Рассказы

 АЛЕКСЕЙ СОМОВ 

вдова поэта (demo-версия)

Я вхо­дил вме­сто жида в Дахау 
изъ­яс­нял­ся учти­во с холод­ным нор­веж­ским вет­ром 
обры­вал насе­ко­мым кры­лья отды­хая 
не пове­рял сво­их дум ничьим сове­там 
Я гро­мил мали­ны где урки игра­ют в жмур­ки 
отли­вал из фамиль­но­го сереб­ра пули 
Я сте­бал­ся как слон под мур­лы­ка­нье сон­ной Мур­ки

Ска­жешь риф­ма пло­ха Отве­чу тебе а фиг ли 
Я был палоч­кой гау­ляй­те­ра Коха 
был у Кан­та в кен­тах и в дру­жине слу­жил пожар­ной 
Ухмы­лял­ся в кулак Пере­шел на хохот 
Что ска­зать мне о смер­ти Я про­мол­чу пожа­луй 
Там где чисто свет­ло и боги тан­цу­ют буги 
хоть лин­чуй­те меня хоть дре­ко­льем побей­те 
но пока суро­вою нитью заши­ты губы 
из меня раз­да­вать­ся будет лишь гром Побе­ды

Рус­лан Богов. Из неопуб­ли­ко­ван­но­го

От поце­луя она забе­ре­ме­не­ла.
«Унху»

А

Немно­гие зна­ют, что у Луны толь­ко одна сто­ро­на, впро­чем, как и у вся­ко­го дру­го­го шара. Вооб­ще эти три­го­но­мет­ри­че­ские фигу­ры – самые поря­доч­ные суще­ства во Все­лен­ной. Куда там фрак­та­лам с их ублю­доч­ной изощ­рен­но­стью. И как про­ста, как убе­ди­тель­на кос­мо­го­ния: если бы Бог был, он имел бы шаро­об­раз­ную фор­му. В шко­ле пре­по­да­ва­те­ли чер­че­ния каза­лись мне жре­ца­ми.

Б

Да, это вам не жуков ловить в бананово-лимонном Ливер­пу­ле и путать «амок» с «акмэ». Вин­ни, Вин­ни, куда мы идем. Рав­ви, ответь мне: зачем в мире нуж­но зло? – а что­бы сюжет завя­зал­ся, пре­спо­кой­но отве­ча­ет Криш­на и рубит бош­ки под­сол­ну­хам напра­во и нале­во. Анфас: невы­со­конь­кая, с близ­ко и глу­бо­ко поса­жен­ны­ми гла­за­ми и тяже­лой коро­ной мед­ных волос. Про­филь: нос с ненуж­ной гор­бин­кой. Как все некра­си­вые, втайне вери­ла в какой-то ска­зоч­ный пово­рот голо­вы, лебе­ди­ный изгиб шеи, нездеш­ний отблеск в угол­ке гла­за – и иска­ла все это, неви­ди­мое про­чим и отто­го вдвойне дра­го­цен­ное, в зер­ка­ле; порой небез­успеш­но. Необ­хо­ди­мость раз в два дня выно­сить помой­ное вед­ро вос­при­ни­ма­ла как тяж­кое оскорб­ле­ние. Оскор­би­тель­ным было ожи­да­ние мусо­ро­во­за на про­ду­том все­ми вет­ра­ми пятач­ке. При­зе­ми­стую кар­та­вую бабуль­ку из сосед­не­го подъ­ез­да как буд­то спе­ци­аль­но под­сы­лал какой-то без­дар­ный бес для того, что­бы она отрав­ля­ла слух рядом сто­я­щим гнев­ны­ми инвек­ти­ва­ми в адрес ЖЭКа и дум­ских оприч­ни­ков. Под нога­ми сно­ва­ли нищие дети и без­дом­ные соба­ки. Гро­мы­хая и пере­ва­ли­ва­ясь, подъ­ез­жал мусо­ро­воз, на вытя­ну­той ржа­вой лапе опус­кал­ся кон­тей­нер. Люди, слов­но обе­зу­мев, рва­лись к воню­че­му зеву, тол­ка­лись лок­тя­ми, выва­ли­ва­ли содер­жи­мое ведер друг на дру­га. Бля­ди, я кому ска­зал, с этой сто­ро­ны не под­хо­дить, кри­чал сип­ло мусор­щик, ору­дуя сов­ко­вой лопа­той. Кон­тей­нер воз­но­сил­ся в густе­ю­щие сумер­ки, на голо­вы людей сыпа­лись сра­ные бумаж­ки, луко­вая шелу­ха, в чре­ве маши­ны что-то сокра­ща­лось, крях­те­ло, давясь пла­сти­ком и стек­лом. Сза­ди напи­ра­ли – мол­ча­ли­во, недоб­ро, счаст­лив­чи­ки выби­ра­лись из тол­пы с полу­пу­сты­ми вед­ра­ми и отдав­лен­ны­ми нога­ми. Вдо­ва поэта вздра­ги­ва­ла, бли­зо­ру­ко щури­лась, совер­ша­ла мас­су ненуж­ных дви­же­ний, как-то уро­ни­ла в кон­тей­нер вареж­ку.

В

Она люби­ла Джо­на Фаул­за, люби­ла бар­дов­скую пес­ню, сти­хов же в чистом виде, отдель­но от трень­ка­нья гитар­ки и при­ят­но гну­са­вя­ще­го бари­то­на не люби­ла, не вос­при­ни­ма­ла про­сто. Уло­жен­ные на бума­ге кол­бас­ка­ми нерав­ной дли­ны, они каза­лись не гото­вы­ми к упо­треб­ле­нию, что ли. Труд­но ска­зать, люби­ла ли она сво­е­го бес­тол­ко­во­го, поло­го изнут­ри мужа, но после его смер­ти она почув­ство­ва­ла, как серд­це пре­вра­ща­ет­ся в обо­жжен­ный по кра­ям кле­но­вый листок. Поэт погиб на ред­кость неле­по, впро­чем, как, навер­ное, поэту и пола­га­ет­ся: воз­вра­щал­ся из позд­них гостей наве­се­ле и несколь­ко пере­оце­нил свои силы, заду­мав – не обхо­дить же, в самом деле, ну и что, что боти­нок – в два прыж­ка пере­мах­нуть гигант­скую лужу. Кото­рая ока­за­лась стро­и­тель­ным кот­ло­ва­ном, невесть отку­да взяв­шим­ся посре­ди вполне бла­го­по­луч­но­го мик­ро­рай­о­на (дав­но гово­ри­лось об изно­се под­зем­ных очист­ных ком­му­ни­ка­ций, попро­сту слив­ных труб, дере­вян­ных еще, сра­бо­тан­ных при послед­нем туга­рин­ском город­ни­чем Щукине-сыне, и как все­гда – то, что слу­чи­лось, слу­чи­лось неожи­дан­но, при­шлось сроч­но сни­мать с дру­гой точ­ки экс­ка­ва­тор и ава­рий­ную бри­га­ду спе­ци­аль­но обу­чен­ных рабов). Наут­ро его выло­ви­ли – с неузна­ва­е­мо рас­пух­шим почер­нев­шим лицом, с желуд­ком, напол­нен­ным жид­кой гря­зью. Страх смер­ти пре­сле­до­вал его послед­ние меся­цы. Неза­дол­го до – ему было зна­ме­ние. На ули­це, по кото­рой он ходил на рабо­ту в кар­ли­ко­вое убы­точ­ное изда­тель­ство, послед­нее при­ста­ни­ще его кипуче-бездеятельной нату­ры, ина­че и не ска­жешь, рас­по­ла­га­лись бок о бок мага­зин сан­фа­ян­са ПОДИУМ и салон кра­со­ты РИТА  (или наобо­рот, не так уж важ­но, тем более что при­над­ле­жа­ли обе точ­ки одно­му вла­дель­цу, а вывес­ки, по при­хо­ти безы­мян­но­го дизай­не­ра, были выпол­не­ны одним шриф­том). Изо дня в день он рав­но­душ­но сколь­зил взгля­дом по кри­во­ва­тым, без люб­ви и тща­ния выгну­тым нео­но­вым бук­вам, горя­щим неров­ным све­том, и как-то раз – это было под Рож­де­ство – две из них погас­ли у него на гла­зах, стра­даль­че­ски всхлип­нув на про­ща­нье, потом ожи­ли вновь и даль­ше про­дол­жа­ли вспы­хи­вать и гас­нуть, вспы­хи­вать и гас­нуть в чет­ком зло­коз­нен­ном рит­ме, отсту­ки­вая всем и каж­до­му дву­смыс­лен­ную поздра­ви­тель­ную теле­грамм­ку: поди умри, та-та, та-таподи умри, такая вот све­то­ди­на­ми­ка, не преду­смот­рен­ная про­ек­том. Тогда он при­бе­жал домой и, пла­ча, жало­вал­ся на жесто­кий мир, на под­лых люди­шек, на мифи­че­ские шумы в серд­це и рези в боку. Впро­чем, преж­де бывал гро­мок, раз­ма­шист. Повто­рял к месту и не к месту: надо прой­ти по жиз­ни так, что­бы каж­дая яма под ногой была оркест­ро­вой, вот и напро­ро­чил. Она-то зна­ла его совсем дру­гим – да, пла­чу­щим, да, пани­че­ски бояв­шим­ся позд­них теле­фон­ных звон­ков, ком­му­наль­ных слу­жа­щих, некруп­ных мол­ча­ли­вых собак. А все же было в нем  что-то – жен­ствен­ная и ковар­ная, сла­бая сила или, если угод­но, намек на силу, кото­рой он обла­дал не здесь и не сей­час (может быть, когда-то дав­но, под сте­на­ми зам­ка Химед­зи, затя­ну­тый ста­ра­ни­я­ми аж четы­рех слуг в цель­но­кле­па­ный пан­цирь типа «гузо­ку», воло­ча по зем­ле обо­ю­до­ост­рый кэн). Вот это пря­чу­ще­е­ся за соб­ствен­ную тень Что-То, види­мо, и застав­ля­ло вдо­ву поэта столь­ко лет тер­петь его гру­бые постель­ные при­чу­ды и сво­и­ми рука­ми поку­пать ему деше­вое бух­ло в пери­о­ды тяж­ко­го его без­де­лья, схо­жие с про­ва­ла­ми созна­ния. Его местеч­ко­вая сла­ва погро­мы­хи­ва­ла, буд­то связ­ка жестя­нок. Тол­стые жур­на­лы высо­ко­мер­но чура­лись его опу­сов, в кото­рых и не пой­мешь, чего было боль­ше – пафо­са или раз­вяз­но­сти; при жиз­ни, кажет­ся, толь­ко «Остра­кон» отва­жил­ся опуб­ли­ко­вать маги­страл к (так и не напи­сан­но­му) вен­ку соне­тов, посвя­щен­ный Баху и начи­на­ю­щий­ся со слов «Музы­ка берет тебя за яйца…». Чаще и охот­нее он печа­тал­ся в город­ской мно­го­ти­раж­ке да еще в лите­ра­тур­ном аль­ма­на­хе «Дуга Ра», выпус­ка­е­мом мест­ным отде­ле­ни­ем обще­ства сле­пых, хотя и очками-то нико­гда не поль­зо­вал­ся. Она почти не пла­ка­ла на похо­ро­нах. Все было удру­ча­ю­ще пра­виль­но, буд­то акку­рат­ная штоп­ка на немо­ло­дом, но еще доб­рот­ном белье. Уди­ви­ло раз­ве что успев­шее под­за­быть­ся оже­сто­чен­ное сопро­тив­ле­ние мерт­во­го, сра­зу как-то рас­ши­рив­ше­го­ся лба ее ском­кан­ным поце­лу­ям. Этот холод был сто­крат неми­ло­серд­нее, чем холод льда или желе­за – каса­ясь их, зара­нее как бы дела­ешь поправ­ку на нежи­вое. А здесь то, что еще вче­ра было теп­лым, мятым, в руб­чи­ках сна, вдруг оттор­га­ло память ладо­ней и губ. Раз­би­рая бумаж­ный шлак (чер­но­ви­ков и наброс­ков было мно­го, изде­ва­тель­ски мно­го в срав­не­нии с явной ничтож­но­стью на выхо­де: два сбор­нич­ка, оба мало­кров­ные, туго обтя­ну­тые серы­ми облож­ка­ми, ста­тья в оч-чень спе­ци­аль­ном жур­наль­чи­ке, назы­вав­ша­я­ся «Ваф­лер на вэл­фэ­ре» – вро­де бы что-то о твор­че­стве писателей-иммигрантов, да еще пре­мия кон­кур­са «Моло­дой гений», про­во­див­ше­го­ся в неза­па­мят­ные года в г. Сыро­мук­ша), она обна­ру­жи­ла отры­вок днев­ни­ко­во­го харак­те­ра. Вооб­ще вряд ли он при сво­ей без­ала­бер­но­сти вел днев­ник, вряд ли, оса­жда­е­мый дели­ри­ум­ны­ми Вест­ни­ка­ми, дога­дал­ся бы уни­что­жить нечто, для про­чте­ния не пред­на­зна­чав­ше­е­ся, опять же без­ала­бер­ность и лень, лень и без­ала­бер­ность. Но по неко­то­рым при­зна­кам – пара-тройка имен, мельк­нув­ших в тек­сте, как мельк­нет порой зна­ко­мое лицо на ожив­лен­ной ули­це сно­ви­де­ния, под­миг­нет и сно­ва скро­ет­ся, мест­ные топо­ни­мы, кой-какие быто­вые подроб­но­сти – она дога­да­лась, что запись име­ет отно­ше­ние к насто­я­щей жиз­ни его угло­ва­той и сумрач­ной души, как стран­но, его души. Ду Ши – был такой у древ­них китай­цев? Да, души, кото­рую он, слов­но дра­кон – деви­цу, дер­жал за семью зам­ка­ми и кото­рая так рази­тель­но отли­ча­лась от накра­шен­ной мало­лет­ней потас­куш­ки, крив­ляв­шей­ся в его сти­хах. Из отрыв­ка – она про­бе­жа­ла наско­ро, нелю­бо­пыт­ны­ми гла­за­ми, посколь­ку инте­рес ко вся­ко­го рода сло­ве­сам был отшиб­лен дав­но и напрочь – явство­ва­ло, меж­ду про­чим, что этот лег­ко­вес­ный чело­век все же заду­мы­вал­ся о сво­ем буду­щем. Закан­чи­ва­лось так: «…еще десяток-другой, и как-то сра­зу пре­вра­тишь­ся в жили­сто­го и кады­ка­сто­го, нуд­но­го и слез­ли­во­го ста­ри­ка, при­чем самое обид­ное – имен­но ско­рость пре­вра­ще­ния…». Не вышло. На помин­ках пода­ва­ли лап­шу, при­прав­лен­ную бульон­ны­ми куби­ка­ми.

Г

За пазу­хой у него нашли дет­скую двух­сот­грам­мо­вую буты­лоч­ку из молоч­ной кух­ни, до поло­ви­ны напол­нен­ную раз­ве­ден­ным спир­том и заткну­тую бумаж­ной проб­кой. В этой буты­лоч­ке была целая чело­ве­че­ская исто­рия, страш­нень­кая и обы­ден­ная, как во всех вещах, исполь­зу­е­мых не по назна­че­нию. Вопрос от посто­ян­ной теле­зри­тель­ни­цы из Туга­ри­на: поче­му мы с ним так и не заве­ли детей? Поче­му не было слыш­но в нашем доме спо­ты­ка­ю­щих­ся шаж­ков, не тяну­лись к розет­кам и хру­ста­лю мяг­кие, теп­лые настыр­ные ручон­ки? (Дру­гая вдо­ва, так же сето­вав­шая на сти­хи, сти­хи, всю жизнь слы­шу толь­ко одни сти­хи, ну и читай­те сти­хи, счаст­лив Жуков­ский, и Ники­та счаст­лив, и ты счаст­ли­ва, и оставь­те меня – та, дру­гая все же была, дума­ет­ся, не слиш­ком спра­вед­ли­ва, обви­няя судь­бу в недо­ста­точ­ном вни­ма­нии к сво­ей осо­бе.) Когда в два­дцать девять у нее страш­но раз­бух­ли и заче­са­лись гру­ди, стар­шая сест­ра, жен­щи­на вполне успеш­ная, два­жды раз­ве­ден­ная, один раз – в свою поль­зу, дру­гой по нолям, стар­шая сест­ра, у кото­рой были отве­ты на все вопро­сы, даже на те, что еще не были зада­ны, Стар­шая Сест­ра впер­вые ниче­го не ска­за­ла, толь­ко тяже­лень­ко вздох­ну­ла – всё было ясно. Всё было ясно и ей – мыс­ли­мые и немыс­ли­мые сро­ки схлы­ну­ли давным-давно. Шер­ша­вый и чест­ный, жестко-патриархальный горо­док не про­щал таких, как она, веч­ных дево­чек с румян­цем во всю щеку, сло­во ста­ро­ро­дя­щая в жен­ской кон­суль­та­ции про­из­но­си­ли как руга­тель­ство. Она еще по инер­ции ска­ка­ла весе­ло туда-сюда, с преж­ним задо­ром устра­и­ва­ла вече­ра само­де­я­тель­ной пес­ни, Празд­ник Туга­рин­ско­го Паро­во­за (неук­лю­жее это чуди­ще, соглас­но леген­де, вози­ло вождю рево­лю­ции хлеб в пода­рок от кре­стьян Умру­дии, пух­нув­шей с голо­да, а теперь застря­ло на при­вок­заль­ной пло­ща­ди, как  сталь­ной заусе­нец в поду­шеч­ке боль­шо­го паль­ца) – но всё было ясно. Одна­жды она про­чи­та­ла в газе­те сти­хи, что-то вро­де колы­бель­ной нерож­ден­но­му сыну, и стран­ное дело, строч­ки тут же зазву­ча­ли в ее голо­ве, буд­то спе­тые дуэ­том Ники­ти­ных: Ты голос подал, знач’т, ты живой, про­ник­но­вен­ный бор­мо­ток Сер­гея, и тут же с неве­до­мых высот спус­ка­ет­ся сереб­ря­ный альт Татья­ны: и сде­лал шаг из замкну­то­го кру­га, и вме­сте, выши­бая сле­зу даже из зако­ре­не­лых поли­ти­че­ских пре­ступ­ни­ков: ис зааааааа­а­мкну­та­ва кру­у­у­га.  Авто­ром сти­хо­тво­ре­ния был муж­чи­на. С года­ми они все реже каса­лись этой темы, пола­гая ее – чем даль­ше, тем боль­ше – как бы  уже и не совсем при­стой­ной. И что самое смеш­ное и груст­ное – вра­чи гово­ри­ли: все в поряд­ке у обо­их (с ней-то ясное дело, но при его обра­зе жиз­ни даже уди­ви­тель­но), так вот поди же ты.  Но если по прав­де, все рав­но он был чуточ­ку нена­сто­я­щий, чуточ­ку – зави­ток на глад­кой поверх­но­сти ее бытия, усмеш­ка про­врав­ше­го­ся Бога, и с того дня, когда она набра­ла узнан­ный в редак­ции номер, а он отве­тил таким голо­сом, что сра­зу ста­ло ясно, что одно уже это нехит­рое дей­ствие – под­нять труб­ку и при­ло­жить к уху – далось после вче­раш­не­го с нема­лым тру­дом, с того само­го дня, когда он назна­чил ей сви­да­ние у водо­кач­ки и, пере­но­ся через ручей, упал, и в резуль­та­те оба выгля­де­ли так, буд­то игра­ли в чехар­ду в гли­ня­ном карье­ре, коро­че, с того невоз­мож­но­го, душ­но­го, счаст­ли­во­го, пре­ло­го пер­во­го дня до — он оста­вал­ся для нее лишь неко­то­рым коли­че­ством раз­роз­нен­ных букв алфа­ви­та, вот как если круг­лый аква­ри­ум насы­пать довер­ху свин­цо­вы­ми типо­граф­ски­ми лите­ра­ми. Отча­сти в уте­ше­ние себе вдо­ва поэта вспо­ми­на­ла одну дав­нюю, страш­ную тре­пы­ха­ю­щу­ю­ся ночь. Годо­ва­лая дочур­ка Стар­шей Сест­ры уми­ра­ла от зага­доч­ной безы­мян­ной болез­ни. С тех пор вдо­ва поэта зна­ла: ангел дет­ской смер­ти пах­нет зеле­ным ябло­ком.

Д

Поэт был ста­ра­тель­но высо­ко­ме­рен и брезг­лив. Его тру­до­вая книж­ка пест­ре­ла фио­ле­то­вы­ми помет­ка­ми «Уво­лен по соб­ствен­но­му жела­нию». Едва будучи при­ня­тым на оче­ред­ную долж­ность, он начи­нал искать некую тем­но­ва­тую, одно­му ему извест­ную прав­ду, пле­сти невра­зу­ми­тель­ную интри­гу, в общем, вно­сить рас­кол в друж­ный кол­лек­тив, намерт­во спа­ян­ный общи­ми при­яз­ня­ми и анти­па­ти­я­ми, кор­по­ра­тив­ны­ми вылаз­ка­ми на при­ро­ду и смеж­ны­ми участ­ка­ми в садо­ого­род­ном мас­си­ве. Как одни уме­ют заво­дить вли­я­тель­ных дру­зей, так он обла­дал врож­ден­ной, види­мо, спо­соб­но­стью нажи­вать вли­я­тель­ных вра­гов, сра­зу и навсе­гда пор­тить отно­ше­ния с нуж­ны­ми людь­ми. Одна­жды после окон­ча­ния рабо­че­го дня долго-долго дожи­дал­ся началь­ни­ка (гре­ба­ный тру­до­го­лик что-то застрял у себя в каби­не­те, закрыв­шись на ключ, а в глу­бине редак­ци­он­но­го кори­до­ра, в окон­ном баге­те, про­тер­том мок­рой тряп­кой, стыл урба­ни­сти­че­ский говя­жий закат), накру­чи­вая себя, стря­хи­вая сига­рет­ный пепел в горсть, – затем толь­ко, что­бы послать того, изряд­но ото­ро­пев­ше­го, на хуй. Потом всю­ду об этом рас­ска­зы­вал, каж­дый раз с новы­ми дета­ля­ми, но как бы сам себе удив­ля­ясь, при­слу­ши­ва­ясь к соб­ствен­ным сло­вам с недо­ве­ри­ем. Его смерть, как вся­кая смерть, поды­то­жи­ла раз­ные житей­ские мело­чи и поз­во­ли­ла сде­лать мно­же­ство боль­ших и не очень откры­тий, одно из кото­рых было тако­во: ЭТО Я КОРМИЛА ЕГО ВСЮ ЖИЗНЬ (резо­лю­ция: «Одоб­ряю. Дура. Стар­шая С.»). Два­дцать два года вдо­ва поэта про­си­де­ла в душ­ной про­жа­рен­ной солн­цем ком­на­те с огром­ны­ми – от пола до потол­ка – наглу­хо запе­ча­тан­ны­ми окна­ми на девя­том эта­же заво­до­управ­ле­ния, выпи­сы­вая справ­ки о зар­пла­те. Рабо­тя­ги в тулу­пах обли­ва­лись потом, окон­ча­тель­но дурея от ее мед­ли­тель­но­сти, зли­лись и хами­ли истон­ча­ю­щи­ми­ся голо­са­ми. Вдо­ва поэта виде­ла их во сне, чугун­но пере­ми­на­ю­щих­ся с ноги на ногу, пах­ну­щих мок­рой пси­ной, меч­та­ла купить газо­вый писто­лет. Эта­жом ниже отбы­ва­ла срок тяж­ко­го еже­днев­но­го без­де­лья тех­ни­че­ская пере­вод­чи­ца – един­ствен­ная, с кем вдо­ва поэта как-то сдру­жи­лась за все эти годы. Пере­вод­чи­ца была заму­жем за огром­ным доб­ро­душ­ным умру­дом, сде­лав­шим ей двух сыновей-погодков, двух чудес­ных свет­ло­во­ло­сых и голу­бо­гла­зых чер­те­нят. При­но­си­ла глян­це­вые празд­нич­ные фото­гра­фии, дроб­ным шепот­ком рас­ска­зы­ва­ла (как бы не ведая, что тво­рит, на самом же деле еже­днев­но празд­нуя малень­кую побе­ду, даря сама себе неви­ди­мый буке­тик) о муже, о его при­выч­ках, люби­мых сло­веч­ках, о том, как летом они езди­ли в Тата­рию к ее роди­те­лям на сено­кос и там спа­ли в сто­гу. Вдо­ве поэта нра­ви­лось ее слу­шать. О себе, о сво­ем гово­ри­ла туск­ло и одно­слож­но. Пере­вод­чи­ца ушла из заво­до­управ­ле­ния после про­ис­ше­ствия печаль­но­го и курьез­но­го. Слу­чи­лось это нака­нуне Вось­мо­го мар­та. «Таи­сия Гри­го­рьев­на», – со сто­лич­ным акцен­том ска­зал моло­дой началь­ник бюро (недав­но закон­чил Кур­сы повы­ше­ния эффек­тив­но­сти управ­ле­ния пер­со­на­лом), –  «что-то у нас настен­ные часы атста­ют. Я папра­сил бы вас пад­ве­сти минут­ную стрел­ку». Пере­вод­чи­ца тяже­ло­ва­то взо­бра­лась на стол, сшиб­ла коле­ном рых­лый dictionary и толь­ко хоте­ла рас­пря­мить­ся, как вдруг пук­ну­ла – негром­ко, но отчет­ли­во, про­тяж­но и вопро­си­тель­но, чуть шепе­ля­во. Побаг­ро­вев так, что запо­те­ли очки, она сня­ла со сте­ны часы, под­ве­ла стрел­ку, грох­ну­ла что есть силы часа­ми об пол, потом слез­ла, акку­рат­но одер­ну­ла юбку и вышла, ста­ра­ясь не осту­пить­ся на чудо­вищ­но удли­нив­ших­ся каб­лу­ках в лип­ком молоч­ном маре­ве позо­ра – навсе­гда.

Е

Конеч­но, она заду­мы­ва­лась: а что, если не –, конеч­но, упо­ва­ла в помра­че­нии пер­вых недель на небы­ва­лую, един­ствен­ную в сво­ем роде ошиб­ку, на кото­рую, впро­чем, упо­ва­ют все на све­те вдо­вы, сиро­ты, пре­дан­ные учи­те­ля и поки­ну­тые любов­ни­ки. Что, если  вот это чужое и холод­ное, над­мен­но глядящее-и-в-упор-не-видящее откуда-то с Дру­гой Сто­ро­ны – гнус­ный кадавр, на три чет­вер­ти из вос­ка и на чет­верть из ласточ­ки­ной слю­ны, двой­ник, сфаб­ри­ко­ван­ный в под­зе­мель­ных лабо­ра­то­ри­ях эль­фов, а насто­я­щий, живой где-то рядом, ходит по тем же ули­цам, что и мы, толь­ко с изнан­ки, и ждет не дождет­ся зова, теле­грам­мы, спи­ри­ти­че­ско­го сеан­са, пол­ноч­но­го звон­ка. Но даль­ше нача­лись совсем уж дрян­ные чуде­са, вполне в его духе, кста­ти ска­зать: ока­зы­ва­ет­ся, при­хо­ди­лось совер­шать нема­лое уси­лие, что­бы про­сто вспом­нить его – его повад­ки, инто­на­ции, жесты. И в ретро­спек­ти­ве он ухит­рял­ся казать­ся не тем, кто он есть на самом деле. В послед­нее вре­мя он совсем рас­по­я­сал­ся: вполне вой­дя в образ город­ско­го сума­сшед­ше­го, являл­ся лишь затем, что­бы спу­стить порт­ки, про­де­мон­стри­ро­вать блед­ный член и тут же уда­лить­ся, доволь­но хихи­кая и ути­рая чер­ные соп­ли. А в вось­мом клас­се сред­ней шко­лы вдо­ва поэта неча­ян­но влю­би­лась в нахаль­но­го и верт­ко­го маль­чи­ка с жест­кой взрос­лой щети­ной на кады­ке. Изба­ло­ван­ный вни­ма­ни­ем – он уже посто­ян­но встре­чал­ся с одной-двумя дева­ха­ми из выпуск­но­го клас­са, и вооб­ще жизнь у него в ту пору была раз­но­об­раз­ная, немно­го опас­ная, но тем более при­вле­ка­тель­ная и со скуч­ны­ми школь­ны­ми буд­ня­ми ника­ким боком не сопри­ка­са­ю­ща­я­ся – маль­чик на любовь не реа­ги­ро­вал, при неча­стых уеди­не­ни­ях гово­рил о воз­му­ти­тель­ных пустя­ках, и лишь изред­ка, буд­то спо­хва­ты­ва­ясь, запус­кал руку под ее тес­ный фор­мен­ный фар­ту­чек. А она стра­да­ла физи­че­ски, как нико­гда рань­ше не стра­да­ла – до чув­ства уста­ло­сти, до ломо­ты в позво­ноч­ни­ке и пре­д­об­мо­роч­но­го потем­не­ния в гла­зах, когда стал­ки­ва­лась с ним в две­рях школь­ной сто­ло­вой, даже (сты­дя себя за рас­пу­щен­ность и все же раду­ясь какой-то новой, чужой радо­стью) выкра­ла из аль­бо­ма дру­жи­ны фото­гра­фию с празд­ни­ка Неп­ту­на в пио­нер­ском лаге­ре: там он был в одних плав­ках, а через год его уби­ли, а если бы не уби­ли, то убил бы он. В кон­це кон­цов она реши­ла замерз­нуть до смер­ти где-нибудь в сте­пи, взя­ла билет до Рев­ды и усе­лась на боко­вом сиде­нье пусто­го плац­карт­но­го ваго­на. Было хоро­шо и неболь­но. Она грыз­ла под­сох­шие бутер­бро­ды, смот­ре­ла в окно – там непо­движ­но, буд­то и не еха­ли нику­да, лежал самый чистый в мире, абсо­лют­ный, голый белый цвет – и пред­став­ля­ла себе свой вось­мой «б», как они все в поне­дель­ник при­дут и узна­ют. Рядыш­ком негром­ко вились два проводника-близнеца, пред­ла­га­ли чаю с ока­ме­нев­шим желез­но­до­рож­ным рафи­на­дом, пред­ла­га­ли про­штам­по­ван­ное белье, пах­ну­щее сан­об­ра­бот­кой, пред­ла­га­ли себя в каче­стве неза­у­ряд­ных, эру­ди­ро­ван­ных и ост­ро­ум­ных собе­сед­ни­ков. Она вдруг рас­ска­за­ла им обо всем, даже слад­ко всплак­ну­ла. Близ­не­цы пере­миг­ну­лись, один куда-то ско­рень­ко ушел и вер­нул­ся с эма­ли­ро­ван­ной круж­кой, до кра­ев нали­той теп­ло­ва­тым конья­ком. Потом она вяло и без­на­деж­но отби­ва­лась от кого-то без­ли­ко­го, мно­го­ру­ко­го, щеко­чу­ще­го, умо­ля­ла не быть живот­ным, не умо­ли­ла. Лежа в полу­мгле на неми­ло­серд­ном плац­карт­ном ложе, раз­гла­жи­вая склад­ки пла­тья, буд­то оби­рая с себя что-то, она сно­ва вспом­ни­ла сво­их, и почему-то – круп­ным пла­ном – Мари­ан­ку, завсе­гда­тай­шу уни­зи­тель­ных ноч­ных кош­ма­ров, самую глу­пую, самую нена­вист­ную, носив­шую наме­рен­но уко­ро­чен­ный до не могу перед­ник и боль­шие, уже немно­го отвис­лые гру­ди – эта Мари­ан­ка лиши­лась невин­но­сти в две­на­дцать, стоя по пояс в пар­ной июль­ской реке, и вдруг такая дурац­кая жалость к ней, к себе, к этим двум уни­фи­ци­ро­ван­ным иди­о­там, ко все­му вооб­ще живо­му и в осо­бен­но­сти нежи­во­му захлест­ну­ла, и пове­ла, и стя­ну­ла намерт­во гор­ло, что и реветь не было сил, а хоте­лось толь­ко одно­го — вер­нуть­ся поско­рее. Она про­еха­ла все­го две или три стан­ции.

Ё

Жите­ли неболь­ших город­ков, ранее имев­ших стра­те­ги­че­ское зна­че­ние («Узло­вая номер такой-то»), а ныне выпав­ших из феде­раль­но­го обо­ро­та, све­ря­ют часы по про­хо­дя­щим поез­дам. Мир начи­на­ет­ся с ося­за­е­мо­го гула, иду­ще­го ото­всю­ду и довле­ю­ще­го все­му в ран­нем мороз­ном воз­ду­хе. Мир, пустой от нача­ла, запол­ня­ет­ся до отка­за этим гулом, состо­я­щим из одной-единственной никем преж­де не слы­хан­ной чудо­вищ­ной глас­ной с тор­ча­щи­ми во все сто­ро­ны круг­лы­ми шипа­ми. Все осталь­ное  люди, зяб­ко спе­ша­щие на рабо­ту, и двор­няж­ка, при­встав­шая на сне­гу малень­ким кос­ма­тым стол­би­ком напо­до­бие сур­ка, и дико­вин­ное двух­го­ло­вое суще­ство в бли­зо­ру­кой мгле, ока­зы­ва­ю­ще­е­ся при рас­смот­ре­нии жен­щи­ной с годо­ва­лым ребен­ком на руках, и мач­то­вые сос­ны, высоко-высоко взды­ма­ю­щие неви­ди­мые фли­бу­стьер­ские пару­са – все осталь­ное появ­ля­ет­ся потом. На Горь­ков­ской вет­ке есть один полу­ста­нок с пти­чьим назва­ни­ем. Ско­рый поезд сто­ит здесь ров­но пять минут. Пять минут над пер­ро­ном висит пою­щая раду­га. Люди, огло­у­шен­ные нище­той, тороп­ли­во суют в окна ваго­нов раз­но­цвет­ное стек­ло: вазы, сер­ви­зы, мар­си­ан­ская флора-фауна, про­дук­ция мест­ной фаб­ри­ки, неко­гда  зна­ме­ни­тая на весь мир – всё почти зада­ром. Каж­дый, кто про­ез­жал здесь когда-нибудь, зна­ет, как труд­но отка­зать им, обре­чен­ным день-деньской тол­кать­ся на пер­роне со сво­им див­ным и бес­по­лез­ным това­ром. Но впе­ре­ди – остер­ве­не­лая кру­го­верть сто­ли­цы, ГУМ-ЦУМ, мини­стер­ские при­ем­ные, обле­де­не­лые вер­туш­ки «ящи­ков», сту­ден­че­ские сто­лов­ки с теп­ло­ва­тым какао цве­та негри­тян­ских ладо­ней, гости­нич­ный номер с тре­мя почти осед­лы­ми коман­ди­ро­воч­ны­ми снаб­жен­ца­ми из Тулы – в какую каме­ру хра­не­ния сдашь вот это хруп­кое нега­ба­рит­ное чудо с висюль­ка­ми или жар-птицу, гото­вую вспорх­нуть? А поезд уже отду­ва­ет­ся и ест горя­чий желез­ный воз­дух, и если посмот­реть из там­бу­ра послед­не­го ваго­на, пер­рон буд­то усы­пан цвет­ны­ми оскол­ка­ми, а мы мчим­ся – каж­дый с инди­ви­ду­аль­ной ско­ро­стью сво­ей бес­тол­ко­вой судь­бы, но все в одном направ­ле­нии – туда, иде­же несть, туда, куда бы злые и невеж­ды вовек доро­ги не нашли и где б, без стра­ха и надеж­ды, мы в мире жить с тобой мог­ли, гну­шать­ся изда­ли поро­ком и ясным, тер­пе­ли­вым оком взи­рать на тучи. Вслед машут плат­ка­ми, смар­ги­вая непро­шен­ную сле­зу: эле­ва­тор, стан­ци­он­ный пункт мили­ции и вок­заль­ный кафе­те­рий «Ска­тер­тью дорож­ка», где со вре­мен бит­вы на реке Пья­на в меню – неиз­мен­ная жаре­ная рыба в тестя­ных доспе­хах и гроз­ное напо­ми­на­ние За рас­пи­тие при­не­сен­ных напит­ков штраф 500 руб. «А й-я гово­рю, мои меня любят! При­ду домой, не успел помыть­ся, мож­но ска­зать, черт чер­том, толь­ко из люка вылез – а они уже вис­нут как обе­зьян­ки: пап­ка, пап­ка, чего при­нес?» – ­«Щас­ли­вый ты чело­век, Кара­ган­да! Ну чо, еще по одной?» «Толь­ко по-быстрому, пока эта не видит». Всту­па­ет тре­тий голос: «Ты их, Кара­ган­да, не оби­жай. Это ведь и мое тоже. Мои пле­мя­ши, бля­ха. Я за них любо­му глот­ку… И на Нин­ку не злись. Пере­бе­сит­ся баба. Сест­ру­ха, я ее знаю». Ноги буд­то обза­ве­лись соб­ствен­ной каприз­ной волей – каж­дая по отдель­но­сти. При­тор­мо­зи, ото­лью. Ф-фу-уу. Эй, где вы все? Дядя Миха. Шуряк. Бро­си­ли. Суки. Любят меня мои. Лю-бят! А Нин­ка — пад­ла. Щас при­ду — задам шоро­ху. Жен­ский визг, злой, ввин­чи­ва­ю­щий­ся. Брысь, спи­но­гры­зи­ки. Дай на чекуш­ку. Д-дай. Ах, так, зна­чит. Мужи­ка. Добыт­чи­ка. Сдох­нешь ведь без меня, скур­вишь­ся вко­нец. Всё, я ска­зал! Рука выво­дит белые кри­вые бук­вы на асфаль­те. Вот тебе. Вот тебе.

Ж

«…или этот уто­ми­тель­ный чёс по клу­бам. Быва­ет, мы с Костей успе­ва­ем выку­рить по две сига­ре­ты в сумер­ках у крыль­ца, преж­де чем Его Свет­лость Бычья Шея IV соиз­во­лит нако­нец, обсу­див с пей­зан­ка­ми все досто­ин­ства зад­не­го при­во­да и мах­нув на посо­шок, подать мик­ро­ав­то­бус. Что там даль­ше по кар­те? Зми­е­во, Горе­ли­ки, пэг­этэ им. пар­ти­за­на Сиво­го. В послед­нем (какая пикант­ная подроб­ность) мы высту­па­ем в жен­ской коло­нии, вне­се­но за пять минут до отправ­ки. Ока­зы­ва­ет­ся, у каж­до­го города-спутника, коим, к при­ме­ру, явля­ет­ся наш Туга­рин, есть свои спут­ни­ки помель­че, не спут­ни­ки даже – так себе, слу­чай­ные попут­чи­ки, веч­ные бро­дя­ги, кали­ки пере­хо­жие. А даль­ше – толь­ко мгла умруд­ских дере­вень (зачерк­ну­то). И толь­ко мгла умруд­ских дере­вень. Хер­ня. В дет­стве я надол­го зами­рал над «Атла­сом авто­мо­биль­ных дорог СССР»: моя Роди­на была надеж­но схва­че­на черно-красной пау­ти­ной дорог, асфаль­то­вых и с грун­то­вым покры­ти­ем, они дер­жа­ли ее над без­дной, не давая упасть. Потом Роди­на нача­ла осе­дать, про­ва­ли­вать­ся и, как жид­кое тесто, бла­го­по­луч­но стек­ла в пусто­ту про­меж упру­гих нитей. Ост­рый при­ступ пуб­лис­ци­сти­та, болезнь воз­рас­та, не ина­че (выма­ра­ны три стро­ки) …нет, прав­да, с кого спро­сить – поче­му нам так везет с шофе­ра­ми? Чет­вер­тый уже, и все тот же нали­тый кро­вью заты­лок, сига­ре­ты без филь­тра плюс веч­ный запах, свой­ствен­ный всем умру­дам без исклю­че­ния, буд­то где-то за обшив­кой сдох­ла доволь­но упи­тан­ная кры­са, ника­ким пере­га­ром не пере­бьешь, и желе­зо­бе­тон­ная уве­рен­ность, что он тут Глав­ный и Непре­ре­ка­е­мый, а мы с наши­ми сти­ша­та­ми так себе, поссать вышли. Маль­чи­ки напра­во, девоч­ки нале­во, ага. Вопрос вто­рой от теле­зри­те­ля Б.: а како­го хре­на я здесь делаю? Како­го хре­на мы здесь все дела­ем за две шту­ки на рыло с поезд­ки, с выче­том ГСМ, жран­ки и туа­лет­ной бума­ги и про­че­го. Черт бы побрал Июль­ско­го с его орга­ни­за­тор­ски­ми спо­соб­но­стя­ми, и  когда – мы – нако­нец – най­дем ­– нор­маль­но­го – адми­ни­стра­то­ра? И это был тре­тий вопрос. Мину­та пошла. Не гне­ви Бога, Богов: дело не в двух шту­ках. Да ты забес­плат­но бы тряс­ся по горо­дам, город­кам и горо­ди­щам необъ­ят­ной тво­ей Туга­рин­ской воло­сти, еще бы и допла­тил, пожа­луй, в дол­ги бы влез, но допла­тил – лишь бы напо­сле­док урвать куби­че­ский мил­ли­метр этой жал­кой, раз­бо­дя­жен­ной мелом, уже почти не цеп­ля­ю­щей сла­вы, зака­тать рукав и со сви­стом выпу­стить воз­дух сквозь зубы (нераз­бор­чи­во) …но вот Бычья Шея вер­тит руч­ку стек­ло­подъ­ем­ни­ка, что­бы схарк­нуть в про­стран­ство чудо­вищ­ный сгу­сток корич­не­вой сли­зи, и сооб­ща­ет: «При­е­ха­ли, ёпт­эть» – и точ­нее не ска­жешь. Читаль­ный зал школь­ной биб­лио­те­ки, обя­за­тель­ные Януш Кор­чак и Сухом­лин­ский по сте­нам,  запол­нен­ность ноль целых трид­цать пять сотых, из них доб­рая поло­ви­на при­слан­ных по раз­на­ряд­ке дол­го­вя­зых тупиц из шко­лы для мало­лет­них пре­ступ­ни­ков, впро­чем, есть два-три сим­па­тич­ных, вон тот, у само­го выхо­да, совсем дет­ское лицо, ясные пустые гла­за с див­ны­ми рес­ни­ца­ми, буд­то при­по­ро­шен­ны­ми сига­рет­ным пеп­лом, рас­ста­вил силь­ные ноги, обтя­ну­тые джин­ся­та­ми (я все вижу, малень­кий под­лец). Дру­гая поло­ви­на – соб­ствен­но биб­лио­теч­ные работ­ни­цы с таки­ми же, как они, неза­муж­ни­ми подру­га­ми. Зна­чит, сбор по мини­му­му, и зна­чит, опять вопро­сы о фор­ме и содер­жа­нии, о смыс­ле и обра­зе, о вли­я­нии на умы под­рас­та­ю­ще­го поко­ле­ния, хуй ему в рот, поко­ле­нию, а Нико­лая Руб­цо­ва с Эду­ар­дом Аса­до­вым я теперь как-то отдель­но, наосо­би­цу ува­жаю. Стран­но слы­шать эти име­на здесь и сей­час, на рубе­же тыся­че­ле­тий, в уют­ном госте­при­им­ном зале, на нашем вече­ре рус­ской поэ­зии – но я наде­юсь застать и ее утро – это уже К. Июль­ский чешет, плав­но раз­во­ра­чи­ва­ясь на свой тяго­мот­ный, абсо­лют­но непро­хо­ди­мый «Путь К Оке­а­ну» (теря­ю­щий при про­слу­ши­ва­нии самое глав­ное: орфо­гра­фи­че­ские ошиб­ки, милые отли­чи­тель­ные родин­ки на дебе­лом теле). Потом  Маш­ка отта­ра­то­рит свое, Жилин­гу­лин возь­мет­ся за ни в чем не повин­ную гита­ру – как же без гита­ры и Жилин­гу­ли­на в рус­ской поэ­зии, еще шепе­ля­вый заи­ка из мест­ных, неров­но остри­жен­ный в кру­жок, ску­пы­ми муж­ски­ми сло­ва­ми пове­да­ет нам о горе­мыч­ном житье-бытье, потом, потом-потом, потом­по­том­по­том, паааааа­аттттттттт­то­оооооум – а во мне до сих пор тяж­ко шеве­лят­ся пель­ме­ни и буль­ка­ет горя­чая жир­ная вод­ка, но самое глав­ное – мне совсем, ну ни капель­ки не хочет­ся делать то, что я буду делать сей­час, и вовсе не страх сце­ны, а нор­маль­ный чело­ве­че­ский стыд коре­жит меня, как пред­по­след­не­го гада, выеда­ет изнут­ри, засти­ла­ет бор­до­вым гла­за, точ­но в дет­стве, когда читал на лит­объ­еди­не­нии что-то о пару­сах, про­смо­лен­ных вет­ром, когда еще верил. Мой маль­чик раз­гля­ды­ва­ет меня с любо­пыт­ством: такой боль­шой дядь­ка и мает­ся ерун­дой, но это длит­ся толь­ко одну секун­ду, а в сле­ду­ю­щую секун­ду он опус­ка­ет пуши­стые рес­ни­цы – ему тоже стыд­но. Маша, золо­то, умни­ца, посы­ла­ет через весь стол встре­во­жен­ный взгляд: как ты? И ты, что­бы про­сто при­обод­рить, рас­сме­шить, мол, все в поряд­ке, рису­ешь на лист­ке фор­ма­та А4 здо­ро­вен­ную залу­пу с кры­лыш­ка­ми, и едва при­сту­па­ешь к подроб­ной дета­ли­ров­ке, как вдруг заме­ча­ешь, что на твое худо­же­ство оце­пе­не­ло взи­ра­ет (…любопытство-узнавание-изумление-тихий вос­торг…) ску­ла­стая моло­дя­ща­я­ся биб­лио­те­кар­ша, сидя­щая в пер­вом ряду, то есть в полу­то­ра мет­рах напро­тив, и что еще хуже, зло­по­луч­ный листок попал в поле зре­ния кор­ре­спон­дент­ки кон­ку­ри­ру­ю­щей газет­ки, чья замет­ка в зав­траш­нем номе­ре будет изде­ва­тель­ски оза­глав­ле­на «От серд­ца к серд­цу». Бычья Шея тру­бит общий сбор, мы сно­ва фар­ши­ру­ем собой мик­ро­ав­то­бус, какая-то нежи­вая реб­ри­стая дрянь боль­но тычет­ся в бед­ро, что там у них – тру­ба отоп­ле­ния, что ли? Нико­гда не был силен в тех­ни­ке. И всю эту дол­гую ночь на коле­сах так стран­но думать, что тес­ная мгла вокруг – скоп­ле­ние чьих-то амби­ций, жела­ний, замыс­лов, стра­хов (зачерк­ну­то) недет­ских стра­хов, пустых амби­ций, зави­сти, без­дар­но­сти, зло­бы и сты­да, сты (зачерк­ну­то) про­сто сгу­сток сосу­щей пусто­ты (даль­ше выма­ра­но так густо, что ниче­го не разо­брать) да, завод­ские клу­бы, биб­лио­те­ки, акто­вые залы, доща­тые сце­ны, шат­кие три­бун­ки, а потом еще десяток-другой, и…».

З

Зима в этой части све­та тра­ди­ци­он­но нелас­ко­ва. Исчер­кан­ные руко­пи­си – самый нику­дыш­ный мате­ри­ал для утеп­ле­ния окон; тем не менее надо успеть закле­ить тон­ки­ми, соча­щи­ми­ся клей­сте­ром полос­ка­ми бума­ги пазы и щели, пока не нале­тел со всех сто­рон сра­зу твер­дый хво­ста­тый ветер, не обо­рвал белье­вые бечев­ки, не выбил стек­ла, не выдрал с мясом двер­ные кося­ки. А теперь – вопрос от теле­зри­те­ля, поже­лав­ше­го остать­ся неиз­вест­ным: куда дева­ют­ся оби­та­те­ли наших снов, как толь­ко у них кон­ча­ет­ся вид на житель­ство? Вот этот ангел в поло­са­том три­ко, Сме­ю­ще­е­ся Ухо, рыже­гла­зая девочка-согласная-на-многое, кар­тон­ный управ­дом – до сих пор кочу­ют по выжжен­ным пусто­шам или угре­лись под кры­лыш­ком ново­го сюзе­ре­на? В какие края отмар­ши­ро­ва­ла игру­шеч­ная гли­ня­ная армия жесто­ко­го импе­ра­то­ра, едва в ней отпа­ла надоб­ность? Что тебе снит­ся, егоз­ли­вый экран­ный кур­сор? Кри­сто­фер Робин, без база­ров, рас­ска­жет всё-всё-всё сво­е­му мед­ве­жон­ку там, в Гелео­но­вом Лоне, но возь­мет ли он его с собой за реку, куда вре­мя от вре­ме­ни исче­зал, при­во­дя в недо­уме­ние и тре­во­гу плю­ше­вую ком­па­нию? Мело­вые бук­вы, начер­тан­ные бухой рукой попе­рек тро­туа­ра и скла­ды­ва­ю­щи­е­ся в невоз­мож­ное, немыс­ли­мое руга­тель­ство, пред­на­зна­ча­лись дру­гой – какой-нибудь про­дав­щи­це из про­дук­то­во­го, изне­мо­га­ю­щей от оби­лия дутых колец 586-ой про­бы и вари­ко­за – но все внут­ри у вдо­вы поэта обо­рва­лось, под­прыг­ну­ло и повис­ло в пусто­те, рас­ка­чи­ва­ясь и ску­ля. Она зна­ла: вся­кий раз она будет вздра­ги­вать, крас­неть, отво­дить взгляд, читая эту над­пись, лег­шую попе­рек един­ствен­ной доро­ги от дома к рабо­те и в мага­зин, как попе­рек жиз­ни. СТАРАЯ МАНДА, кри­чал тро­туар, СТАРАЯ МАНДА, сме­я­лись гла­за про­хо­жих, СТАРАЯ МАНДА, выл манев­ро­вый паро­во­зик под мостом, СТАРАЯ, СТАРАЯ, СТАРАЯ МАНДА, пели дети свою счи­та­лоч­ку. Она вдруг поня­ла, что все­гда была и будет вдо­вой поэта, что она роди­лась ею. Мерз­кая эта клич­ка при­ле­пи­лась ко мне, обво­лок­ла кро­вя­ным испо­дом, а теперь, под­сы­хая, сжи­ма­ет вис­ки. Вдо­ва поэта, дрян­но­го, про­вин­ци­аль­но­го. Мать-сестра-жена-вдова. По-нашему, по-простому – ман­да ста­рая. Поз­воль­те – как? Не рас­слы­шал. Ах, да. Оч-приятно. Меня обма­ну­ли, исполь­зо­ва­ли не по назна­че­нию, все эти годы я была вме­сти­ли­щем едкой сквер­ны. И все же это было хоть что-то, но вот затыч­ка выну­та, содер­жи­мое выли­лось наземь и в зем­лю впи­та­лось. И бес­плод­ные тре­щи­ны воз­ле губ. Выстра­и­вать жизнь зано­во, под­пи­рать поко­сив­ший­ся быт вос­по­ми­на­ни­я­ми так же глу­по, как при­ду­мы­вать соб­ствен­ный алфа­вит. Или, ска­жем, поку­пать газе­ту с про­грам­мой, когда ящик сло­ман, мало того, еще и под­чер­ки­вать каран­да­шом люби­мые сери­а­лы и ток-шоу, и даже пред­вку­шать непро­смотр с осо­бен­ным щемяще-сладким чув­ством все­доз­во­лен­но­сти – теперь ведь мож­но одеть геро­ев в самое фан­та­сти­че­ское тря­пье и так завер­нуть сюжет, что ника­кая уор­не­ров­ская брат­ва не раз­гре­бет. Но у Луны толь­ко одна сто­ро­на, а во всех желез­но­до­рож­ных кас­сах со вче­раш­не­го дня про­да­ют биле­ты на одно направ­ле­ние – Отсю­да Туда. Она вер­ну­лась с рабо­ты. Авто­ма­ти­че­ски под­тер­ла в кори­до­ре ната­яв­шую лужи­цу от сапог. Зачем-то включила-выключила-включила-выключила свет в его ком­на­те. Позво­ни­ла ни о чем Стар­шей Сест­ре. Отме­ти­ла в чет­вер­го­вом дай­дже­сте выду­ман­ных стра­стей «Золо­той дождь», «Боль­шую пор­ку» и «Асмо­дея». Поли­ла цве­ты. Сва­ри­ла суп из рыбьих голов. Сле­по чер­пая лож­кой про­сты­ва­ю­щую жижи­цу, выуди­ла белый твер­дый рыбий глаз. Как смеш­но и зако­но­мер­но было бы уме­реть сей­час, пода­вив­шись этим мерт­вым гла­зом. Уме­реть от хохо­та, цара­па­ю­ще­го пище­вод, раз­ди­ра­ю­ще­го гор­тань и диа­фраг­му, нахаль­но­го, бес­при­чин­но­го, само­до­вле­ю­ще­го ахха-ха-ха-хохота, хехе­та, ухху-ху-ху-хохота, хыхы­та, ха-ха-хе-хе-хихи-хуху-хыхы-хэхэ-хохота, ах, Лиза! Как все хоро­шо у Гос­по­да Бога! Надоб­но, что­бы царь небес­ный очень любил чело­ве­ка, когда он так хоро­шо убрал для него здеш­ний свет. Ах, Лиза! Кто бы захо­тел уме­реть, если бы ино­гда не было нам горя? Вид­но, так надоб­но. Может быть, мы забы­ли бы душу свою, если бы из глаз наших нико­гда сле­зы не капа­ли. А Лиза дума­ла: ах! Я ско­рее забу­ду душу свою, неже­ли мило­го сво­е­го дру­га!.. Она люби­ла Джо­на Фаул­за, люби­ла бар­дов­скую пес­ню.

И

И в завер­ше­ние – о пого­де.

2002, 2007

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.