Одинокий волк русской поэзии

воспоминания о Юрии Кузнецове 

 ЕВГЕНИЙ ЭРАСТОВ 

1

О СМЕРТИ Юрия Куз­не­цо­ва я узнал не сра­зу. При­зна­юсь чест­но – это изве­стие меня боль­ше рас­стро­и­ло, неже­ли шоки­ро­ва­ло. Ско­ро­по­стиж­ная смерть от инфарк­та  вовсе не была слу­чай­но­стью. В послед­ние годы жиз­ни поэт силь­но сдал – и не толь­ко физи­че­ски. «Я иду к зака­ту», — часто повто­рял он тогда. И все же…        

«Боль­шое видит­ся на рас­сто­я­нье», — писал в сво­ем хре­сто­ма­тий­ном сти­хо­тво­ре­нии один из люби­мых поэтов Куз­не­цо­ва. Вре­мя бежит с умо­по­мра­чи­тель­ной быст­ро­той, остав­ляя нам под­час толь­ко кон­ту­ры было­го. Что-то забы­ва­ет­ся, ухо­дит на вто­рой план. А что-то вдруг неожи­дан­но вспо­ми­на­ет­ся, при­об­ре­та­ет чер­ты новые, зри­мые, ощу­ти­мые, отчет­ли­вые. Так вот и дума­ешь – а поче­му это мне вспом­ни­лось толь­ко сего­дня? Поче­му рань­ше все это без­вы­лаз­но валя­лось в анна­лах памя­ти, как метал­ло­лом на мок­ром и неуют­ном школь­ном дво­ре, как  раз­ва­ли­ва­ю­щи­е­ся от вре­ме­ни кор­зи­ны на бабуш­ки­ном чер­да­ке? И в этом, навер­ное, и заклю­ча­ет­ся пара­докс любых вос­по­ми­на­ний.

Я не был дру­гом Юрия Куз­не­цо­ва. Был ли я его уче­ни­ком? И да, и нет одно­вре­мен­но. Поста­ра­юсь объ­яс­нить. Я не был его уче­ни­ком в том сакраль­ном, воз­вы­шен­ном смыс­ле, кото­рый под­ра­зу­ме­ва­ет про­дол­же­ние дела неко­е­го Масте­ра.  Имен­но так, Масте­ром с боль­шой бук­вы, вели­ким поэтом и даже гени­ем посте­пен­но ста­ли вели­чать Юрия Поли­кар­по­ви­ча сти­хо­твор­цы и кри­ти­ки,  удач­но спло­чен­ные жур­на­лом «Наш совре­мен­ник»  на  кру­той и тер­ни­стой сте­зе созда­ния куль­та лич­но­сти и посмерт­ной кано­ни­за­ции одно­го из инте­рес­ней­ших лири­ков два­дца­то­го века.

Одна­ко в при­клад­ном, прак­ти­че­ском, слу­жеб­ном, адми­ни­стра­тив­ном смыс­ле я как раз в уче­ни­ках Куз­не­цо­ва зна­чил­ся. Ведь даже учи­тель­ни­ца началь­ных клас­сов будет пра­ва, если ска­жет, что  Вася Пуп­кин – ее уче­ник. Навер­ное, и сту­ден­та Лит­ин­сти­ту­та, офи­ци­аль­но обу­ча­ю­ще­го­ся в семи­на­ре Юрия Куз­не­цо­ва в тече­ние дол­гих пяти лет, а не про­сто воль­но­слу­ша­те­ля, при­шед­ше­го на семи­нар с Твер­ско­го буль­ва­ра или с Боль­шой Брон­ной (а ведь и такие быва­ли!) вполне мож­но назвать его уче­ни­ком (сту­ден­том, семи­на­ри­стом – нуж­ное под­черк­нуть!)        

Не хочу при­чис­лять себя к уче­ни­кам Поли­кар­пы­ча и еще по одной при­чине — мож­но ска­зать,  пси­хо­ло­ги­че­ской. Слиш­ком уж мно­го у наших ушед­ших талант­ли­вых и неор­ди­нар­ных людей после смер­ти оста­ет­ся «дру­зей» и «уче­ни­ков». А в слу­чае Куз­не­цо­ва это осо­бен­но харак­тер­но. Он уже пре­вра­тил­ся в некое зна­мя лите­ра­тур­ных пат­ри­о­тов, а ско­рее, счи­та­ю­щих себя пат­ри­о­та­ми, зна­мя, кото­рым  не машет  раз­ве  что лени­вый. Самое печаль­ное, что дела­ет это не толь­ко груп­па его кле­вре­тов, дей­стви­тель­но хоро­шо знав­ших Поли­кар­пы­ча и изу­чав­ших его яркое твор­че­ство  (вро­де  перм­ско­го писа­те­ля, выпуск­ни­ка ВЛК, Иго­ря Тюле­не­ва), но и лица, мало све­ду­щие в поэ­зии как тако­вой. Так, Игорь Тюле­нев, не лишен­ный куз­не­цов­ско­го шап­ко­за­ки­да­тель­ства, на стра­ни­цах того же «Наше­го совре­мен­ни­ка» (2004, №11)  в ста­тье «Так гово­рил Поли­кар­пыч» (вам это назва­ние ниче­го не напо­ми­на­ет?!) совер­шен­но серьез­но про­воз­гла­ша­ет: «Дан­те писал свою поэ­му 8—10 лет, а Куз­не­цов закон­чил ее (то есть свою поэ­му – Е.Э.) за пол­го­да!» Инте­рес­ная, я бы даже ска­зал, шоки­ру­ю­щая ана­ло­гия.  Не гово­ря уж о том, что быст­ро­та писа­ния и талант не все­гда идут рука об руку.

Нико­лай Пере­яс­лов в весь­ма сме­лом и достой­ном вни­ма­тель­но­го про­чте­ния  эссе «Латент­ный пост­мо­дер­низм Юрия Куз­не­цо­ва», опуб­ли­ко­ван­ном в жур­на­ле «Сибир­ские огни» (2005, №10) ука­зы­ва­ет на похо­жие пане­ги­ри­ки того же Тюле­не­ва. «Когда пишут ныне необос­но­ван­но рас­ти­ра­жи­ро­ван­ные (кур­сив мой – Е.Э.) Ман­дель­штам, Пастер­нак или Брод­ский, — гово­рит перм­ский поэт, — виден гла­зо­мер, ум и стоп­ка рус­ских лите­ра­тур­ных сло­ва­рей… Когда же пишет Юрий Куз­не­цов, то сти­хи его взды­ма­ют­ся, как пла­не­тар­ные валы миро­вой исто­рии. Кипит на греб­нях волн суть и бытие поэта, всё: зна­ние, язык, душа и серд­це — скон­цен­три­ро­ва­ны для точ­но­го уда­ра, спо­соб­но­го про­бить Веч­ность! («День лите­ра­ту­ры», № 3, март 2003 года).

Ну как не про­стить уче­ни­ку Куз­не­цо­ва край­нюю эмо­ци­о­наль­ность! Поэт все-таки. Кста­ти,  ни мину­ты не сомне­ва­юсь в искрен­но­сти Тюле­не­ва. Почти все насто­я­щие уче­ни­ки (спе­ци­аль­но на этот раз пишу это сло­во без кавы­чек!)   Юрия Поли­кар­по­ви­ча тако­вы – люди пря­мые, с прин­ци­па­ми, искренне любя­щие поэ­зию, неред­ко воцер­ко­в­лен­ные и, конеч­но же, чут­кие к сло­ву.

Одна­ко память о талант­ли­вом учи­те­ле, ува­же­ние к нему и созда­ние куль­та лич­но­сти – это, как гово­рят в Одес­се, «две боль­шие раз­ни­цы».  Самое печаль­ное, что для этой груп­пы людей он ста­но­вит­ся такой же зна­ко­вой фигу­рой, таким же куми­ром, каким для наших «либе­ра­лов» стал Иосиф Брод­ский (я не слу­чай­но упо­треб­ляю это сло­во в кавыч­ках, постоль­ку те, кого мы сей­час назы­ва­ем «либе­ра­ла­ми», к либе­ра­лиз­му, в его исто­ри­че­ском пони­ма­нии, не име­ют ника­ко­го отно­ше­ния, и свя­зы­вать с этой бра­ти­ей весе­лое сло­во «сво­бо­да» счи­таю пол­ной без­вку­си­цей и мове­то­ном).

Тот факт, что Куз­не­цов стал про­ти­во­по­лож­ным полю­сом Брод­ско­го, меня несколь­ко удру­ча­ет. Удру­ча­ет пото­му, что неле­пые желез­ные опил­ки, одно­об­раз­ные в сво­ей кол­ко­сти и неоте­сан­но­сти, колю­чие кан­це­ляр­ские кноп­ки и скреп­ки, а так­же про­ржа­вев­шие гаеч­ки и гвоз­ди­ки, при­став­шие к при­тя­га­тель­но­му полю­су Куз­не­цо­ва так, что их и ото­драть от него невоз­мож­но, начи­на­ют пищать все­воз­мож­ны­ми голо­са­ми и на все лады о физи­че­ских свой­ствах маг­нит­но­го поля. Если про­дол­жить физи­че­ские алле­го­рии, то поэ­зию мне хоте­лось бы срав­нить не с маг­ни­том, у кото­ро­го ниче­го нет, кро­ме дву­по­ляр­но­сти, а с раду­гой – ее оттен­ки пере­хо­дят друг в дру­га без отчет­ли­вых гра­ниц. Дей­стви­тель­но, воз­мож­но ли опре­де­лить ту точ­ную гра­ни­цу, кото­рая отде­ля­ет жел­тый цвет от оран­же­во­го, а оран­же­вый – от крас­но­го?

Но не хочу быть кате­го­рич­ным. В какой-то сте­пе­ни я ведь тоже кле­врет Куз­не­цо­ва, и на шка­ле «Куз­не­цов – Брод­ский» по сво­им поэ­ти­че­ским при­стра­сти­ям куда бли­же нахо­жусь к наше­му гению (то бишь к герою этих вос­по­ми­на­ний, посколь­ку у сло­ва «гений» в девят­на­дца­том веке было и такое зна­че­ние!), чем к более про­слав­лен­но­му и весь­ма сим­па­тич­но­му лич­но мне нобе­лев­ско­му лау­ре­а­ту. Хотя нико­гда не вос­при­ни­мал мир поэ­зии как нечто одно­ли­ней­ное, где дви­же­ние может быть толь­ко «вправо-влево».

Итак, про­дол­жу по пово­ду кате­го­рич­но­сти и жела­ния ее избе­жать. На культ Куз­не­цо­ва мож­но посмот­реть и по-другому. Дей­стви­тель­но, что может быть пло­хо­го в том, что кол­ле­ги чтут память сво­е­го това­ри­ща?  Ведь  Поли­кар­пыч не толь­ко посто­ян­но пуб­ли­ко­вал­ся в «Нашем совре­мен­ни­ке», но и послед­ние годы жиз­ни рабо­тал в нем  заве­ду­ю­щим отде­лом поэ­зии!  Автор этих строк, ока­зав­шись на Цвет­ном буль­ва­ре, забе­гал под­час в ком­нат­ку на пер­вом эта­же, слу­шал его вор­ча­ние и  тер­пе­ли­во вды­хал едкий и густой сига­рет­ный дым. Если сла­во­сло­вий под­час гораз­до боль­ше, чем объ­ек­тив­но­сти, то и это мож­но понять. Свой все-таки…Но пло­хо, когда пане­ги­ри­ки пере­хо­дят разум­ные гра­ни­цы и «взды­ма­ют­ся, как пла­не­тар­ные валы». 

Мне хочет­ся поде­лить­ся сво­и­ми мыс­ля­ми и вос­по­ми­на­ни­я­ми, и при­чи­на это­му – та совер­шен­но раз­но­маст­ная, а то и вовсе невер­ная инфор­ма­ция, до сих пор вита­ю­щая воз­ле ушед­ше­го поэта, зна­чи­тель­ность кото­ро­го труд­но пере­оце­нить. Дея­те­ли «либе­раль­но­го» лаге­ря вооб­ще Куз­не­цо­ва не заме­ча­ют, как буд­то его и не было  вовсе. И о смер­ти его наши «либе­ра­лы», засев­шие в СМИ (пат­ри­о­тов там нет совсем!), не сооб­щи­ли. И это мно­го­об­ра­зие реак­ции на твор­че­ство поэта – от пол­но­го спе­ци­аль­но­го замал­чи­ва­ния до обна­ру­же­ния в нем «пла­не­тар­ных валов миро­вой исто­рии» нуж­да­ет­ся в неко­то­рой кор­рек­ции.

2

ЕСЛИ меня спро­сят, како­ва осо­бен­ная, родо­вая чер­та поэта Куз­не­цо­ва, я отве­чу так: «Чув­ство оди­но­че­ства». Пожа­луй, мне очень ред­ко при­хо­ди­лось видеть и ощу­щать людей с таким край­ним, все­лен­ским ощу­ще­ни­ем это­го чув­ства. Не быто­во­го, не соци­аль­но­го  (поэт был женат и имел двух доче­рей), но оди­но­че­ства онто­ло­ги­че­ско­го. Имен­но поэто­му я вооб­ще  весь­ма скеп­ти­че­ски отно­шусь к появив­шим­ся «дру­зьям» Куз­не­цо­ва. Хотя люди близ­кие по духу у Поли­кар­пы­ча, разу­ме­ет­ся, были. Здесь, конеч­но, преж­де все­го, нуж­но назвать неор­ди­нар­но­го Вади­ма Кожи­но­ва, одно­го из луч­ших рус­ских кри­ти­ков два­дца­то­го века, пер­вым заго­во­рив­ше­го о нем в сво­их ста­тьях как о пред­ста­ви­те­ле пер­во­го ряда рус­ской поэ­зии не сухим, ака­де­ми­че­ским язы­ком литературоведа-профессора, а тем нерав­но­душ­ным кри­ти­че­ским гла­го­лом, кото­рый «жжет серд­ца людей» не мень­ше, чем само поэ­ти­че­ское сло­во.

Обыч­но на семи­на­рах (да и в про­стых, заштат­ных лит­объ­еди­не­ни­ях) преж­де все­го обсуж­да­ют отдель­ные строч­ки, «ловят блох». Юрий Поли­кар­по­вич, конеч­но, тоже ана­ли­зи­ро­вал строч­ки, и весь­ма уме­ло, но преж­де все­го вни­ма­тель­но изу­чал само­го пишу­ще­го чело­ве­ка, пыта­ясь опре­де­лить его искон­ную, родо­вую чер­ту. А потом ста­вил диа­гноз.

В кон­це апре­ля 1993 года, окон­чив пер­вый курс и ухо­дя на кани­ку­лы, я спро­сил у Поли­кар­пы­ча, чем он посо­ве­ту­ет мне занять­ся летом, ожи­дая услы­шать что-нибудь вро­де «Пере­чи­тай­те Кон­стан­ти­на Слу­чев­ско­го!»  (а он очень ценил это­го неза­слу­жен­но забы­то­го поэта). Ответ Куз­не­цо­ва был, как все­гда, непред­ска­зу­ем. «Изме­нить жене!» — ска­зал он мне с каким-то осо­бым, лихо­ра­доч­ным блес­ком в гла­зах.

Это «изме­нить жене» совер­шен­но непо­нят­но тому, кто не знал Куз­не­цо­ва. Но поэт обла­дал неким кодом, рас­шиф­ро­вать кото­рый дано было дале­ко не каж­до­му. В дан­ном слу­чае «изме­нить жене» озна­ча­ло уйти от сте­рео­ти­пов, от глад­ко­пи­си, пере­смот­реть свой взгляд на мир.  А воз­мож­но, изме­нить и саму мане­ру пись­ма, изме­нить той музе, кото­рой слу­жил до это­го. Потом, после защи­ты мной диплом­ной рабо­ты, он опять упо­тре­бит это сло­во – «изме­нить». Но об этом после.  

«Надо, что­бы фило­ло­ги­че­ское отно­ше­ние к сло­ву пре­вра­ти­лось у вас в пер­во­род­ное отно­ше­ние», —  повто­рял он нам, семи­на­ри­стам. Часто сове­то­вал заблу­дить­ся в лесу и почув­ство­вать его про­стор, забрать­ся на высо­кую гор­ную вер­ши­ну и посмот­реть с нее на доль­ний мир, поехать на берег оке­а­на.

На одном из семи­на­ров Мно­го­ры­быч (а так назвал его одна­жды один из моих сокурс­ни­ков, поэт из Ново­го Оско­ла Миха­ил Маш­ка­ра, удач­но обыг­рав такое про­стое, рус­ское, но несколь­ко арха­ич­ное отче­ство поэта) рас­ска­зал о сво­их ощу­ще­ни­ях от Чер­но­го моря:   «Когда сидишь на крым­ском бере­гу, то совсем не ощу­ща­ешь про­сто­ра, несмот­ря на то, что впе­ре­ди – откры­тое море. Чув­ству­ет­ся, что до Тур­ции рукой подать. А вот Тихий оке­ан – совсем дру­гое дело. От него ощу­ще­ние такое, что нет уже ниче­го до самой Япо­нии».

Кста­ти, само это про­зви­ще – Мно­го­ры­быч – в семи­на­ре нашем не при­жи­лось, к тому же и от семи­на­ра вско­ре оста­лись какие-то жал­кие кро­хи – мно­гие убе­жа­ли к дру­гим руко­во­ди­те­лям. Но Поли­кар­пы­чем мы его назы­ва­ли до кон­ца уче­бы – меж­ду собой, разу­ме­ет­ся.

Отно­ше­ние к нему у семи­на­ри­стов было самым раз­ным – от скептически-ироничного у Андрея Ширя­е­ва до вос­тор­жен­но­го у Мари­ны Гах, став­шей в даль­ней­шем само­от­вер­жен­ной куз­не­цов­ской кле­врет­кой. Талант­ли­вая поэтес­са, имев­шая на момент поступ­ле­ния в Лит­ин­сти­тут диплом архи­тек­то­ра, была умна, в меру педан­тич­на и обла­да­ла выра­жен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми и инте­ре­сом  к науч­ным иссле­до­ва­ни­ям.  В даль­ней­шем Мари­на пере­шла на днев­ное отде­ле­ние, заня­лась изу­че­ни­ем про­зы Пла­то­но­ва под руко­вод­ством выда­ю­ще­го­ся пла­то­но­ве­да Ната­льи Кор­ниен­ко, что име­ло логи­че­ским завер­ше­ни­ем защи­ту кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ции.  В девя­но­стые годы Мари­на ходи­ла на все без исклю­че­ния семи­на­ры Масте­ра (имен­но так, с боль­шой бук­вы, она вели­ча­ет Куз­не­цо­ва), тща­тель­но запи­сы­вая его бесе­ды, часть из кото­рых опуб­ли­ко­ва­ла в даль­ней­шем все в том же выше­упо­мя­ну­том «Нашем совре­мен­ни­ке» под назва­ни­ем «Раз­ду­мья Масте­ра» (2004, №11 и 2007, №2). 

Эти пуб­ли­ка­ции крайне инте­рес­ны и цен­ны во мно­гих отно­ше­ни­ях. Куз­не­цов пред­ста­ет в них как  само­быт­ный лите­ра­ту­ро­вед, кри­тик, мыс­ли­тель, исто­рик и даже фило­соф. Я тоже вел замет­ки на куз­не­цов­ских лек­ци­ях, и  тет­рад­ка с ними сохра­ни­лась. Но мои кон­спек­ты ничто по срав­не­нию с запи­ся­ми педан­тич­ной и ста­ра­тель­ной Мари­ны – похо­же, она отра­жа­ла чуть ли не каж­дое сло­во сво­е­го куми­ра. И мы долж­ны побла­го­да­рить ее за это.

Он учил не толь­ко видеть в сти­хах вер­ти­каль, но и выстра­и­вать образ­ный ряд по вер­ти­ка­ли. «Адская без­дна – Зем­ля – Небо – Бог» – имен­но так, а не по кри­вой и не по каса­тель­ной к зем­ле. При­зем­лен­ность поэт не жало­вал. Все­гда  тща­тель­но ана­ли­зи­ро­вал в этом клю­че шедев­ры рус­ской поэ­зии – «Бро­жу ли я вдоль улиц шум­ных», «Выхо­жу один я на доро­гу»,  «На сто­ге сена ночью южной», «Люб­лю гро­зу в нача­ле мая».  Пока­зы­вал, что сти­хо­тво­ре­ния, постро­ен­ные по гори­зон­та­ли (напри­мер, любов­ные, где один чело­век обра­ща­ет­ся к дру­го­му) на поря­док ниже.

Очень часто гово­рил Куз­не­цов о куль­ту­ре Сред­не­ве­ко­вья, о шка­ле цен­но­стей чело­ве­ка это­го пери­о­да. Для меня было откро­ве­ни­ем его отри­ца­тель­ное отно­ше­ние к Эпо­хе Воз­рож­де­ния, кото­рую он пони­мал как бунт отдель­ной лич­но­сти про­тив миро­вых усто­ев, как про­яв­ле­ние бого­бор­че­ства. Отсю­да, воз­мож­но, его рез­ко отри­ца­тель­ное и даже враж­деб­ное отно­ше­ние к гор­ба­чев­ской пере­строй­ке и ко все­му тому, что слу­чи­лось после это­го.

Ни мину­ты не сомне­ва­юсь в том, что самая боль­шая ката­стро­фа про­шло­го века – рас­пад Совет­ско­го Сою­за. Мир дер­жал­ся на про­ти­во­сто­я­нии, у «либе­раль­ной» систе­мы Запа­да был анти­под. Куз­не­цов пре­крас­но пони­мал, что креп­кий рус­ский желу­док, при­вык­ший к самой неде­ли­кат­ной пище, пол­но­стью пере­ва­рил  сталь­ную арма­ту­ру ком­му­низ­ма, тем более что у ком­му­ни­сти­че­ской идео­ло­гии и все­го того, что мы назы­ва­ем «сла­вя­но­фи­ли­ей» мно­го обще­го. Харак­тер­но, что похо­жие мыс­ли выска­зы­вал неза­дол­го до сво­ей смер­ти и Вален­тин Рас­пу­тин, акцен­ти­руя, в част­но­сти, в мно­го­гран­ной лич­но­сти Ста­ли­на не тиранически-разрушительные, а сози­да­тель­ные, собор­ные чер­ты.

Так полу­чи­лось, что имен­но я был сви­де­те­лем состо­я­ния поэта в те дни, когда все адек­ват­но мыс­ля­щие и хоть что-то чув­ству­ю­щие люди пол­но­стью отвер­ну­лись от наших «либе­раль­ных» вла­стей после рас­стре­ла пер­во­го рус­ско­го пар­ла­мен­та.

Мы тогда зани­ма­лись вме­сте со слу­ша­те­ля­ми ВЛК – Куз­не­цов ино­гда объ­еди­нял по втор­ни­кам два семи­на­ра, тем более что наро­ду к нему все­гда ходи­ло очень мало. Бело­рус­ский поэт Вале­рий Гриш­ко­вец, сидев­ший рядом со мной на одном из семи­на­ров в самом кон­це сен­тяб­ря 1993 года, когда двое­вла­стие в стране еще толь­ко  нарас­та­ло, а не пере­шло в безум­ное кро­во­про­ли­тие, выска­зал сомне­ния по пово­ду нали­чия поло­жи­тель­ных геро­ев в рус­ском поли­ти­че­ском романе. Попро­сту гово­ря, он ска­зал, что не видит раз­ни­цы меж­ду коман­дой Гай­да­ра и окру­же­ни­ем Руц­ко­го. Теперь я хоро­шо пони­маю, что имел в виду бело­рус­ский кол­ле­га. Но тогда, в дале­ком и голод­ном 1993 году, меня, чело­ве­ка все­гда очень дале­ко­го от какой бы то ни было поли­ти­ки, эти сло­ва про­сто реза­ну­ли, несмот­ря на то, что Руц­кой нико­гда мне не был осо­бен­но сим­па­ти­чен – ни как поли­тик, ни как чело­век.  Похо­жую реак­цию вызва­ли сло­ва Гриш­ков­ца и у Куз­не­цо­ва. «Так что, неуже­ли совсем нет раз­ни­цы? – вски­пел  Поли­кар­пыч. – А меж­ду доб­ром и злом есть раз­ни­ца? Какой же вы поэт, если не види­те раз­ни­цы меж­ду доб­ром и злом!»

Кем-кем, а уж ниц­ше­ан­цем Поли­кар­пыч явно не был, хотя по его мане­ре общать­ся с мало­зна­ко­мы­ми людь­ми под­час мог­ло так пока­зать­ся. Не пом­ню, что отве­тил ему сму­щен­ный Гриш­ко­вец. А через неде­лю после это­го раз­го­во­ра «либе­раль­ные» ниц­ше­ан­цы уже пали­ли из тан­ков по Бело­му Дому.

Через год (точ­нее, через три­на­дцать меся­цев) после запом­нив­шей­ся мне куз­не­цов­ской тира­ды по пово­ду добра и зла, в октяб­ре 1994 года, на осен­ней сес­сии тре­тье­го кур­са, Поли­кар­пыч про­чи­тал нам свое новое сти­хо­тво­ре­ние. Пожа­луй, это было един­ствен­ное его автор­ское чте­ние на семи­на­ре. Обыч­но он свои сти­хи нам  цели­ком не читал,  а толь­ко при­во­дил отдель­ные строч­ки. По-видимому, ему силь­но захо­те­лось поде­лить­ся напи­сан­ным. Впро­чем, и стихотворение-то это очень корот­кое.

Годовщина октябрьского расстрела 93-го года

Октябрь уж насту­пил…
А.С. Пуш­кин


С любо­вью к октяб­рю Рос­сия увя­да­ет,
Она жива сего­дня, зав­тра нет.
Зажги све­чу и плачь!: Уж осень отря­ха­ет
Кро­ва­вые листы — их так любил поэт.
Народ­ная сле­за в оса­док выпа­да­ет,
Народ­ная тро­па ухо­дит на тот свет.

Это сти­хо­тво­ре­ние напи­са­но 17 сен­тяб­ря 1994, так что про­чи­тал он нам его через две-три неде­ли после созда­ния.

3

В ЛИТИНСТИТУТ я попал исклю­чи­тель­но бла­го­да­ря твор­че­ско­му кон­кур­су. Это вовсе не зна­чит, что я не посту­пил бы по резуль­та­там всту­пи­тель­ных экза­ме­нов. К уче­бе я при­вык отно­сить­ся серьез­но, к тому же в 1992 году, на момент поступ­ле­ния в Лит­ин­сти­тут,  сам уже был пре­по­да­ва­те­лем вуза с шести­лет­ним ста­жем. Мне тогда было 29 лет – для студента-заочника Лит­ин­сти­ту­та самый, мож­но ска­зать, сред­не­ста­ти­сти­че­ский воз­раст.

Про­изо­шло же сле­ду­ю­щее. В 1992 году Куз­не­цов впер­вые стал наби­рать семи­нар в Лит­ин­сти­ту­те. Рань­ше он вел семи­на­ры толь­ко на ВЛК, где все­гда учи­лись люди более зре­лые,  исклю­чи­тель­но чле­ны Сою­за, с боль­шим жиз­нен­ным опы­том, имев­шие к момен­ту поступ­ле­ния если не кни­ги, то солид­ные пуб­ли­ка­ции. Поче­му он сни­зо­шел до Лит­ин­сти­ту­та, я могу толь­ко пред­по­ла­гать. Так вот я пред­по­ла­гаю, что при­чи­ны были самые про­стые. Не шкур­ные, разу­ме­ет­ся, но сугу­бо мате­ри­аль­ные. Лите­ра­ту­ра как про­фес­сия в девя­но­стые годы пере­ста­ла кор­мить, и Куз­не­цов, как и мно­гие в ту фан­тас­ма­го­ри­че­скую пору, стал актив­но искать рабо­ту или под­ра­бот­ку. Свое вре­мя он все­гда ценил, и ни с каки­ми моло­ды­ми поэта­ми дол­го не возил­ся. Ника­ко­го педа­го­ги­че­ско­го дара у него не было.

Из огром­но­го пото­ка руко­пи­сей, при­шед­ших на твор­че­ский кон­курс, он выбрал око­ло деся­ти. Эти десять авто­ров и были при­гла­ше­ны в Моск­ву сда­вать в авгу­сте 1992 года всту­пи­тель­ные экза­ме­ны. Дру­гие масте­ра дела­ли ина­че – они при­гла­ша­ли гораз­до боль­ше аби­ту­ри­ен­тов, поэто­му в дру­гих семи­на­рах был кон­курс на осно­ва­нии бал­лов всту­пи­тель­ных экза­ме­нов, а у нас его совсем не было.

Об этом про­го­во­ри­лась, почув­ство­вав мое зако­но­мер­ное вол­не­ние, пред­се­да­тель при­ем­ной комис­сии того года, пре­по­да­ва­тель исто­рии Зоя Михай­лов­на Кочет­ко­ва. «Счи­тай­те, что вы уже посту­пи­ли, — ска­за­ла она мне еще до экза­ме­нов. – Если, конеч­но, двой­ку не полу­чи­те».

Не могу ска­зать, что ее сло­ва меня успо­ко­и­ли, я про­дол­жал серьез­но гото­вить­ся к экза­ме­ну (а экза­мен, по сути дела, был толь­ко один – общий по рус­ско­му язы­ку и лите­ра­ту­ре, посколь­ку дру­гие экза­ме­ны – твор­че­ский этюд и изло­же­ние – не тре­бо­ва­ли тео­ре­ти­че­ской под­го­тов­ки).

Поче­му все-таки Куз­не­цов выбрал имен­но мои сти­хи? Не знаю. Воз­мож­но, про­сто на гла­за пер­вы­ми попа­лись или какая-то отдель­ная строч­ка заце­пи­ла. Не думаю, что­бы он, при его утроб­ном пре­зре­нии к гра­фо­ма­нам, часа­ми раз­би­рал гру­ды руко­пи­сей. Я вооб­ще нико­гда не был фата­ли­стом, и сло­во «судь­ба» все­гда каза­лось мне пустым, если иметь в виду его надуманно-возвышенное зна­че­ние.  В то вре­мя я ори­ен­ти­ро­вал­ся на поэтов акме­ист­ско­го ряда. Мне нра­ви­лись эле­гич­ность, вни­ма­ние к дета­ли, рабо­та со зву­ком (в разум­ных пре­де­лах, разу­ме­ет­ся). Сухо­ва­тая лира Куз­не­цо­ва меня не слиш­ком впе­чат­ля­ла, хотя клас­си­че­ские его про­из­ве­де­ния, такие, как «Атом­ная сказ­ка», я знал наизусть с юных лет. Вме­сте со мной в семи­нар к Куз­не­цо­ву попал поэт и бард, тол­стый ува­лень  Андрей Ширя­ев,  в октяб­ре 2013 года покон­чив­ший с собой в Эква­до­ре (застре­лил­ся в ванне). Раз­гро­мив в пух и прах на одном из пер­вых осен­них семи­на­ров  1992 года сти­хи доб­ро­душ­но­го, незло­би­во­го и уди­ви­тель­но рас­по­ла­гав­ше­го к себе Ширя­е­ва, Куз­не­цов ска­зал, что взял его в свой семи­нар в каче­стве отри­ца­тель­но­го при­ме­ра. Как абсо­лют­ное боль­шин­ство поэтов,  Ширя­ев был болез­нен­но само­лю­бив, хотя  тща­тель­но скры­вал эту чер­ту под иро­ни­че­ской интел­ли­гент­ной улыб­кой. После суро­вой, но вовсе не убий­ствен­ной и во мно­гом спра­вед­ли­вой кри­ти­ки руко­во­ди­те­ля Андрей убе­жал в семи­нар к Юрию Леви­тан­ско­му.

На пер­вом и вто­ром кур­се я, как и мно­гие сту­ден­ты Лит­ин­сти­ту­та, изред­ка посе­щал и дру­гие семи­на­ры. Пол­но­стью сво­бод­ный от лек­ций твор­че­ский день – втор­ник – поз­во­лял это делать. Могу ска­зать навер­ня­ка, что в девя­но­стые годы более силь­но­го поэ­ти­че­ско­го настав­ни­ка (о про­за­и­ках не пишу спе­ци­аль­но,  что­бы не ухо­дить в сто­ро­ну), чем Куз­не­цов, в Лит­ин­сти­ту­те не было. Семи­на­ры доб­ро­душ­но­го Юрия Леви­тан­ско­го напо­ми­на­ли интел­ли­гент­ские застоль­ные поси­дел­ки. Умный и начи­тан­ный Игорь Вол­гин делил­ся сво­и­ми обшир­ны­ми зна­ни­я­ми, но отнюдь не твор­че­ским опы­том. К тому же оби­лие мос­ков­ских дево­чек на семи­на­рах Вол­ги­на и Гали­ны Седых напо­ми­на­ло лите­ра­тур­ный кру­жок при Двор­це пио­не­ров. Посто­ян­но кри­ча­щий глу­хо­ва­тый Евге­ний Рейн, чей голос был слы­шен за сто мет­ров до ауди­то­рии, в кото­рой про­хо­дил семи­нар, пре­вра­щал заня­тия в пер­ма­нент­ные вос­по­ми­на­ния о Брод­ском.

4

НО ВЕРНЕМСЯ к оди­но­че­ству. Оди­но­че­ство как физи­че­ское, мен­таль­ное и онто­ло­ги­че­ское состо­я­ние поэта – на мой взгляд, глав­ная, клю­че­вая, струк­ту­ро­об­ра­зу­ю­щая состав­ля­ю­щая не толь­ко  твор­че­ства Юрия Куз­не­цо­ва. Это ключ ко всей его лич­но­сти. 

Звать меня Куз­не­цов. Я один.
Осталь­ные – обман и под­дел­ка. 

Эти его зна­ме­ни­тые стро­ки, заци­ти­ро­ван­ные вдоль и попе­рек, пока­зав­ши­е­ся когда-то эпа­таж­ны­ми по-советски мыс­ля­щей кол­лек­ти­вист­ке и фрон­то­вич­ке Юлии Дру­ни­ной, да и мно­гим дру­гим лите­ра­то­рам, в дей­стви­тель­но­сти мень­ше все­го похо­жи на эпа­таж. Вот если бы подоб­ное напи­са­ла сама Дру­ни­на, то, мне кажет­ся, у мно­гих был бы, по мень­шей мере, шок:

Знай­те, Дру­ни­на я. Я одна.
Осталь­ные – обман и под­дел­ка. 

Для Куз­не­цо­ва  эти  сло­ва были орга­нич­ны. Он чув­ство­вал себя все­гда толь­ко одним, ощу­щал себя еди­нич­ным, штуч­ным явле­ни­ем.  

Я не слу­чай­но оста­но­вил­ся на сло­ве «под­дел­ка». В обы­ден­ной жиз­ни он упо­треб­лял его куда чаще, чем в сти­хах. Для раз­го­вор­ной лек­си­ки Поли­кар­пы­ча оно было, как  гово­рят линг­ви­сты, высо­ко­ча­стот­ным. Я не пом­ню ни одно­го семи­на­ра, на кото­ром бы он не упо­тре­бил это сло­во хотя бы один раз. Он часто гово­рил о стихотворцах-фальшивомонетчиках, пред­ла­га­ю­щих людям денеж­ные купю­ры, не  обес­пе­чен­ные золо­тым запа­сом. Это был очень чет­кий образ, впе­ча­тав­ший­ся в мое созна­ние раз и навсе­гда с пер­во­го же семи­на­ра.

Я и сам чув­ство­вал все­гда эту под­дел­ку в сти­хах очень мно­гих людей, окру­жав­ших меня с юно­сти. Но я не сумел так точ­но опре­де­лить это явле­ние, хотя был бли­зок к это­му. Куз­не­цов рас­ста­вил точ­ки над «i» в моем пони­ма­нии мно­гих про­блем, вол­но­вав­ших меня изна­чаль­но, задол­го до встре­чи с ним.

Сфор­ми­ро­вал ли он мое твор­че­ское кре­до? Вряд ли. Но он опре­де­лил доро­гу, по кото­рой надо дви­гать­ся, при­ло­жил свою руку к еще не застыв­ше­му до кон­ца гип­су. Стран­но, но как чело­ве­ку он мне дал куда боль­ше, чем как сочи­ни­те­лю. И это – один из веч­ных пара­док­сов нашей жиз­ни, посколь­ку учиться-то я при­е­хал имен­но лите­ра­тур­но­му мастер­ству, а не пони­ма­нию жиз­ни.

Воз­вра­ща­юсь к теме «под­дел­ки», такой важ­ной и такой акту­аль­ной во все вре­ме­на. Почему-то пер­вы­ми в чис­ле фаль­ши­во­мо­нет­чи­ков сто­я­ли у него Брод­ский и… Высоц­кий. Меня это, конеч­но, устро­ить не мог­ло.  У меня был свой табель о ран­гах, своя иерар­хия. Нико­гда не питая осо­бо­го пие­те­та к поэ­ти­че­ско­му твор­че­ству глу­бо­ко сим­па­тич­но­го мне по-человечески Иоси­фа Брод­ско­го, я пре­крас­но пони­мал, что если Брод­ский – гене­рал в лите­ра­ту­ре, то Высоц­кий заслу­жи­ва­ет раз­ве что зва­ние ефрей­то­ра. И вооб­ще заме­ча­тель­ный артист Высоц­кий был кем угод­но, но толь­ко не про­фес­си­о­наль­ным поэтом. Имен­но поэто­му, а не из-за каких-то там поли­ти­че­ских и дис­си­дент­ских взгля­дов, и не при­ни­ма­ли его в Союз писа­те­лей, на что он совер­шен­но напрас­но оби­жал­ся.

5

ОСОБОЕ отно­ше­ние у Куз­не­цо­ва было к зем­ной сла­ве. В част­но­сти, к сла­ве соб­ствен­ной. Навер­ное, ни один из писа­те­лей, с кото­ры­ми мне при­хо­ди­лось общать­ся (за исклю­че­ни­ем, пожа­луй, Федо­ра Гри­го­рье­ви­ча Сухо­ва), не отно­сил­ся к ней так рав­но­душ­но. Сухов, прав­да, был чело­век пра­во­слав­ный, воцер­ко­в­лен­ный. Куз­не­цов часто гово­рил о сво­ем пра­во­сла­вии, но в его воцер­ко­в­лен­но­сти я – увы! – сомне­ва­юсь. Никак не могу, хоть убей­те,  пред­ста­вить  Поли­кар­пы­ча соблю­да­ю­щим пост! Юрий Куз­не­цов, кото­рый по сре­дам и пят­ни­цам ест толь­ко рыбу (в инсти­тут­ской сто­ло­вой по есин­ско­му тало­ну днем и в ниж­нем ресто­ране ЦДЛ вече­ром). Это нон­сенс!

Жаж­да сла­вы, тще­сла­вие, жела­ние иметь успех – один из важ­ней­ших соци­аль­ных дви­га­те­лей чело­ве­ка. Гово­ря о кате­го­рии сла­вы немно­го свы­со­ка, Куз­не­цов, веро­ят­но, несколь­ко лука­вил. 

Теме сла­вы он посвя­тил спе­ци­аль­ную двух­ча­со­вую лек­цию, но почти на каж­дом семи­на­ре к это­му поня­тию воз­вра­щал­ся. Одна­жды рас­ска­зал исто­рию более чем буд­нич­ную.  В биб­лио­те­ке Лит­ин­сти­ту­та, куда он зашел за кни­гой, его спро­си­ли, с какой он кафед­ры. «С кафед­ры твор­че­ства.  Звать меня Куз­не­цов. Юрий Куз­не­цов. Зна­е­те тако­го поэта?» «Пер­вый раз слы­шу», — отве­ти­ла биб­лио­те­кар­ша. 

Дале­ко не каж­дый совре­мен­ный автор, столк­нув­шись с тако­вым поло­же­ни­ем вещей, нач­нет это рас­ска­зы­вать сво­им дру­зьям, потен­ци­аль­ным чита­те­лям на автор­ском вече­ре, а тем более сво­им сту­ден­там как нечто смеш­ное. Сей­час в моде дру­гое – созда­ние ими­джа попу­ляр­но­сти. Как часто при­хо­дит­ся читать на книж­ных облож­ках, видеть в  сети  такие фра­зы как «Иван Пуп­кин – широ­ко извест­ный рус­ский писа­тель». Изви­ни­те, кому извест­ный?

В этом заклю­ча­ет­ся некий трюк, весь­ма тон­кая пси­хо­ло­ги­че­ская фиш­ка. Видит домо­хо­зяй­ка в книж­ном мага­зине фами­лию Пуп­ки­на под серий­ным брен­дом «Луч­шие наши писа­те­ли» и в ее эмбри­о­наль­но чистом моз­гу откла­ды­ва­ет­ся, что вот имен­но Пуп­кин, а не Куз­не­цов луч­ший наш писа­тель, что имен­но его и сто­ит читать в первую оче­редь.

«Стран­но, дума­ет она, что я не знаю это­го Пуп­ки­на. Вот все зна­ют, а я не знаю. А поче­му я не знаю Пуп­ки­на? – про­дол­жа­ет вер­теть­ся в ее голо­ве. – Да понят­но, поче­му. Отста­ла от лите­ра­ту­ры. Неко­гда кни­ги читать. Жизнь слож­ная, все успе­вать надо. Но все-таки не зря я в мага­зин схо­ди­ла. Теперь я хотя бы знаю, что появил­ся у нас такой талант­ли­вый писа­тель – Пуп­кин». И пошло-поехало.

Чело­век более муд­рый и скеп­ти­че­ски мыс­ля­щий, зна­ю­щий цену пиа­ру, улыб­нет­ся, но…не прой­дет мимо!  «А как знать, — поду­ма­ет он. – Пиар пиа­ром, а вдруг это не толь­ко пиар? Может быть, Пуп­кин – дей­стви­тель­но луч­ший?»   

Чем более наг­ло, чем более без­апел­ля­ци­он­но, чем более топор­но про­во­дит­ся бур­жу­аз­ный пиар (не боюсь я это­го уста­рев­ше­го, пах­ну­ще­го мно­го­ти­раж­ны­ми школь­ны­ми совет­ски­ми учеб­ни­ка­ми, марксистко-ленинского сло­ва, ни капель­ки не боюсь!), тем весо­мее резуль­тат. Эти авто­ры руко­вод­ству­ют­ся цинич­ны­ми сло­ва­ми Мар­ка Тве­на (гово­рил ли он это в дей­стви­тель­но­сти, для нас не суть важ­но), что любое упо­ми­на­ние в прес­се все­гда толь­ко плюс для авто­ра, если это не некро­лог.   

Куз­не­цов учил сту­ден­тов думать, сопо­став­лять фак­ты, учил вни­ма­тель­но читать и вчи­ты­вать­ся в поэ­ти­че­ские тек­сты. Я, со школь­ных лет знав­ший наизусть почти все­го «Евге­ния Оне­ги­на», тем не менее, не заме­тил сло­веч­ко «хоть» в сле­ду­ю­щих строч­ках:

Быть может, он для бла­га мира
Иль хоть для сла­вы был рож­ден.

Понять и осо­знать пуш­кин­ское отно­ше­ние к сла­ве я сумел толь­ко после того, как на это корот­кое сло­веч­ко обра­тил мое вни­ма­ние Юрий Куз­не­цов.

6

ТЕМ сти­хо­твор­цам, кото­рые отно­си­лись к поэ­зии серьез­но и при­ез­жа­ли в Моск­ву на сес­сии не толь­ко вод­ку пить, но и рас­ти в твор­че­ском и про­фес­си­о­наль­ном отно­ше­нии, близ­ка была наро­чи­тая серьез­ность Куз­не­цо­ва.

Чело­ве­ком он был доста­точ­но глу­бо­ким, и мыш­ле­ние у него было ред­кое, мифо­ло­ги­че­ское. Имен­но на мифо­ло­гич­но­сти мыш­ле­ния поэта хотел бы я немно­го оста­но­вить­ся, посколь­ку это одна из его глав­ней­ших, родо­вых, клю­че­вых черт, обой­ти кото­рую, вспо­ми­ная о нем, про­сто невоз­мож­но.

О роли рус­ской мифо­ло­гии для   Куз­не­цо­ва напи­са­но нема­ло. Я, разу­ме­ет­ся, не пре­тен­дую ни на какие лите­ра­ту­ро­вед­че­ские лав­ры, ни на какой науч­ный ана­лиз твор­че­ства поэта, тем более что мно­гое уже напи­са­но до меня. Хочет­ся отме­тить дру­гое – прак­ти­че­скую сто­ро­ну это­го мыш­ле­ния, важ­ность его для сти­хо­твор­ца.

Утвер­жде­ние, что научить писать сти­хи невоз­мож­но, дав­но уже ста­ло общим местом. Но научить мыш­ле­нию или хотя бы  побу­дить твор­че­ско­го чело­ве­ка к мыш­ле­нию – очень важ­но.  Этим бла­го­род­ным делом и зани­мал­ся Юрий Поли­кар­по­вич, и выпол­нял его доб­ро­со­вест­но, в силу сво­их спо­соб­но­стей. Я уже писал, что педа­го­ги­че­ско­го дара у него не было, и пре­по­да­вать какой-либо пред­мет, как его пре­по­да­ют в вузах (даже его люби­мую рус­скую лите­ра­ту­ру!) он бы нико­гда не смог. Ска­зал бы один раз о фаль­ши­во­мо­нет­чи­ке Брод­ском, об ими­та­то­ре поэ­зии Пастер­на­ке и исте­рич­ке Цве­та­е­вой – и все, пошли бы на него жало­бы в дека­нат. А в Лит­ин­сти­ту­те это было мож­но, он же не лите­ра­ту­ру пре­по­да­вал, а вел твор­че­ские семи­на­ры. Твор­че­ской лич­но­сти все про­ща­ет­ся!

Сло­во «лите­ра­тур­щи­на» все­гда было для него руга­тель­ным. Но здесь наш Мастер, что уж гре­ха таить,  тоже лука­вил. Дело даже не в оби­лии соб­ствен­ных имен писа­те­лей, фило­со­фов, исто­ри­че­ских и лите­ра­тур­ных геро­ев в его сти­хах (Пифа­гор, Геро­страт, Спи­но­за, Пет­рар­ка, Гете, Пуш­кин, Дер­жа­вин, Руб­цов, Гам­лет, леди Мак­бет и мно­гие дру­гие). Дело в осо­бой памя­ти поэта, той самой памя­ти, кото­рая не дает почув­ство­вать себя ман­кур­том, кото­рая опре­де­ля­ет тон­чай­шие куль­тур­ные и исто­ри­че­ские свя­зи меж­ду явле­ни­я­ми. Обыч­но пишут исклю­чи­тель­но о рус­ской мифо­ло­гии, о трех­том­ни­ке Афа­на­сье­ва «Поэ­ти­че­ские воз­зре­ния сла­вян на при­ро­ду», кото­рый Куз­не­цов при­зы­вал нас шту­ди­ро­вать. Хочу отме­тить, что Поли­кар­пыч был уди­ви­тель­но обра­зо­ван, и раз­би­рал­ся не толь­ко в род­ной лите­ра­ту­ре. Он сме­ло и лег­ко путе­ше­ство­вал по лите­ра­ту­рам всех вре­мен и наро­дов. Воз­мож­но, про­зу он знал и не так осно­ва­тель­но, посколь­ку при­ме­ры из про­за­и­че­ских про­из­ве­де­ний при­во­дил гораз­до реже. Но зна­ния миро­вой поэ­зии у него были совер­шен­но уди­ви­тель­ные, настоль­ко исклю­чи­тель­ные, что мало кто из про­фес­со­ров фило­ло­гии мог бы с ним посо­пер­ни­чать в этом отно­ше­нии (я не гово­рю о науч­ном ана­ли­зе, разу­ме­ет­ся).

Вооб­ще Поли­кар­пыч не тяго­тел к ака­де­ми­че­ско­му, науч­но­му зна­нию. Он вос­при­ни­мал поэ­зию преж­де все­го как худож­ник. Но его колос­саль­ные зна­ния не были мерт­вым гру­зом, они, как тон­чай­шая нитя­ная гриб­ни­ца, при­чуд­ли­вы­ми, едва замет­ны­ми под­зем­ны­ми ниточ­ка­ми ассо­ци­а­ций уди­ви­тель­но и непо­вто­ри­мо соеди­ня­лись друг с дру­гом.

Поли­кар­пыч учил нас раз­би­рать сти­хи, учил читать любые тек­сты, ухо­дя вглубь, посто­ян­но думая, сопо­став­ляя, ныряя в глу­би­ны наци­о­наль­но­го народ­но­го само­со­зна­ния. 

Его острое непри­я­тие экс­пе­ри­мен­таль­ной поэ­зии – след­ствие его глу­би­ны. Гово­ря о рус­ском фольк­ло­ре, он часто под­чер­ки­вал, что  в нем нет при­част­ных и дее­при­част­ных обо­ро­тов, харак­те­ри­зу­ю­щих книж­ную и дело­вую речь, и имен­но так, без этих обо­ро­тов, реко­мен­до­вал нам писать. Конеч­но, эти сове­ты очень спор­ны.   Сама экс­пе­ри­мен­таль­ная поэ­зия (это уже мои, а не куз­не­цов­ские мыс­ли) в два­дца­том веке пол­но­стью дегра­ди­ро­ва­ла. Она шла от гени­аль­но­го Мая­ков­ско­го через талант­ли­вых Кир­са­но­ва, Асе­е­ва и Сель­вин­ско­го до куда менее ярких Рож­де­ствен­ско­го (Робер­та) и Воз­не­сен­ско­го, что­бы закон­чить само­быт­ной и впе­чат­ля­ю­щей кло­у­на­дой совсем уже не име­ю­ще­го отно­ше­ния к лите­ра­ту­ре Д.А. При­го­ва с его «мили­ца­не­ром». Что же про­изо­шло после При­го­ва, нетруд­но пред­ста­вить, если открыть жур­на­лы «Зна­мя» и «Ари­он».  Поче­му так слу­чи­лось, пусть ана­ли­зи­ру­ют наши ува­жа­е­мые тео­ре­ти­ки.

7

ПОЭТ, как волк, напьет­ся нато­щак. Эту руб­цов­скую строч­ку любил цити­ро­вать Юрий Поли­кар­по­вич. Вооб­ще тема пития как тако­во­го силь­но его вол­но­ва­ла, и он даже про­чи­тал одна­жды лек­цию на семи­на­ре под назва­ни­ем «Питие» в рус­ской поэ­зии».

Увы, эта тема име­ла для Мно­го­ры­бы­ча не толь­ко тео­ре­ти­че­ский, исто­ри­че­ский, куль­ту­ро­ло­ги­че­ский и лите­ра­ту­ро­вед­че­ский инте­рес. Закла­ды­вал он капи­таль­но. И с каж­дым годом все боль­ше и боль­ше, зача­стую при­хо­дя на семи­на­ры уже «теп­лень­ким». Одна­жды даже сва­лил­ся на лест­ни­це, спус­ка­ясь со вто­ро­го эта­жа на пер­вый в зда­нии заоч­но­го отде­ле­ния. Про­хо­див­ший слу­чай­но мимо автор этих строк вяло попы­тал­ся ока­зать ему первую меди­цин­скую помощь – ско­рей из чув­ства дол­га, чем по необ­хо­ди­мо­сти. Но Куз­не­цов толь­ко отрях­нул­ся и что-то гнев­но про­бур­чал в ответ. И, тем не менее, я уве­рен, что в слу­чае Куз­не­цо­ва врачу-наркологу делать было бы нече­го. Как гово­рят вра­чи в таких слу­ча­ях: «Это не наш боль­ной». 

Не возь­му на себя сме­лость утвер­ждать, но мне кажет­ся, что и пьян­ства как тако­го не было, не было и жела­ния уйти в мир иллю­зий. Это ско­рее был стиль жиз­ни, свое­об­раз­ный «наш ответ Чем­бер­ле­ну», эта­кая вити­е­ва­тая   дуля в кар­мане, и конеч­но, не толь­ко кар­ли­кам и урод­цам  окон­ча­тель­но побе­див­шей в 1993 году в Рос­сии «либе­раль­ной» кли­ки, а все­му наше­му урод­ли­во­му миро­устрой­ству. Конеч­но, это вопрос откры­тый, и я все­го лишь изла­гаю свою точ­ку зре­ния.          

В послед­ние годы поэт не нахо­дил места в жиз­ни.  На пер­вом семи­на­ре, в нача­ле сен­тяб­ря 1992 года,  он пода­рил каж­до­му сво­е­му семи­на­ри­сту две боль­шие, осно­ва­тель­ные кни­ги в твер­дых облож­ках. Таким обра­зом, не менее два­дца­ти тол­стых книг он при­та­щил на семи­нар в ста­рень­ком, едва закры­вав­шем­ся порт­фе­ле, а потом педан­тич­но под­пи­сал книж­ки каж­до­му. Ему было очень важ­но, что­бы мы его кни­ги чита­ли. Я не думаю, что у него было их очень мно­го – в совет­ское вре­мя авто­рам тира­жи не выда­ва­ли,  писа­те­ли сами выку­па­ли свои книж­ки  из мага­зи­нов, что­бы пода­рить дру­зьям и зна­ко­мым. Эти кни­ги, вышед­шие, каза­лось бы, совсем недав­но, все­го лишь какие-то два года назад («Избран­ное» и «Пере­са­жен­ные цве­ты», обе 1990 года изда­ния) при­над­ле­жа­ли тогда уже совсем к дру­гой, без­воз­врат­но ушед­шей совет­ской эпо­хе. Пом­ню сле­ду­ю­щую, уже тонень­кую, на скре­поч­ках, книж­ку, выпу­щен­ную его зем­ля­ка­ми на спон­сор­ские день­ги с типич­ным для девя­но­стых годов назва­ни­ем: «До сви­да­нья! Встре­тим­ся в тюрь­ме» (Совре­мен­ный писа­тель, 1995).

Он при­вык к воль­ным писа­тель­ским хле­бам, к аст­ро­но­ми­че­ским совет­ским гоно­ра­рам. Совет­ская власть дала ему воз­мож­ность рас­крыть­ся. Он пере­ехал из про­вин­ци­аль­но­го Крас­но­да­ра в Моск­ву, не сра­зу, но перекочевал-таки в трех­ком­нат­ную квар­ти­ру в  писа­тель­ском доме на Олим­пий­ском про­спек­те.  Сочи­ни­те­лям сле­ду­ю­щих поко­ле­ний Союз писа­те­лей уже не дал ниче­го, кро­ме воз­мож­но­сти соби­рать­ся и читать сти­хи друг дру­гу, не подо­зре­вая в каж­дом собе­сед­ни­ке чело­ве­ка. Отту­да. Сама про­фес­сия писа­те­ля исчез­ла, пре­вра­ти­лась в хоб­би. Поли­кар­пыч ниче­го и не умел по сути, кро­ме того, как писать сти­хи. Он и рецензии-то писать ленил­ся. Да и не умел. Навер­ное, поэто­му все его рецен­зии такие лако­нич­ные. Годы ель­ци­низ­ма рас­сла­бить­ся нико­му не дали – так вот и при­шлось наше­му гению рабо­тать в изда­тель­стве, в редак­ции «Наше­го совре­мен­ни­ка», пре­по­да­вать в Лит­ин­сти­ту­те.

В нашем созна­нии про­изо­шла некая транс­фор­ма­ция. Я, как и мно­гие мои ровес­ни­ки, меч­тав­ший всту­пить в Союз писа­те­лей в совет­ские годы, в девя­но­стые стал терять инте­рес к этой орга­ни­за­ции, и когда меня туда «всту­пи­ли», вос­при­нял это толь­ко как незна­чи­тель­ный  эпи­зод био­гра­фии. А затем пошла и пол­ная дегра­да­ция. Если до 2000 года в Союз еще при­ни­ма­ли по инер­ции тех, кого не успе­ли при­нять в совет­ские годы, то в насто­я­щем сто­ле­тии ста­ли брать сна­ча­ла тех, кто име­ет издан­ные за соб­ствен­ный счет кни­ги, потом тех, кто име­ет день­ги, а в послед­нее вре­мя вооб­ще всех, кто того жела­ет. Писа­тель­ские сою­зы пре­вра­ти­лись в какие-то стран­ные чело­ве­че­ские сооб­ще­ства, где рядом сидят и масте­ра, и под­ма­сте­рья, и спон­со­ры этих масте­ров и под­ма­сте­рьев, а зача­стую и вооб­ще совер­шен­но слу­чай­ные, не име­ю­щие ника­ко­го отно­ше­ния к лите­ра­тур­но­му тру­ду люди. 

А сам факт писа­ния после рабо­ты, пре­вра­ще­ние «свя­то­го ремес­ла» в хоб­би дав­но уже не вос­при­ни­ма­ет­ся мной как неуда­ча. Ско­рей, наобо­рот. Да и что позор­но­го может быть в этом корот­ком англий­ском сло­ве, если «хоб­би» это все­го лишь «люби­мое заня­тие в сво­бод­ное от рабо­ты вре­мя»? Раз­ве сочи­не­ние сти­хов для нас – не люби­мое заня­тие? Если б оно было нелю­би­мым, мы бы вече­ра­ми пяли­лись в теле­ви­зо­ры или сажа­ли огур­цы на участ­ках! Хоб­би так хоб­би. Так счи­та­ют и наши «либе­раль­ные» пра­ви­те­ли, в лоб не видя­щие твор­че­ские сою­зы аж с 1991 года!  Ведь закон о твор­че­ских сою­зах так и не при­нят на феде­раль­ном уровне! Так что хоть горш­ком назо­ви­те, милые, толь­ко уж в печ­ку не ставь­те нас!

Куз­не­цов был чело­ве­ком дру­го­го поко­ле­ния. Поко­ле­ния, кото­рое не успе­ло выбрать «пеп­си». Тому, кто отно­сил­ся к сочи­не­нию сти­хов как к хоб­би, он нико­гда руки бы не подал.

У Мно­го­ры­бы­ча была неве­ро­ят­ная хариз­ма, он обла­дал спо­соб­но­стью к гип­но­зу, мог заво­ра­жи­вать людей. Даже его неж­ное южно­рус­ское про­из­но­ше­ние с харак­тер­ным фри­ка­тив­ным «г», глу­хо­ва­тый про­ку­рен­ный бари­тон дей­ство­ва­ли на мно­гих гип­но­ти­че­ски. Осо­бен­но под­да­ва­лись это­му гип­но­зу вос­тор­жен­ные, экзаль­ти­ро­ван­ные деви­цы и дамы более чем баль­за­ков­ско­го воз­рас­та, тос­ку­ю­щие по иде­а­лу и  креп­ко­му муж­ско­му  пле­чу (поэ­ти­че­ско­му голо­су, автор­ско­му кре­до —  нуж­ное под­черк­нуть!) Сам Куз­не­цов жен­щин любил и осо­бым обра­зом с ними заиг­ры­вал. Пом­ню, как он осо­бен­но дол­го, с под­черк­ну­тым вни­ма­ни­ем раз­би­рал сти­хи улич­ной (то есть при­шед­шей на семи­нар с ули­цы!) кра­сот­ки, пету­шил­ся перед ней, сыпал цита­та­ми. Девуш­ка не пони­ма­ла и сотой доли из все­го его сло­вес­но­го пото­ка. Скуч­но­ва­тый ста­рень­кий дядень­ка в мятом пиджа­ке, со взъеро­шен­ны­ми воло­са­ми и с меш­ка­ми под лихо­ра­доч­но бле­стя­щи­ми гла­за­ми кра­сот­ку, увы, не впе­чат­лил. Она потом  рас­ска­за­ла мне, что при­е­ха­ла из… Донец­ка, сни­ма­ет квар­ти­ру в Мед­вед­ко­ве, рабо­та­ет в мага­зине и… пишет сти­хи. А потом, вино­ва­то улы­ба­ясь, попро­си­ла у меня денег  «у долх». Что пони­ма­лось под этим «дол­хом», было напи­са­но на ее сим­па­тич­ном лице. Дело было, если не оши­ба­юсь, в 1995 году. В Донец­ке тогда еще не стре­ля­ли.

Кста­ти, не знаю, обра­ти­лась ли она с такой прось­бой к Поли­кар­пы­чу. Он-то как раз любил выста­вить себя в роли кре­ди­то­ра.   О шап­ко­за­ки­да­тель­ствах Куз­не­цо­ва мож­но гово­рить мно­го. По вот пара­докс — неко­то­рые его сло­ва и поступ­ки неве­ро­ят­но акту­аль­ны для сего­дняш­не­го дня. Так, напри­мер, один укра­ин­ский поэт, чело­век уже в воз­расте, ока­зал­ся в Москве совсем без денег.  То ли про­пил все, то ли обо­кра­ли мало­рос­са по пьян­ке. Куз­не­цов дал ему  очень боль­шую, впе­чат­ля­ю­щую сум­му – то ли в долг, то ли про­сто так, демон­стра­тив­но про­воз­гла­сив: «Укра­ин­ско­му поэту от рус­ско­го поэта».  Обни­щав­ший мень­шой сла­вян­ский брат, оша­ра­шен­ный и сму­щен­ный кос­ми­че­ской  рус­ской щед­ро­стью, что­бы хоть  как-то про­дол­жить раз­го­вор, спро­сил его о том, как он  вос­при­ни­ма­ет укра­ин­скую лите­ра­ту­ру в кон­тек­сте миро­вой,  на что Поли­кар­пыч не совсем кор­рект­но отве­тил: «Толь­ко вели­кий народ может создать вели­кую лите­ра­ту­ру». Сей­час такие сло­ва мос­ка­лю уже не про­сти­ли бы! Но тогда вре­ме­на были дру­гие. И что­бы пока­зать, что ты не мос­каль, совсем не обя­за­тель­но было ска­кать.

Девя­но­стые годы еще толь­ко начи­на­лись, капи­та­ли­сти­че­ские зуб­ки толь­ко про­ре­зы­ва­лись, и во что все это выльет­ся, может быть, кто и знал из умных и пред­при­им­чи­вых людей, но толь­ко не поли­ти­че­ски бли­зо­ру­кий автор этих строк. В девя­но­стые годы я, по глу­по­сти сво­ей, думал, что все еще обра­зу­ет­ся, вста­нет с голо­вы на ноги. А с при­хо­дом века два­дцать пер­во­го, бес­слез­но­го и мер­кан­тиль­но­го, понял, что обрат­но­го раз­ви­тия не будет уже нико­гда, что мы попа­ли в такую страш­ную и колос­саль­ную ворон­ку, из кото­рой уже не выбрать­ся, и что оста­ет­ся толь­ко нырять поглуб­же – там, соглас­но зако­нам физи­ки, водо­во­рот мень­ше и есть еще шанс остать­ся в живых. И пом­нить, что спа­се­ние уто­па­ю­щих есть  дело рук самих уто­па­ю­щих. В 1991 году про­изо­шли колос­саль­ные, тек­то­ни­че­ские, необ­ра­ти­мые  сдви­ги. Нам при­шлось самим уви­деть «пла­не­тар­ные валы миро­вой исто­рии». И Куз­не­цов был здесь, увы, не деми­ур­гом, а рядо­вым чело­ве­ком, крош­кой миро­зда­ния, и не он дви­гал «пла­не­тар­ные валы», а они закру­ти­ли всех нас – и его, вели­ко­го и непре­взой­ден­но­го Масте­ра Всех Вре­мен и Наро­дов, и его вели­ких после­до­ва­те­лей, и всех совсем даже не вели­ких, но в рав­ной сте­пе­ни под­власт­ных этим без­участ­ным, рав­но­душ­ным к чело­ве­че­ским судь­бам «пла­не­тар­ным валам миро­вой исто­рии».

Куз­не­цов, как никто дру­гой, чув­ство­вал этот водо­во­рот. Не слу­чай­но неза­дол­го до смер­ти, в 2003 году, он напи­сал сти­хо­тво­ре­ние, кото­рое точ­но отра­жа­ет его миро­воз­зре­ние в тот послед­ний пери­од. При­во­жу его цели­ком.

Тамбовский волк

Рос­сии нет. Тот спил­ся, тот убит,
Тот молит­ся и дья­во­лу, и Богу.
Юро­ди­вый на папер­ти вопит:
— Там­бов­ский волк выхо­дит на доро­гу!
     
Нет! Я не спил­ся, дух мой не убит,
И молит­ся он истин­но­му Богу.
А меж­ду тем све­ча в руке вопит:
— Там­бов­ский волк выхо­дит на доро­гу!

Моли­тесь все, осо­бен­но вра­ги,
Моли­тесь все, но истин­но­му Богу!
Померк­ло солн­це, не видать ни зги…
Там­бов­ский волк выхо­дит на доро­гу.

8

КАЖДЫЙ чело­век пред­став­ля­ет собой полую мат­реш­ку, внут­ри кото­рой нахо­дят­ся мат­реш­ки помень­ше. Самая малень­кая, послед­няя мат­ре­шеч­ка, нахо­дя­ща­я­ся внут­ри осталь­ных мат­ре­шек, отли­ча­ет­ся от дру­гих одним важ­ным физи­че­ским каче­ством. Она не полая, а цель­ная, и пред­став­ля­ет собой не две закру­чи­ва­ю­щи­е­ся посе­ре­дине деталь­ки, а еди­ную дере­вян­ную рас­кра­шен­ную бол­ван­ку.

Я не видел, что собой пред­став­ля­ет самая малень­кая мат­ре­шеч­ка Куз­не­цо­ва. Я видел толь­ко две мат­реш­ки. Первую, внеш­нюю, зна­ли все – сухо­ва­тый, чуточ­ку гру­бо­ва­тый, немно­го над­мен­ный, ску­пой на похва­лы. 

После выпи­то­го внеш­няя мат­реш­ка часто рас­кры­ва­лась, и обна­жа­лась мат­реш­ка №2 – это был доб­рый и мяг­кий чело­век, немно­го устав­ший, немно­го ребяч­ли­вый, с поту­га­ми на какое-то про­вин­ци­аль­ное, мужиц­кое, народ­ное ост­ро­умие. О тре­тьей мат­реш­ке и мат­реш­ке, как ска­за­ли бы мате­ма­ти­ки, n+1 («эн плюс пер­вой»), автор этих строк ниче­го не зна­ет. Пусть о них пишут те, кто знал Куз­не­цо­ва бли­же – им вид­нее во сто крат.     

После защи­ты дипло­ма, про­хо­див­шей в акто­вом зале зда­ния днев­но­го отде­ле­ния, на кафед­ре твор­че­ства состо­я­лась неофи­ци­аль­ная часть. При­сут­ство­вал, кро­ме Куз­не­цо­ва, про­фес­сор Смир­нов с кафед­ры рус­ской лите­ра­ту­ры, боль­шой зна­ток и фанат твор­че­ства Буни­на. Пили вод­ку. Посмот­рев на меня доб­рым и вни­ма­тель­ным взгля­дом, Куз­не­цов мед­лен­но про­из­нес: «А ведь я так хотел тебя испра­вить!» Не руча­юсь за точ­ность послед­не­го сло­ва. Воз­мож­но, Поли­кар­пыч ска­зал «изме­нить». Здесь сти­ли­сти­че­ский отте­нок име­ет боль­шое зна­че­ние. Но мне почему-то кажет­ся, что он вполне мог ска­зать и «испра­вить». По пово­ду его люб­ви к «исправ­ле­ни­ям» я ска­жу чуть поз­же.

В этот момент он впер­вые обра­тил­ся ко мне на «ты». Сто­ял конец июня 1997 года. На Боль­шой Брон­ной цвел жас­мин. На Пуш­кин­ской пло­ща­ди рабо­та­ли фон­та­ны. Тол­пы людей выхо­ди­ли из фаст­фу­дов­ско­го чре­ва само­го боль­шо­го в ту пору  в Москве «Мак­до­нальд­са». Запах кар­тош­ки фри парил над Пуш­кин­ской пло­ща­дью.        

И кому было дело до того, что из дома Гер­це­на через несколь­ко счи­тан­ных дней вый­дет оче­ред­ной рус­ский писа­тель, сжи­мая в руке темно-синюю кни­жеч­ку, при­ят­но пах­ну­щую кле­ем и типо­граф­ской крас­кой, где чер­ным по бело­му (а точ­нее, по жел­то­му!) будет напи­са­но, что обла­да­тель сей кни­жеч­ки име­ет спе­ци­аль­ность… «лите­ра­тур­ное твор­че­ство»! Ведь не какой-нибудь «рус­ский язык и лите­ра­ту­ра», этим нико­го не уди­вишь, такие дипло­мы полу­ча­ют про­стые, как сати­но­вые тру­сы, дере­вен­ские дев­чон­ки!

А ведь твор­че­ство! Лите­ра­тур­ное! Как кра­си­во зву­чит!

И опять вспо­ми­на­ет­ся наш наци­о­наль­ный гений:

Тьмы низ­ких истин нам доро­же
Нас воз­вы­ша­ю­щий обман.

Диплом этот сослу­жил мне доб­рую служ­бу. Хотя я ни разу его нигде не предъ­яв­лял. И при вступ­ле­нии в Союз писа­те­лей, кото­рое про­изо­шло через год с неболь­шим после его полу­че­ния, в сен­тяб­ре 1998 года, у меня его не потре­бо­ва­ли. Само нали­чие  этой кни­жеч­ки в ящи­ке пись­мен­но­го сто­ла гово­рит мне еже­днев­но и еже­час­но, что нель­зя писать пло­хо! Как  ска­зал пре­крас­ный поэт Алек­сандр Куш­нер (кста­ти, ни разу в сво­их ста­тьях не упо­мя­нув­ший имя Куз­не­цо­ва, счи­тая это, по-видимому, за мове­тон):

Но лгать и впрямь нель­зя, и кое-как
Ска­зать нель­зя — на том кон­це цепоч­ки
Нас не про­стят уку­тан­ный во мрак
Гомер, Алкей, Катулл, Гора­ций Флакк,
Рас­слы­шать нас вста­ю­щий на носоч­ки.

9

МОИ даль­ней­шие встре­чи с Поли­кар­пы­чем были очень скуд­ны, и про­ис­хо­ди­ли исклю­чи­тель­но в «Нашем совре­мен­ни­ке», на пер­вом эта­же. В то вре­мя он прак­ти­ко­вал в жур­на­ле совер­шен­но неле­пую  руб­ри­ку под назва­ни­ем «Поэ­ти­че­ская моза­и­ка».  Под этим заго­лов­ком он раз­ме­щал чуть ли не два­дцать авто­ров, взяв у каж­до­го по одно­му сти­хо­тво­ре­нию. С одной сто­ро­ны, это мож­но пред­ста­вить как некую демо­кра­тич­ность, жела­ние раз­дать всем сест­рам по серь­гам. Извест­но, сколь­ко руко­пи­сей при­хо­дит в любой жур­нал, а уж в такой авто­ри­тет­ный, как «Наш совре­мен­ник», и подав­но. Кста­ти, это до сих пор один из немно­гих «тол­стых» жур­на­лов, кото­рый чита­ют в глу­бин­ке.

Но Куз­не­цов демо­кра­том не был. Да и затея была совер­шен­но глу­пая, несу­раз­ная  – как мож­но пред­ста­вить поэта по одно­му сти­хо­тво­ре­нию? Даже если взять у Бло­ка «Незна­ком­ку», то и этот гени­аль­ный текст дале­ко не все может ска­зать о поэте. А если выбрать одно сти­хо­тво­ре­ние  из пер­во­го бло­ков­ско­го томи­ка? Ведь у Бло­ка есть сти­хи, осо­бен­но напи­сан­ные до 1900 года, кото­рые ничем не луч­ше сти­хов какого-нибудь Вик­то­ра Гоф­ма­на! Что   уж гово­рить про нас, про­стых смерт­ных! Я как-то ска­зал Поли­кар­пы­чу, что ни в каких «моза­и­ках» участ­во­вать не желаю, посколь­ку дав­но вышел из того воз­рас­та, когда испы­ты­ва­ют эйфо­рию при виде сво­е­го име­ни, набран­но­го типо­граф­ским шриф­том. Навер­ное, это про­изо­шло пото­му, что я пуб­ли­ку­юсь с сем­на­дца­ти лет.

«Пра­виль­ное реше­ние», — ску­по ска­зал он мне тогда.

В 2002 году я послал по почте кри­ти­ку Сер­гею Сема­но­ву свою про­за­и­че­скую книж­ку «Нава­жде­ние», а тот пере­дал ее в отдел про­зы жур­на­ла.  Мне позво­нил тогдаш­ний зав­от­де­лом про­зы Андрей Ворон­цов, ска­зал, что хочет опуб­ли­ко­вать несколь­ко  моих рас­ска­зов, напе­ча­тан­ных в мало­ти­раж­ной книж­ке, издан­ной  на спон­сор­ские день­ги. Имен­но с про­зы и нача­лись мои пуб­ли­ка­ции в «Нашем совре­мен­ни­ке». А потом пошли и еже­год­ные поэ­ти­че­ские под­бор­ки. А Куз­не­цов меня так и не напе­ча­тал.

Навер­ное, это и к луч­ше­му, посколь­ку была у него отвра­ти­тель­ная мане­ра – редак­ти­ро­вать чужие тек­сты, не сове­ту­ясь с авто­ром. Одно дело, когда это жур­на­лист­ский мате­ри­ал (да и в этом слу­чае пра­ви­ла хоро­ше­го тона пред­по­ла­га­ют, что редак­тор  дово­дит до авто­ра свою прав­ку, а тот согла­ша­ет­ся или нет). Бело­рус­ский поэт Вале­рий Гриш­ко­вец, о кото­ром я уже  писал в этих вос­по­ми­на­ни­ях, в сво­ем  лите­ра­тур­ном днев­ни­ке под назва­ни­ем «Оди­но­че­ство в хао­се мега­по­ли­са», отме­ча­ет:  «Была одна серьез­ная под­бор­ка — «НС» («Наш совре­мен­ник» — Е. Э.)  № 9, и та не столь­ко меня пора­до­ва­ла, сколь­ко огор­чи­ла: Ю. К. так запу­стил руку редак­то­ра в мои сти­хи, что было обид­но и непри­ят­но (мне) их читать».

Юрий Поли­кар­по­вич, ско­рей все­го, и пред­ста­вить себе не мог, какие чув­ства может вызвать у несчаст­но­го авто­ра его прав­ка. Я как никто дру­гой раз­де­ляю горь­кое недо­уме­ние, охва­тив­шее сти­хо­твор­ца.  Вспо­ми­наю дале­кий 1980 год, мою первую в жиз­ни пуб­ли­ка­цию  — в мно­го­ти­раж­ной, без­го­но­рар­ной газе­те. Пер­вый раз уви­дел я свою фами­лию, набран­ную типо­граф­ским шриф­том, и был шоки­ро­ван тем, что редак­тор­ша мно­го­ти­раж­ки, слав­ная и доб­ро­душ­ная жен­щи­на, отно­сив­ша­я­ся ко мне по-матерински, сде­лав­шая мне в даль­ней­шем мно­го все­го хоро­ше­го, не про­сто изме­ни­ла мои строч­ки, но вло­жи­ла в них диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­ный смысл. «О люди, на зем­ле вы сущая слу­чай­ность», — так начи­на­лась пер­вая строч­ка сти­хо­тво­ре­ния сем­на­дца­ти­лет­не­го чело­ве­ка. В газе­те же было напи­са­но: «О люди, на зем­ле вы не слу­чай­ность».

Но тогда была совет­ская цен­зу­ра. Когда через четы­ре года та же редак­тор­ша опуб­ли­ко­ва­ла в той же газет­ке мое сти­хо­тво­ре­ние, где фигу­ри­ро­ва­ло сло­во «морг», ее вызва­ли на парт­бю­ро и назва­ли опуб­ли­ко­ван­ные сти­хи упад­ни­че­ски­ми. У бед­ной жен­щи­ны был гипер­то­ни­че­ский криз. Вспо­ми­наю ее крас­ное, как поми­дор, лицо, запах вале­рьян­ки в узкой редак­ци­он­ной ком­нат­ке, дро­жа­щие руч­ки худень­кой и суб­тиль­ной маши­нист­ки, капа­ю­щей выше­упо­мя­ну­тую вале­рьян­ку в гра­не­ный ста­кан с водой.

Но Куз­не­цов пра­вил сти­хи уже в дру­гое, сво­бод­ное, либе­раль­ное вре­мя. Зачем? Навер­ное, хотел, как мастер, луч­ше обто­чить неоте­сан­ный бру­сок. Но ведь это, по мень­шей мере, стран­но…  Мне кажет­ся, что круп­ный писа­тель обя­зан быть  хоро­шим пси­хо­ло­гом. Какой же ты писа­тель, если не в состо­я­нии пред­ви­деть, какие чув­ства могут вызвать твои поступ­ки у дру­го­го чело­ве­ка?

Инте­рес­но, как бы он сре­а­ги­ро­вал, если бы Гриш­ко­вец где-нибудь под­ре­дак­ти­ро­вал его сти­хи?  

Поче­му же Поли­кар­пыч так делал? По-видимому, счи­тал себя в пра­ве. Он вооб­ще любил ста­вить диа­гно­зы поэтам. Ахма­то­ва была у него руко­дель­ни­цей, кото­рой нуж­но было не сти­хи писать, а выши­вать кре­сти­ком. Цве­та­е­ву часто назы­вал «талант­ли­вой исте­рич­кой».  Юрий Поли­кар­по­вич, долж­но быть, и не знал, что пони­ма­ют под исте­ро­ид­но­стью.  Ведь у Цве­та­е­вой нико­гда не было пато­ло­ги­че­ской демон­стра­тив­но­сти. Под исте­ро­ид­но­стью наш Мастер ско­рей все­го   под­ра­зу­ме­вал повы­шен­ную эмо­ци­о­наль­ность и экзаль­ти­ро­ван­ность Цве­та­е­вой, ее импуль­сив­ность, а под­час   и невы­дер­жан­ность, склон­ность к аффек­там. Но тогда куда пра­виль­нее гово­рить о «талант­ли­вой пси­хо­пат­ке».

Похо­же, что и себе он тоже поста­вил диа­гноз. Но на этот раз меди­цин­ский и, ско­рей все­го, совсем уже невер­ный. Пишу «ско­рей все­го», пото­му, что на сто про­цен­тов ручать­ся не могу. 

Послед­ние неде­ли жиз­ни Поли­кар­пыч жало­вал­ся на ради­ку­лит, даже ходил в теп­лом пуло­ве­ре, неле­по тор­ча­щем из-под мято­го пиджа­ка или гру­бой джин­со­вой курт­ки. Почему-то мне кажет­ся, что ника­ко­го ради­ку­ли­та у поэта нико­гда и не было, а были при­сту­пы про­грес­си­ру­ю­щей сте­но­кар­дии, кото­рая и при­ве­ла его в конеч­ном ито­ге к инфарк­ту мио­кар­да в  нояб­ре 2003 года. Хотя, кто его зна­ет, может быть, и ради­ку­лит был. Или, на худой конец, меж­ре­бер­ная нев­рал­гия.

10

ХОРОШО, что его пом­нят, что выхо­дят его книж­ки. Так, по ини­ци­а­ти­ве Вяче­сла­ва  Огрыз­ко, уди­ви­тель­но тем­пе­ра­мент­но­го и бодро­го кри­ти­ка и лите­ра­ту­ро­ве­да, было под­го­тов­ле­но и изда­но собра­ние сочи­не­ний   Куз­не­цо­ва. Про­во­дят­ся науч­ные кон­фе­рен­ции, посвя­щен­ные его твор­че­ству. Пло­хо, что докла­ды на кон­фе­рен­ци­ях чита­ют зача­стую одни и те же люди. Хотя дол­жен заме­тить – круг доклад­чи­ков посте­пен­но уве­ли­чи­ва­ет­ся, и рас­тет сре­ди них чис­ло людей моло­дых, неза­шо­рен­ных, а так­же тех, кто не знал лич­но Юрия Поли­кар­по­ви­ча, людей, не вдох­нув­ших ядо­ви­то­го воз­ду­ха «коман­ды».

Небо рус­ской поэ­зии усы­па­но звез­да­ми, и мно­го на нем самых раз­ных звезд – круп­ных и мел­ких, ярких и не совсем ярких. А ведь из кур­са аст­ро­но­мии мы пом­ним, что яркие звез­ды – вовсе не те, кото­рые круп­нее, а те, кото­рые нахо­дят­ся бли­же к нам. 

И горит на этом небе ров­ным холод­но­ва­тым све­том звез­да заме­ча­тель­но­го рус­ско­го поэта Юрия Куз­не­цо­ва.


ЭРАСТОВ Евге­ний Рости­сла­во­вич родил­ся в 1963 году.  Окон­чил Горь­ков­ский меди­цин­ский инсти­тут и Лите­ра­тур­ный инсти­тут им. А. М. Горь­ко­го. Док­тор меди­цин­ских наук. Автор шести поэ­ти­че­ских и четы­рех про­за­и­че­ских книг, а так­же мно­го­чис­лен­ных пуб­ли­ка­ций в пери­о­ди­ке. Про­из­ве­де­ния пере­во­ди­лись на англий­ский, немец­кий, испан­ский, маке­дон­ский и бол­гар­ский язы­ки. Лау­ре­ат пре­мий Ниж­не­го Нов­го­ро­да (2008), Ниже­го­род­ской обла­сти им. А.М. Горь­ко­го (2014), име­ни Оль­ги Бешен­ков­ской (2014), лите­ра­тур­ной пре­мии име­ни Мари­ны Цве­та­е­вой (2014) и дру­гих,  побе­ди­тель несколь­ких меж­ду­на­род­ных лите­ра­тур­ных кон­кур­сов, в том чис­ле «Рож­де­ствен­ская звез­да» (2011), «Цве­та­ев­ская осень» (2011), име­ни Силь­вы Капу­ти­кян (2013), «Лет лебе­ди­ный» име­ни Пет­ра Веги­на (2014), «Я не мыс­лю себя без Рос­сии» име­ни Иго­ря Гри­го­рье­ва (2014). Член Сою­за писа­те­лей Рос­сии.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.