Рассказать историю

 НИНА ЯГОДИНЦЕВА 
Молчанов В.М. Фрески. Стихотворения и поэмы. – М.: ИПО «У Никитских ворот»

Это было все­гда. Это будет, несмот­ря на Интер­нет и умо­по­мра­чи­тель­ные гад­же­ты, на инфор­ма­ци­он­ные пото­ки, лави­ны и сели, обру­ши­ва­ю­щи­е­ся на голо­вы совре­мен­ни­ков, на теле­ви­зи­он­ные исте­ри­ки ток-шоу и чудо­вищ­ное хлад­но­кро­вие ново­стей. Это будет все­гда: жела­ние услы­шать исто­рию – из про­шло­го ли, насто­я­ще­го ли, буду­ще­го – так, как буд­то про­ис­хо­дит она здесь и сей­час и тре­бу­ет для себя живо­го сочув­ствия. Слу­шая её, ты вдруг непо­сти­жи­мо ощу­ща­ешь себя живым и насто­я­щим, и всю глу­би­ну вре­ме­ни в себе, в сво­ей кро­ви – чув­ству­ешь абсо­лют­но реаль­но, как буд­то толь­ко так мог­ло и может быть.

РАССКАЗЧИКОВ ценят имен­но за это. Исто­рия сохра­ни­ла факт, что издав­на на Ура­ле, в кот­ле наро­дов, в меж­до­усоб­ных схват­ках, сре­ди попав­ших в плен к чужа­кам у хоро­ше­го рас­сказ­чи­ка было боль­ше шан­сов выжить, пото­му что дол­ги­ми зим­ни­ми вече­ра­ми он уво­дил за собой слу­ша­те­лей то в быль, то в сказ­ку. Где что когда услы­шал – запле­тал он в при­чуд­ли­вый сюжет, непре­мен­но с «пере­жи­ва­тель­ны­ми» подроб­но­стя­ми, памят­ны­ми при­го­вор­ка­ми. Пля­сал огонь в оча­ге, таи­ли дыха­ние слу­ша­те­ли, и всё мно­го­цвет­ное узо­ро­чье жиз­ни, и суро­вая шко­ла её, и про­мы­сел Божий в судь­бах ста­но­ви­лись понят­нее, бли­же, пости­жи­мее.

Про­шли века, нако­пи­лись биб­лио­те­ки, раз­мно­жи­лись сай­ты – но в человеке-то ниче­го не изме­ни­лось. И, откры­вая кни­гу, бук­валь­но с пер­вых стра­ниц пони­ма­ешь: вот он, рас­сказ­чик – азарт­ный, увле­чён­ный, ради крас­но­го слов­ца ниче­го не жале­ю­щий, любя­щий жизнь и живу­щий поэ­ти­че­ски азарт­но, зна­ю­щий свою силу и уме­ю­щий «пока­зать товар лицом»:

Весна-дворняга сол­неч­ным оска­лом
Зиме гро­зи­ла: «Бере­ги бока!».
При­го­жий лик под ледя­ным забра­лом
Таить уста­ла столь­ная река,
И лоп­ну­ла мороз­ная тесём­ка.
Шлем по тече­нью сбро­сив за спи­ной,
При­под­ня­лась Москва. С утра позём­ка
Кот­лы про­та­лин сдоб­ри­ла кру­пой…

…>

Мате­рия раз­ло­же­на по шту­кам,
Бери любую – не жадись, пла­ти.
Моче­нья и соле­нья, связ­ки лука,
Бочон­ки мёда, пиро­гов лом­ти…
Глаз мас­лит­ся от сне­ди изобиль­ной!
Весна-дворняга, изой­дя слю­ной,
На жар­ких лапах кра­лась мимо мыль­ни
С окош­ка­ми из плён­ки слю­дя­ной.

Живая речь, соеди­ня­ю­щая в целое рас­ска­зы­ва­е­мой исто­рии самые раз­ные пла­сты – исто­ри­че­ские, куль­тур­ные, не брез­гу­ю­щая, а порой бук­валь­но бли­ста­ю­щая про­сто­ре­чи­я­ми, пере­хлё­сты­ва­ю­щая за услов­но­сти поэ­ти­че­ской фор­мы – что может быть увле­ка­тель­нее для бла­го­дар­но­го слу­ша­те­ля? Ведь тут вам не простак-балагур, а фило­соф, выби­ра­ю­щий сюже­ты со смыс­лом, пре­вос­хо­дя­щим при­выч­ное обы­ден­ное разу­ме­ние. Вот смерть мла­ден­ца от «родим­чи­ка»:

…>

Как бисе­ром рас­ши­тая дорож­ка –
Небес­ный само­тка­ный руш­ни­чок,
Чтоб по нему про­шли босые нож­ки,
Не обмо­ро­зясь, в облач­ный чер­тог.

 …>

Не чах­нуть вну­ку в цар­ской ката­лаж­ке
Не гнить в око­пах Пер­вой миро­вой…
У Марьюш­ки родил­ся сын в рубаш­ке
И умер в ночь под самый выход­ной.

Где от поло­зьев чёр­ные полос­ки
Мор­щи­на­ми лег­ли на ров­ный снег,
Метель морозно-ветряной дву­хвост­кой
С пле­ча хле­ста­ла ухо­дя­щий век.

Уви­деть и впле­сти кро­хот­ную мла­ден­че­скую судь­бу в судь­бу гигант­ской штор­мо­вой эпо­хи – для это­го надо быть твор­цом в чистом, искон­ном смыс­ле сло­ва, замах­нуть­ся мыс­лью на таин­ствен­ный Божий замы­сел о нас… Это очень по-русски, немно­го­слов­но, но мно­го­цвет­но и без­мер­но.

Вооб­ще Вита­лий Мол­ча­нов – наш, рус­ский рас­сказ­чик. Он не будет пле­сти при­хот­ли­вые восточ­ные орна­мен­ты гово­ре­ния – даже в «восточ­ных» сво­их сти­хах, не стре­мит­ся выве­сти пря­мой одно­знач­ный вывод из жиз­нен­но­го сюже­та – про­сто рас­ска­зы­ва­ет, про­сто даёт уму и серд­цу цель­ную кар­ти­ну мира, не все­гда всем понят­ную логи­че­ски. В ней цен­но дру­гое: вот эти самые свя­зи, соеди­ня­ю­щие чело­ве­ка со звёз­да­ми, умер­ше­го мла­ден­ца – с гря­ду­щим веком, да и сама сло­вес­ная ткань, в кото­рой все эти соеди­ня­ю­щие нити-смыслы вспы­хи­ва­ют мгно­вен­но, в каж­дой стро­ке:

Пом­ню, ведо­мый отцов­ской рукой, – где та рука –
Шёл я по лест­ни­це вверх вин­то­вой мять обла­ка,
Ска­ты­вать в комья ребя­чьей меч­ты небо, как снег.
Звёз­ды свои зани­ма­ли посты, чуя набег
Тьмы, пожи­ра­ю­щей сол­неч­ный диск. B эти часы
Вспы­хи­вал факел – сонм пля­шу­щих искр Гыз гала­сы.

А если это так – ста­но­вят­ся понят­ны­ми и при­страст­ность поэта к исто­ри­че­ским, фольк­лор­ным, биб­лей­ским сюже­там – сюже­там на все вре­ме­на, и необы­чай­ная плот­ность сти­ха, когда при­выч­ная для совре­мен­ни­ка рит­ми­че­ская сет­ка гудит и кача­ет­ся под тяже­стью плот­ных мета­фор:

Встре­ти­лась мне у подъ­ез­да тос­ка в рва­ном ботин­ке.
К сахар­ной пуд­ре седо­го вис­ка лип­ли сне­жин­ки,
Белы­ми муха­ми лез­ли под плащ эры застоя.
Мёрт­вый поэт был сог­бен и дро­жащ, взгляд бес­по­ко­ен.
Мер­но качал­ся фонарь на стол­бе, вет­ром вле­ко­мый,
Слов­но адепт в непре­рыв­ной бож­бе. – Вый­ти из комы
Ты не сумел, хоро­ни­ли тебя с миру по нит­ке,
Как и сей­час, в пер­вый день декаб­ря – снеж­ный и лип­кий.
Лез­ви­ем в небо наце­лен был нос, в паль­цах – икон­ки,
Пени­ем батюш­ка – быв­ший мат­рос – рвал пере­пон­ки.
Комья роня­лись на гроб тяже­ло в паре мороз­ном,
Свер­ху тка­чи­ха швы­ря­ла назло зим­нее крос­но,
Вид­но реши­ла зем­ле сго­но­шить кипен­ный саван.
Мать при­чи­та­ла: «Эх, бро­сил бы пить горь­кую сам он».
После поми­нок родне и гостям выда­ла лож­ки,
Нам же – по книж­ке, как ста­рым дру­зьям, в мяг­кой облож­ке,
Что­бы чита­ли твои сти­хи­ри ден­но и нощ­но.
Книж­ку забро­сил я… Брат, изви­ни, если воз­мож­но.

И кто же поста­вит в вину рас­сказ­чи­ку его упо­е­ние речью и сюже­том, его вжи­ва­ние в чужие судь­бы – и виде­нье сквозь них судь­бы сво­ей? Ведь нель­зя не увлечь­ся этой сти­хи­ей, невоз­мож­но втис­нуть её в сугу­бые фило­ло­ги­че­ские рам­ки, не сто­ит выве­рять строч­ки по рит­ми­че­ской лине­еч­ке, пото­му что речь – живая, пульс у неё – живой, и логи­ка – соб­ствен­ная, пусть порой и угло­ва­тая, но ведь в этой угло­ва­то­сти и таит­ся – жизнь! 

Как раз­ма­ши­сто крут дири­жёр! Это штор­ма пре­крас­ное пре­сто —
Пере­лом, поворот-оверштаг, лязг запо­ра, рас­пя­лив­ший дверь,
И надеж­да в гла­зах у щен­ка на кон­цер­те для флей­ты с оркест­ром,
Что любовь нере­аль­но жива в чере­де бес­ко­неч­ных потерь.
В оке­ане зем­ной суе­ты нас Виваль­ди выво­дит из дрей­фа —
Оди­но­кий с рыжин­кой ста­рик, в нище­те ско­ро­тав­ший свой век.
Пусть поёт и виб­ри­ру­ет в такт вме­сте с серд­цем чудес­ная флей­та
Так, что хочет­ся всё изме­нить, и сле­зин­ки пол­зут из-под век.

Рус­ско­му рас­сказ­чи­ку рав­но доро­ги все пово­ды для душев­но­го раз­го­во­ра, дабы ско­ро­тать – вечер ли, век… Вот печаль­ный, но счаст­ли­во раз­ре­шив­ший­ся дорож­ный анек­дот про слу­чай­ный фин­гал от упав­ше­го с пол­ки бау­ла:

Непру­ха, брат­цы, одна не ходит:
Семь лет по зонам. Обид­но. Боль­но.
Не крал, не драл­ся, ну, выпил, вро­де, —
В две­на­дцать зав­тра схо­дить в Раз­доль­ном.
Там встре­тит Катя, а я поби­тый.
— Такое, — спро­сит, — твоё «с нача­ла»?
Забил­ся в угол несчаст­ный мытарь.
Зем­ля на рель­сах состав кача­ла,

…>

Сей­час заме­тит позор­ный штем­пель —
Фин­гал про­кля­тый — пошлёт подаль­ше.
Воро­ны лают про быль и небыль,
И в этом лае так мно­го фаль­ши.
Но вста­ли рядом сосед с сосед­кой
И про­вод­ни­ца, и пол­ва­го­на.
Ска­за­ли, мол, чемо­да­ны мет­ко
Вле­та­ют в ску­лы — без лжи и гона,
Что ты в доро­ге не пил, не драл­ся…
И взгляд смяг­чил­ся, стал тёп­лым, преж­ним.
С пла­ка­та рядом вам улы­бал­ся,
Нахох­лив бро­ви, герой­ский Бреж­нев.

Но есть и дру­гой, мас­штаб­ный поэ­ти­че­ский сюжет, где орен­бург­ская свя­ты­ня – Табын­ская ико­на Божьей Мате­ри – про­во­дит орен­бурж­цев через сму­ту Граж­дан­ской вой­ны. Утра­та и обре­те­ние – испы­та­ния, откры­ва­ю­щие смысл рус­ской жиз­ни, в кото­рой все­гда спа­са­ет вера:

Три­жды с матушкой-Иконой
Обо­шли весь град вокруг:
Пре­кра­ти­лись смер­ти, сто­ны,
Вытер слё­зы Орен­бург…

Но что такое вера? Ведь это то самое тай­ное, инту­и­тив­ное зна­ние о един­стве и нераз­рыв­но­сти мира, о его сквоз­ных зако­нах воз­да­я­ния и про­ще­ния. А в осно­ве цель­но­сти – пони­ма­ние, что чело­век един со сво­ей зем­лёй, кров­но соеди­нён с её исто­ри­ей, и что­бы ниче­го не забыть, исто­рии нуж­но, рас­ска­зы­вая, про­жи­вать так, как буд­то они про­изо­шли не вче­ра или несколь­ко веков назад, а так, как буд­то они живут все­гда, здесь и сей­час.

Инте­рес­на тех­но­ло­гия созда­ния фре­сок – со сквоз­ным виде­ни­ем буду­ще­го сюже­та, с воле­вой реши­мо­стью твор­ца и азар­том сози­да­тель­но­го поры­ва – по сырой шту­ка­тур­ке, без воз­мож­но­сти что-то под­пра­вить после… Но раз­ве не так мы про­жи­ва­ем всю свою жизнь, без чер­но­ви­ков, набе­ло? Раз­ве не так рас­ска­зы­ва­ет нам автор нашу соб­ствен­ную исто­рию – даль­нюю и недав­нюю, гово­рит о сво­их соб­ствен­ных пере­жи­ва­ни­ях и сомне­ни­ях?

Кни­га Вита­лия Мол­ча­но­ва «Фрес­ки» объ­еди­ня­ет очень раз­ные сти­хи. Это раз­но­об­ра­зие, тема­ти­че­ское и фор­маль­ное, эта плот­ность и поры­ви­стость мета­фор созда­ют узна­ва­е­мый автор­ский язык, при­тя­га­тель­ный образ рас­сказ­чи­ка, фило­со­фа от жиз­ни, от её непро­стых исто­ри­че­ских и душев­ных кол­ли­зий. И, дума­ет­ся, вре­мя таких рас­сказ­чи­ков – сего­дня и все­гда, пока чело­ве­ку инте­ре­сен чело­век и Божий мир вокруг нас.


Нина Алек­сан­дров­на Яго­дин­це­ва (р. 1962) — рос­сий­ская поэтес­са, сек­ре­тарь Сою­за писа­те­лей Рос­сии, кан­ди­дат куль­ту­ро­ло­гии, лау­ре­ат пре­мии име­ни П. П. Бажо­ва, лау­ре­ат Лите­ра­тур­но­го кон­кур­са име­ни К.М. Нефе­дье­ва, автор два­дца­ти поэ­ти­че­ских книг. Живёт в г. Челя­бин­ске.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.