­ги­ва­ю­щих сакраль­ную тема­ти­ку, пре­под­но­сят духов­ные акси­о­мы, дру­гие (Оле­ся Нико­ла­е­ва, Еле­на Шварц, Дмит­рий Быков) идут даль­ше, их зада­ча — созда­ние ори­ги­наль­ных духов­ных тео­рем. Несо­мне­нен тот факт, что сего­дняш­не­му вре­ме­ни нуж­на рели­ги­оз­ная поэ­зия, направ­лен­ная не толь­ко на утвер­жде­ние посту­ла­тов и про­воз­гла­ше­ние биб­лей­ских истин, но и на поле­ми­ку, ана­лиз, само­ана­лиз, уме­ю­щая дока­зы­вать, при­уча­ю­щая испо­ве­до­вать свою веру осо­знан­но, обла­да­ю­щая колос­саль­ным эти­че­ским потен­ци­а­лом и мощ­ным эсте­ти­че­ским нача­лом.

Список литературы
  1. Быков Д.Л. На самом деле. М.: Экс­мо, 2011. 320 с.
  2. Мол­ча­нов В. Табын­ская [Элек­трон­ный ресурс] // Стихи.ру — сер­вер совре­мен­ной поэ­зии: [сайт]. URL: http://www.stihi.ru/2014/07/01/2692 (дата обра­ще­ния: 31.01. 2015).
  3. Нико­ла­е­ва О. Спи­сок пуб­ли­ка­ций [Элек­трон­ный ресурс] // Жур­наль­ный зал: [сайт]. URL: http://magazines.russ.ru/authors/n/onikolaeva/ (дата обра­ще­ния: 1.02. 2015).
  4. Пра­во­слав­ная стра­нич­ка [Элек­трон­ный ресурс] // Стихи.ру — сер­вер совре­мен­ной поэ­зии: [сайт]. URLhttp://www.stihi.ru/avtor/pravoslav&book=10#10 (дата обра­ще­ния: 31.01. 2015).
  1. Сера­фи­мов В. Пес­ня души [Элек­трон­ный ресурс] // Стихи.ру — сер­вер совре­мен­ной поэ­зии: [сайт]. URL: http://www.stihi.ru/2015/02/03/4538 (дата обра­ще­ния: 1.02. 2015).
  2. Сту­ден­ни­ко­ва А. Пред Тобой вино­вен [Элек­трон­ный ресурс] // Стихи.ру — сер­вер совре­мен­ной поэ­зии: [сайт]. URL: http://www.stihi.ru/2015/02/03/1793 (дата обра­ще­ния: 1.02. 2015).
  3. Чер­ных Н. Иван-да-марья [Элек­трон­ный ресурс] // «Оми­лия». Меж­ду­на­род­ный клуб пра­во­слав­ных лите­ра­то­ров. Поэ­зия: [сайт]. URL: http://omiliya.org/content/ivan-da-marya (дата обра­ще­ния: 31.01. 2015).
  4. Шварц Е. Дико­пись послед­не­го вре­ме­ни [Элек­трон­ный ресурс] // Вави­лон: тек­сты и авто­ры: [сайт]. URL: http://www.vavilon.ru/texts/shvarts4.html (дата обра­ще­ния: 1.02. 2015).

ТАРАСЕНКО Еле­на Нико­ла­ев­на роди­лась 9 авгу­ста 1971 года в Орен­бур­ге. Окон­чи­ла шко­лу № 34 с золо­той меда­лью; шести­крат­ная побе­ди­тель­ни­ца област­ных олим­пи­ад по рус­ско­му язы­ку и лите­ра­ту­ре. В 1994 году с крас­ным дипло­мом завер­ши­ла обра­зо­ва­ние на фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та, в 1998 году полу­чи­ла зва­ние учи­те­ля выс­шей кате­го­рии, в 2002 году — сте­пень кан­ди­да­та педа­го­ги­че­ских наук.
Доцент кафед­ры фило­со­фии, куль­ту­ро­ло­гии и рели­гио­ве­де­ния ОГПУ. Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей, обла­да­тель Гран-при област­но­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са «Яиц­кий мост» под пред­се­да­тель­ством Рим­мы Каза­ко­вой, побе­ди­тель област­но­го лите­ра­тур­но­го кон­кур­са «Орен­бург­ский край — XXI век» в номи­на­ции «Авто­граф». Награж­де­на бла­го­дар­ствен­ным пись­мом от Орен­бург­ско­го бла­го­тво­ри­тель­но­го фон­да «Евра­зия» за высо­кий про­фес­си­о­на­лизм, про­яв­лен­ный в ходе рабо­ты в каче­стве чле­на жюри XIII откры­то­го Евразий­ско­го кон­кур­са на луч­ший худо­же­ствен­ный пере­вод. Член жюри Eurasian Open и лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни С.Т. Акса­ко­ва.
Автор книг «Пре­по­да­ва­ние миро­вой худо­же­ствен­ной куль­ту­ры в обще­об­ра­зо­ва­тель­ной шко­ле», «Искус­ство теат­ра и учеб­ная дея­тель­ность», поэ­ти­че­ских сбор­ни­ков «Инто­на­ция», «Все­гда» и «Соло вал­тор­ны».

 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.