Проблема языка и деятельности в философии Л. Витгенштейна

 СЕРГЕЙ ЛАЗАРОВ 

orange_book_epub_png

философские сны Сергея Лазарова

«Про­бле­ма язы­ка и дея­тель­но­сти в фило­со­фии Л. Вит­ген­штей­на». Так мог­ло бы назы­вать­ся науч­ное иссле­до­ва­ние, посвя­щен­ное круп­ней­ше­му мыс­ли­те­лю ХХ века, но такое более чем стран­ное назва­ние выбрал для сво­е­го пер­во­го сбор­ни­ка рас­ска­зов моло­дой орен­бург­ский лите­ра­тор XXI века Сер­гей Лаза­ров.
В ушед­шем веке тво­ри­ли мно­гие круп­ные писа­те­ли и поэты, запе­чат­лев­шие, каж­дый по-своему, образ эпо­хи, но, пожа­луй, было лишь два мыс­ли­те­ля, ока­зав­ших наи­бо­лее зна­чи­тель­ное вли­я­ние на совре­мен­ни­ков и опе­ре­див­ших свое вре­мя, – Мар­тин Хай­дег­гер и Людвиг Вит­ген­штейн. В их тру­дах фило­со­фия повер­ну­лась к сло­ву, язы­ку, поэ­зии. Осо­бен­но глу­бо­ко фило­со­фи­ей язы­ка зани­мал­ся Людвиг Вит­ген­штейн. Имен­но его идеи поло­жи­ли нача­ло линг­ви­сти­че­ской фило­со­фии, раз­лич­ным направ­ле­ни­ям фило­со­фии язы­ка. Поэто­му нет ниче­го уди­ви­тель­но­го в том, что начи­на­ю­щий писа­тель вдох­нов­ля­ет­ся его тру­да­ми, кста­ти, очень инте­рес­ны­ми и полез­ны­ми для всех, кто рабо­та­ет со сло­вом.
Рефлек­си­ру­ю­щий герой и иро­нич­ные фило­соф­ские диа­ло­ги – это, пожа­луй, наи­бо­лее силь­ная сто­ро­на про­зы Лаза­ро­ва, в то вре­мя как сюжет­ная линия почти во всех его рас­ска­зах силь­но раз­мы­та. В его про­из­ве­де­ни­ях важен драйв насто­я­ще­го момен­та, «здесь и сей­час», а не внеш­няя кан­ва собы­тий. И этим автор обна­ру­жи­ва­ет сход­ство с Довла­то­вым, чьи рас­ска­зы не отли­ча­лись сюжет­ным мно­го­об­ра­зи­ем, но кото­рый умел застоль­ную бай­ку пре­вра­тить в лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние. Довла­тов­ским, по сути, явля­ет­ся сюжет луч­ше­го, на мой взгляд, рас­ска­за сбор­ни­ка «Махат­ма Г.». Встре­ти­лись два при­я­те­ля, выпи­ли, пого­во­ри­ли, побро­ди­ли по горо­ду – вот и вся исто­рия. Но здесь же и закан­чи­ва­ет­ся Довла­тов и начи­на­ет­ся Лаза­ров. И здесь мы сно­ва долж­ны вер­нуть­ся к Вит­ген­штей­ну. Фило­соф утвер­ждал, что зна­че­ние сло­ва зави­сит от кон­тек­ста, в кото­ром оно упо­треб­ля­ет­ся, и каж­дый раз это зна­че­ние может менять­ся в раз­ных кон­текстах в ходе «язы­ко­вых игр». В этом смыс­ле сло­во «Гит­лер» не все­гда может обо­зна­чать извест­но­го исто­ри­че­ско­го пер­со­на­жа, а в опре­де­лен­ном кон­тек­сте порож­дать совер­шен­но иные смыс­лы. Имен­но это и пока­зы­ва­ет Лаза­ров в сво­ем рас­ска­зе, и ока­зы­ва­ет­ся, что у любо­го из нас может появить­ся свой «внут­рен­ний гит­лер». Впро­чем, этой мыс­лью идея рас­ска­за дале­ко не исчер­пы­ва­ет­ся. Автор уме­ло созда­ет микс из фило­соф­ских идей Вит­гент­шей­на, пеле­вин­ско­го пост­мо­дер­низ­ма, бор­хе­сов­ской лите­ра­тур­ной игры, довла­тов­ско­го иро­нич­но­го реа­лиз­ма и про­пус­ка­ет все это через рефлек­си­ру­ю­щее созна­ние героя рас­ска­за (alter ego авто­ра).
Упо­ми­на­е­мый в кни­ге Бор­хес в сво­их сверх­ко­рот­ких рас­ска­зах достиг совер­шен­ства в пол­ном соот­вет­ствии с фор­му­лой Чехо­ва: «Крат­кость – сест­ра талан­та». Лаза­ров, так­же сле­дуя заве­ту клас­си­ка, пишет крат­ки­ми, емки­ми пред­ло­же­ни­я­ми. Его про­за на удив­ле­ние сба­лан­си­ро­ван­на. В ней нет ниче­го лиш­не­го, нет длин­ных опи­са­ний и уто­ми­тель­ных подроб­но­стей. Внут­рен­ние моно­ло­ги, диа­ло­ги, раз­мыш­ле­ния, сны, виде­ния – таков мате­ри­ал, из кото­ро­го Лаза­ров тво­рит свои миры.
«О чем невоз­мож­но гово­рить, о том сле­ду­ет мол­чать», — утвер­ждал Вит­ген­штейн. Судя по все­му, Сер­гей Лаза­ров при­дер­жи­ва­ет­ся несколь­ко ино­го прин­ци­па: «О чем невоз­мож­но гово­рить, о том сле­ду­ет писать». И это весь­ма непло­хо у него полу­ча­ет­ся.

Олег Мас­лов,
член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей

Махатма Г.

1.

Когда-то я хотел напи­сать роман, кото­рый назы­вал­ся бы «Махат­ма Гит­лер». Сло­во «Гит­лер» пере­ве­ши­ва­ло сло­во «Махат­ма», так и вышло – вели­кая душа Гит­ле­ра ста­ла доми­нан­той в моем замыс­ле. Не гит­лер Вели­кой Души, как тре­бо­ва­ла того моя совесть и мода на внут­рен­них гит­ле­ров, а наобо­рот. Внут­рен­ний гит­лер – луч­ший пода­рок, кото­рый дарит нам сама жизнь.

Неслу­чай­но, тогда же, я про­чи­тал у одно­го индий­ско­го гуру сле­ду­ю­щее: «Затем попы­тай­тесь почув­ство­вать, что ваше суще­ство­ва­ние, ваше лицо, ваше созна­ние – все заме­ще­но мной. Как толь­ко вы смо­же­те почув­ство­вать, что все ваше преж­нее суще­ство­ва­ние пол­но­стью заме­ще­но мной, тогда вы достиг­не­те нераз­дель­но­го един­ства со мной, и моя сила воли неиз­беж­но вой­дет в вашу жизнь». Гуру гово­рил о меди­та­ции, о том, что меди­ти­ру­ю­щий дол­жен нари­со­вать на стене напро­тив себя чер­ную точ­ку. Потом меди­ти­ру­ю­щий пред­став­ля­ет (он дол­жен), что точ­ка это и есть гуру, кото­рый смот­рит на меди­ти­ру­ю­ще­го (как на дерь­мо). Меди­ти­ру­ю­щий дол­жен пред­ста­вить, что он и есть эта точ­ка – отож­деств­ле­ние себя и гуру, кон­цен­тра­ция мыш­ле­ния и непо­нят­но что. Мне, конеч­но, напле­вать на гуру. Меди­ти­ро­вать мне не нра­вит­ся. Но не про­сто так Гит­лер, имен­но Махат­ма, очень бли­зок к гуру. Сло­вом «слон» мож­но заме­нить сло­на, еще про­ще сде­лать Гит­ле­ра Махат­мой. Так я накор­мил сво­е­го внут­рен­не­го гит­ле­ра. Далее сле­ду­ет опи­са­ние экс­пе­ри­мен­та.

Сна­ча­ла я попы­тал­ся про­де­лать меди­та­цию в ком­на­те, но было очень свет­ло, а ничто не отвле­ка­ет меня боль­ше, чем свет. Я напра­вил­ся в самое тем­ное поме­ще­ние в моей квар­ти­ре, а имен­но в туа­лет. Если плот­но закрыть дверь и выклю­чить свет, будет одна сплош­ная тьма. Я сел по-турецки, спра­ва уни­таз, сле­ва дверь. Скон­цен­три­ро­вал­ся и вдруг пой­мал себя на мыс­ли, что напро­тив меня ника­кой чер­ной точ­ки нет, все вокруг чер­но. Решил поку­рить, и тут-то меня осе­ни­ло. Сига­ре­та, ее тле­ю­щий кон­чик, может стать той точ­кой, на кото­рой сле­ду­ет кон­цен­три­ро­вать­ся. Итак, пред­ста­вить, что этот уго­лек – Гит­лер, пра­во, не слож­но. Я видел пла­мень ада во тьме мра­ка. Пуль­си­ру­ю­щий огонь по мере тле­ния ста­но­вил­ся все выше и выше – гора. Да-да, гора Мориа, низ­верг­нув­ша­я­ся в ад, как если бы на ней Авра­ам все-таки убил Иса­а­ка. Сига­ре­та про­сто тле­ла, а у меня рос­ла гора, гора рас­ка­лен­ной руды, в нед­рах кото­рой пере­плав­лял­ся Гит­лер. Когда я начал себя счи­тать огонь­ком, он замет­но поблек и пере­стал быть ярким, затем я почув­ство­вал жже­ние и боль – это вер­ши­на сва­ли­лась на мою ногу.

Сила воли Гит­ле­ра вошла в меня в моем же туа­ле­те, напри­мер.

2.

Австро-Венгерская монар­хия того вре­ме­ни была «стра­ной соци­аль­ных неис­крен­но­стей». Это я напи­сал в рабо­те о Людви­ге Вит­ген­штейне – англо-австрийском фило­со­фе, кото­рый родил­ся в Вене на шесть дней поз­же, чем Гит­лер. Есть вер­сия, что малень­кий Людвиг и малень­кий Адольф учи­лись в одной шко­ле в Лин­це. Сын ста­ле­ли­тей­но­го маг­на­та и сын тамо­жен­но­го слу­жа­ще­го. Они, навер­ное, дру­жи­ли. И что с того, что Вит­ген­штейн еврей? Отец Гит­ле­ра непло­хо зара­ба­ты­вал, и Адольф еще не познал тогда все­го ужа­са нище­ты и не нашел винов­ных в ее при­чи­нах. Людвиг и Адольф были про­сто детьми, и шко­ла в Лин­це, уве­рен, была одним из самых свет­лых эта­пов в их жиз­ни, теп­лым вос­по­ми­на­ни­ем из радуж­но­го дет­ства. Все нача­ло ломать­ся со взрос­ле­ни­ем. Вит­ген­штей­ну, конеч­но, боль­ше повез­ло: захо­тел стать инже­не­ром – поехал обу­чать­ся это­му делу в Англию, увлек­ся фило­со­фи­ей – полу­чил в настав­ни­ки круп­ней­ше­го фило­со­фа сво­е­го вре­ме­ни. Гит­лер хотел стать худож­ни­ком, но в ака­де­мию его не взя­ли, посо­ве­то­ва­ли стать архи­тек­то­ром, доби­ли юно­шу. Он что – пло­хо рисо­вал? Как мож­но пло­хо рисо­вать в эпо­ху, родив­шую аван­гард? Пер­вая миро­вая вой­на – вот что оди­на­ко­во пере­вер­ну­ло внут­рен­ний мир этих двух моло­дых людей. Они оба вое­ва­ли, один в род­ной австрий­ской армии, дру­гой – в немец­кой. Вит­ген­штейн попал в плен в 1917 году, это поз­во­ли­ло ему спо­кой­но офор­мить свой фрон­то­вой днев­ник в «Логико-философский трак­тат», кото­рый совер­шил пере­во­рот в фило­со­фии того вре­ме­ни. Гит­лер отра­вил­ся газом в 1918 году и уже в гос­пи­та­ле узнал о капи­ту­ля­ции Гер­ма­нии. Это ста­ло для него страш­ной тра­ге­ди­ей и нача­лом его новой жиз­ни, кото­рая ока­за­лась для все­го мира сино­ни­мом смер­ти. После вой­ны Вит­ген­штейн про­дол­жал зани­мать­ся фило­со­фи­ей, ино­гда делая вынуж­ден­ные пере­ры­вы, во вре­мя кото­рых рабо­тал садов­ни­ком, учи­те­лем, архи­тек­то­ром. Гит­лер бед­ство­вал, искал себя, пока не нашел в той обла­сти, кото­рая наи­бо­лее под­хо­дит тем, кто не име­ет каких-либо талан­тов, достой­ных зна­ний и уме­ний, навы­ков, спо­соб­ных при­го­дить­ся окру­жа­ю­щим, – он стал поли­ти­ком. Мало того, по моде тех лет он стал вождем.

Все беды от соци­аль­ных неис­крен­но­стей.

3.

Чка­лов обга­жен. Архи­вы НКВД тут не при­чем, дело каса­ет­ся памят­ни­ка – огром­ной ста­туи, сек­су­аль­но­го сим­во­ла горо­да. Неда­ром моло­до­же­ны меж­ду загсом и гуль­бой при­ез­жа­ют к нему и фото­гра­фи­ру­ют­ся на его фоне, даже если он обга­жен. Вот вышла она – вся в белом, накру­чен­ные локо­ны подоб­ны пру­жин­кам, сокра­ще­ние кото­рых обес­пе­чи­ва­ет натя­же­ние улыб­ки. Рядом идет он, и не идет, а плы­вет, как лодоч­ка, как те лодоч­ки, что у него на ногах, к ним при­ла­га­ет­ся кре­мо­вый костюм, бледно-розовая сороч­ка, ярко-розовый гал­стук, крас­ное лицо. Орен­бург­ская бур­жу­а­зия, ее новая ячей­ка яви­ли себя.

- С чего ты взял, что они бур­жуи?

- Инту­и­тив­но. Бла­го­да­ря Бар­ду я так воз­не­на­ви­дел этот класс, что чую его за тыся­чу мет­ров!

- А что ты цеп­ля­ешь­ся так желч­но к их одеж­де? Это бур­жу­аз­но!

- Видишь ли, сила воли Гит­ле­ра вошла в меня и как-то опре­де­лен­но повли­я­ла на мое миро­ви­де­ние. Цеп­лять­ся, пре­зи­рать, нена­ви­деть, если угод­но – вот фиш­ка Гит­ле­ра. А мне, что делать? Напа­дать! Но не на евре­ев же. Неде­ли­кат­но – ты, мой друг, еврей. На ком­му­ни­стов? Неис­крен­но, ведь я сам левак. Вот и при­хо­дит­ся спус­кать на этих милых, доб­рых людей. И честь мне дела­ет то, что я это не выно­шу за рам­ки нашей с тобой бесе­ды, здесь и сей­час.

- Как мне хоро­шо с тобой бесе­до­вать!

- Спа­си­бо!

Я и Дима сиде­ли на буль­ва­ре, жда­ли у моря пого­ды. Тут он неожи­дан­но зади­ра­ет май­ку и из-за рем­ня доста­ет фляж­ку объ­е­мом в 300 грам­мов. Я беру ее в руки.

- Горя­чая.

- Нагре­лась.

- Коньяк?

- Абсент.

- Мага­зин­ный или руч­ной?

- Свой-свой. Все сде­лал так, чтоб и кре­пость была не мень­ше семи­де­ся­ти…

- О!

- …и туй­он в доста­точ­ном коли­че­стве.

- А зна­ешь, Дима, как пил абсент наш Джойс?

- Под­жи­гал?

- Неа, пил абсент и запи­вал его тем­ным пивом или элем.

- Потря­са­ю­ще!

Про Джой­са я, конеч­но, при­ду­мал. Я вооб­ще мно­го при­ду­мы­ваю и при­дум­ки свои встав­ляю и к месту, и не к месту. «Ты лжец!» — гово­ри­ла мне Анна. «Нет! Я автор» — отве­чал я ей.

До вече­ра оста­ва­лось мно­го вре­ме­ни, солн­це в зени­те, так что я успе­вал и напить­ся, и про­трез­веть, и на сви­да­ние не опоз­дать. Мы пошли за пивом по бур­жу­аз­ной ули­це Совет­ской. Пер­вое, что меня насто­ро­жи­ло: на ули­це мно­го мили­ции, и все как-то при­че­са­но, так, что аж дышать труд­но. Дима пове­дал:

- Сего­дня празд­ник – День Бла­го­ду­шия.

- А, ну да, новый госу­дар­ствен­ный празд­ник. Что – и день выход­ной?

- Есте­ствен­но!

Вой­ти в мага­зин, рас­по­ло­жен­ный напро­тив Глав­ной Пло­ща­ди, при пол­ной тишине и вый­ти из него в шум и бро­же­ние масс – вот что я назы­ваю «бенья­ми­нов­ским экс­клю­зи­вом». Над голо­ва­ми рея­ли три­ко­ло­ры, люди стро­и­лись в коло­ны, перед тол­пой суе­тил­ся чело­век в кре­мо­вом костю­ме, похо­жий на жени­ха.

- Пошли отсю­да в тихий дво­рик.

Диму сму­ща­ли люди, но я-то знал, что через час-другой настро­е­ние кру­то поме­ня­ет­ся. В тихом дво­ри­ке нико­го не было, и мы заня­ли первую попав­шу­ю­ся ска­мей­ку. От холод­но­го Гин­нес­са оне­ме­ли руки, и я поме­нял его на фляж­ку. Открыл, поню­хал и закрыл.

- Чего?

- Этот запах! Он напо­ми­на­ет мне сироп от каш­ля. От одной ассо­ци­а­ции я могу сбле­вать.

- Глот­нешь и сра­зу запьешь пивом, а там вид­но будет.

Я вновь открыл фляж­ку и рез­ко сде­лал пару глот­ков. Теп­лый абсент – ред­чай­шая дрянь! Когда из глаз посы­па­лись сле­зы, я с ужа­сом заме­тил, что бутыл­ка Гин­нес­са еще не откры­та. Дима понял, что к чему, и быст­ро ее открыл. Выхва­тив бутыл­ку, я жад­но выпил поло­ви­ну, аж пена из носа пошла. Дима про­дуб­ли­ро­вал, а затем мно­го­зна­чи­тель­но заме­тил:

- Абсент высту­па­ет здесь в роли заки­си азо­та в дви­га­те­ле…

- Но я же не дви­га­тель! Я чело­век!

- Заткнись!

Ну я и стих. Мы оба мол­ча­ли и пили. Мол­ча­ли выра­зи­тель­но, пили акку­рат­но. Если нече­го ска­зать, то зачем гово­рить? Так про­шел час.

- А не пой­ти ли нам про­гу­лять­ся? – пре­рвал мол­ча­ние Дима.

- А поче­му бы и нет!

- Послу­шай! Отку­да мы?

- Э-э-э… С пере­крест­ка улиц Хаба­ров­ской, Тереш­ко­вой, Берез­ка.

- Послу­шай!

В горо­де Хаба­ров­ске рас­цве­ли бере­зы, 

Вален­ти­на Тереш­ко­ва при­вез­ла амур­цам звез­ды. 

Да, хоро­шо. Я шел не спе­ша, рядом мой друг сочи­нял экс­пром­ты, они были как фон, как необыч­ный, не буд­нич­ный фон. Был не буд­ний день, а День Бла­го­ду­шия. Атмо­сфе­ра все­лен­ско­го бла­го­ду­шия про­пи­та­ла все­го меня… бла­го­ду­ши­ем. Солн­це све­ти­ло ярче, чем когда-либо, листоч­ки с трав­кой зеле­не­ли зеле­нее зеле­но­го. Люди выде­ля­лись доб­ро­же­ла­тель­но­стью. Бабуш­ка с клю­ча­ми улы­ба­лась. «Что ты за ключ­ни­ца?»

- На ска­мей­ку!

Это была уже бур­жу­аз­ная ска­мей­ка пря­мо в цен­тре бур­жу­аз­ной пеше­ход­ной ули­цы. Тут в счи­тан­ные секун­ды меня ско­вал невесть отку­да взяв­ший­ся, страх, все вокруг ста­ло серым. Посе­ре­ло и лицо Димы, он уже не лепе­тал, а вдум­чи­во всмат­ри­вал­ся в пусто­ту. И я был бы рад в этот момент туда всмот­реть­ся, но не мог. Мое вни­ма­ние при­вле­ка­ли все те же люди. Вот бабуш­ка с клю­ча­ми. Она все ходит вокруг и ходит. То к одним подой­дет, пого­во­рит, поулы­ба­ет­ся, то к дру­гим. Вот к мужи­кам подо­шла – груп­па мужи­ков, чело­век пят­на­дцать, сто­ят и пиво пьют или лимо­над «Бура­ти­но».

- Дима, видишь вон тех мужи­ков?

- Ну.

- Пом­нишь, мы час назад про­хо­ди­ли тут, а они так же сто­я­ли?

- Да.

- И все ози­ра­ют­ся вокруг.

- Да.

- И бабуш­ка эта кур­си­ру­ет.

Сле­дуя взгля­дом за бабуш­кой, я уви­дел груп­пу мили­ци­о­не­ров. Она и к ним подо­шла, пого­во­ри­ла, поулы­ба­лась.

- Дима, тут мили­ция.

- Ну и что? Мы чисты.

- Мы-то да, а они?

От ска­зан­но­го к мое­му гор­лу под­сту­пил ком. Люди в штат­ском, люди в сером, а бабу­ля – каг­эб­эш­ни­ца на пен­сии (но мы-то зна­ем, что быв­ших чеки­стов не быва­ет), кото­рая… одним сло­вом, коор­ди­ни­ру­ет. Дима толь­ко и про­мол­вил: «Что-то гото­вит­ся», и как гро­мом сре­ди ясно­го неба раз­дал­ся бой бара­ба­на и рев тубы.

- Вот и воен­ные.

Мимо нас мар­шем про­шел воен­ный духо­вой оркестр, игра­ли что-то напо­до­бие «Ленин­град­ской сим­фо­нии» Шоста­ко­ви­ча. «Ать-два, ать-два», за ним сле­до­ва­ла коло­на сол­дат, ярост­но бив­ших подош­ва­ми тра­ту­ар. Они про­шли, но не успе­ла осесть пыль, как мы уви­де­ли перед собой бабу­лю с клю­ча­ми:

- Ну что, сту­ден­ты, напи­лись, негод­ные?

Тру­бы взвы­ли гром­че – начи­на­ла зву­чать куль­ми­на­ция: «Пууууум-пууум-пуум-пум-пум…»

- Уходим-уходим, мы уже ухо­дим, — отве­ти­ли мы хором бабу­ле.

Мы совер­ши­ли побег, так как не было в этом мире людей более уве­рен­ных в том, что про­изо­шло нечто зна­чи­тель­ное. Зна­чи­тель­ное настоль­ко, что бли­зость к нему может обжечь и испе­пе­лить.

- Неуже­ли? Неуже­ли они выпу­сти­ли джин­на из бутыл­ки? – вопро­шал я на бегу.

- О эта мета­фи­зи­ка рус­ско­го стра­да­ния! О дур­ная бес­ко­неч­ность…

- Да, так всем и надо. Люди, мас­сы. Сла­ва! Кровь – это не эрит­ро­ци­ты, а чело­век может пре­одо­леть себя. Крас­ная Русь рожа­ет геро­ев. Бабы – наша соль! Уско­ре­ния, уско­ре­ния, еще боль­ше уско­ре­ния! Опе­ре­дить всех и пер­вы­ми вер­нуть­ся назад. Сла­ва пред­кам! Они при­ду­ма­ли квас. А что сде­лал ты?! Куй­те Цепь! Вели­кая Цепь! Вели­кая Степь! Вели­кая Сеть! Сла­ва! Бау­э­э­э­э­э­э­э­ээ!!!…

- Вот ты и блю­ешь! – резю­ми­ро­вал Дима.

И тут я почув­ство­вал себя хоро­шо, лег-ко! Тре­во­га и страх испа­ри­лись. Я смот­рел впе­ред и видел зали­тую Солн­цем даль, без­за­бот­ных, счаст­ли­вых людей, соци­аль­ную искрен­ность в чистом виде. В отда­ле­нии играл «Радец­кий марш», тут и там раз­да­ва­ли воз­душ­ные шари­ки.

- Надо про­сто чаще бле­вать! – резю­ми­ро­вал я.

Сила воли Гит­ле­ра вышла, напри­мер, на ули­це Совет­ской.

Крейцерова баллада

Это было ран­ней вес­ной. Мы не виде­ли друг дру­га шестые сут­ки. В голо­ву шли вся­кие мыс­ли, исхо­див­шие неиз­вест­но отку­да, но иные оста­ва­лись, так же как идея с само­го Ново­го года: сбе­жать из Орен­бур­га и завер­бо­вать­ся на Север, что­бы стать рыба­ком и питать­ся рыбой, про­жи­вая все вре­мя на кораб­ле, а на зара­бо­тан­ные и сэко­ном­лен­ные день­ги, пусть и через годы, уехать на Юг, где будет воз­мож­но купить год­ной зем­ли, на кото­рой из века в век выра­щи­ва­ли вино­град. Вино­град был частью моей жиз­ни до сих пор. Летом, когда все­му мое­му суще­ству про­тив­на сама мысль о пище жир­ной, горя­чей, соле­ной и острой, я ем вино­град. Осо­бен­ность орен­бург­ско­го вино­гра­да состо­ит в том, что он ино­гда име­ет стран­ный вкус, похо­жий на раз­бав­лен­ный щаве­ле­вый сок.

Идея за три меся­ца без источ­ни­ка вдох­но­ве­ния неот­вра­ти­мо рас­тво­ри­лась в рутине и пере­ста­ла иметь хоть какой-нибудь вес. На пары я ходил ред­ко и неудач­но. Или читал, или, гля­дя в пото­лок, курил, или, наскре­бя немно­го денег, про­пи­вал их, но не все­гда и не сей­час, так как совсем бро­сил курить.

Мне каза­лось, что ум мой тяго­тит­ся мною, и я несколь­ко раз хотел заго­во­рить с ним, но вся­кий раз, когда гла­за наши встре­ча­лись, что слу­ча­лось часто, так как мы сиде­ли наи­скос­ки друг про­тив дру­га, он отво­ра­чи­вал­ся и брал­ся за кни­гу или смот­рел в окно.

Абрамович

У Бор­хе­са есть рас­сказ «Абра­мо­вич». У Рос­сии есть Роман Арка­дье­вич Абра­мо­вич. Абра­мо­вич Бор­хе­са и Абра­мо­вич Рос­сии име­ют толь­ко одно общее – имя. Что такое имя – рас­кры­ва­ют муд­ре­цы. Имя дает нам мно­гое, осо­бен­но такое. Прав­да, быва­ет, что оно впа­да­ет в зави­си­мость от полу­ша­рия, и в дело всту­па­ют про­ти­во­по­лож­но­сти, без кото­рых немыс­ли­мо сколь-нибудь при­лич­ное един­ство.

Гре­че­ская музы­ка отда­ет экс­клю­зив­ны­ми ари­я­ми для Онас­си­са. Смерть же дей­стви­тель­но неправ­до­по­доб­ней жиз­ни, но не пото­му, что душа поте­ря­ла тело, а наобо­рот, тело ста­ло душою. Мау­ри­сье Абра­мо­вич (южное полу­ша­рие), почив­ший, канув­ший в небы­тие, стал чет­вер­тым в вин­ной ком­па­нии Бор­хе­са и двух дам. Нас же тыся­чи и мы тоже пьем вино из кар­тон­ных коро­бок и меч­та­ем о Чел­си. Роман Абра­мо­вич (север­ное полу­ша­рие) жив, толь­ко его здесь нет, но мы так­же пьем за его здо­ро­вье, ибо жиз­ни тоже нет. Над­мен­ный Жозе Моури­ньо, воз­мож­но, не пьет.

О сколь­ко амбар­ных, бух­гал­тер­ских книг оста­ви­ли про­тек­тор­ный след на этой зем­ле, такой оди­но­кой.

Одна­жды ночью Моури­сье Абра­мо­вич ска­зал Бор­хе­су, не раз­ме­ни­ва­ясь на сло­ва (умер же), что они (иудео-аргентинцы, дума­ет­ся) долж­ны встре­тить смерть так, как дру­гие встре­ча­ют празд­ник. Дума­ет­ся, Бор­хес сочи­нил это сам. О! А нам при­го­то­ви­ли колос­саль­ный, вели­кий, достой­ный олим­пий­ских богов празд­ник кра­со­ты и силы, и мы встре­тим его так, как дру­гие встре­ча­ют смерть. Роман «как дер­жа­ва» Абра­мо­вич все­го лишь тре­тий сле­ва во вто­ром ряду хора, встре­ча­ю­ще­го смерть. Я это­го не сочи­нял.

чем бы дитя ни думало, лишь бы в ад не угодило!

В книж­ном зале пах­ло лада­ном. Будучи чело­ве­ком, чита­ю­щим жур­нал «ЧЕЛОВЕК», я имею ост­рый нюх. Это в отда­ле­нье батюш­ка листал Рус­со. Ряса, рай, веч­ная жизнь, бес­смер­тие души – все это уго­то­ва­но толь­ко пра­вед­но­му чело­ве­ку. Не зве­рю, не птич­ке, не, тем более, греш­ни­ку.

Смот­рев на вет­хие кни­ги, я вспо­ми­нал свое про­зре­ние в авто­бу­се (нет, ско­рее, виде­ние). Обще­ствен­ный транс­порт – это моя ака­де­мия, но без оли­вок и с избыт­ком кура­ги. В пути сорок пер­вый марш­рут, в салон набил­ся плот­но народ, я пялюсь в окно – зер­ка­ло и вдруг в отра­же­нии вижу гроб. Смот­рю на народ и вижу гро­бы. Вывод баналь­ный: все умрем. Но какой эффект! Не хоти­те доба­вить от Пир­са? Про пепел, сду­ва­е­мый с ладо­ни, про чело­ве­ка? Для меня чело­век – тьма тьму­щая (да, точ­но не про­зре­ние, а виде­ние), в кото­рой разо­брать­ся, что-то раз­гля­деть может толь­ко чело­век с пыш­ны­ми уса­ми. «Чело­век – это зву­чит гор­до!» Горят гла­за, тря­сут­ся усы, слюн­ки пада­ют на бума­гу. Горь­кий разо­брал­ся. «Чело­век – это гряз­ный поток!» Горят гла­за, тря­сут­ся усы, слюн­ки пада­ют на бума­гу. Ниц­ше разо­брал­ся. Все вме­сте схо­дит­ся к одно­му. Каким обра­зом? Исто­рия пока­за­ла пре­вос­ход­ство малень­ких уси­ков посе­ре­дине – и не тря­сут­ся, и не зала­зят в рот, отто­го и речь зву­чит чет­ко: «Чело­век – это гор­дый гряз­ный поток!» Хайль Чап­лин.

Я смот­рел на батюш­ку и удив­лял­ся тому, как мне строй­но дума­ет­ся, гля­дя на него. Батюш­ка пой­мал мой взгляд, под­нес мне к носу томик Рус­со и начал:

- Хотел сде­лать хри­сти­ан людь­ми! – батюш­ка улыб­нул­ся, мне ста­ло лег­че. – На, почи­тай.

- Так я его читал. Бла­го­сло­ви­те, отче.

Батюш­ка пре­по­дал мне боже­ствен­ную бла­го­дать и ушел, его зва­ли в Храм. Мне захо­те­лось курить, и я вышел на ули­цу. У крыль­ца цер­ков­ной биб­лио­те­ки я посто­ял немнож­ко – ниче­го не дума­лось, буд­то мозг мой про­пал. Под мыш­кой горел репринт тру­да иеро­мо­на­ха Они­си­ма, от это­го я быст­рым шагом отпра­вил­ся на оста­нов­ку. Подъ­е­хал сорок пер­вый.

«Ты не моз­га­ми дума­ешь, пас­ку­да!». Кто это?

Эпиметей

Фило­соф Про­та­гор сорвал покро­вы с тай­ны о про­ис­хож­де­нии людей. Он рас­ска­зал сво­им дру­зьям муд­ре­цам исто­рию двух тита­нов – бра­тьев Про­ме­тея и Эпи­ме­тея.

Эпи­ме­тей – сын Иапе­та был назна­чен Зев­сом рас­пре­де­лять спо­соб­но­сти меж­ду рода­ми, кото­рым рано или позд­но при­дет­ся уме­реть. Да, меж­ду смерт­ны­ми, тво­ре­ни­ем бес­смерт­ных. Эпи­ме­тей, при­знать­ся, счи­тал­ся не очень муд­рым тита­ном, и поэто­му, навер­ное, слу­чи­лась страш­ная оплош­ность с послед­ней тва­рью – с чело­ве­ком. Титан увлек­ся раз­да­чей сил, уме­ний, качеств, пре­сле­дуя одну лишь цель: не дать созда­ни­ям божьим истре­бить друг дру­га.

И обре­ли без­оруж­ные и малые спо­соб­ность летать или зары­вать­ся в зем­лю; более круп­ным, но мед­ли­тель­ным он даро­вал огром­ную силу; менее круп­ных и сла­бых он наде­лил неве­ро­ят­ной ско­ро­стью. И полу­чи­ли одни – рога и копы­та, дру­гие – ког­ти и клы­ки и т.д. и т.п. Эпи­ме­тей увлек­ся, израс­хо­до­вал все спо­соб­но­сти, а про людей забыл. И вышли бы они, ново­ис­пе­чен­ные, из недр зем­ных без­за­щит­ные, без­зу­бые, мед­лен­ные и сла­бые и не успе­ли бы двух шагов сту­пить, как были бы разо­рва­ны и съе­де­ны хищ­ны­ми собра­тья­ми. Беда.

Про­ме­тей, пред­ви­дя гнев богов, обра­щен­ный на бра­та, заду­мал похи­тить у них немно­го стро­и­тель­но­го мате­ри­а­ла – огня и пода­рить его несчаст­ным людям. Он, конеч­но же, пред­ви­дел, что воров­ство откро­ет­ся, и постиг­нет его страш­ная кара, но титан был непре­кло­нен. Не то что­бы Про­ме­тея вол­но­ва­ли люди, за бра­та он пошел на веч­ные муки.

Чело­век полу­чил огонь и вели­кую власть над все­ми осталь­ны­ми смерт­ны­ми рода­ми. Не мог­ли боги без боли на это смот­реть. «Людям мало не пока­жет­ся!» — горь­ко вос­кли­ца­ла Афи­на, ей одоб­ри­тель­но кивал Зевс. Но, преж­де все­го, кара постиг­ла Про­ме­тея, и это слиш­ком извест­ная исто­рия, что­бы ее пере­ска­зы­вать. Что же ста­ло с тита­ном Эпи­ме­те­ем? У Про­та­го­ра про это ниче­го не напи­са­но, точ­нее, у Пла­то­на, ведь софист Про­та­гор был мастер побол­тать, а Пла­тон – запи­сать. Ведь ска­зан­ное услы­шит­ся раз, а напи­сан­ное про­чтет­ся сто­крат.

Есть и дру­гое пре­да­ние о Эпи­ме­тее, самое вер­ное, пото­му что народ­ное. Неда­ром имя «Эпи­ме­тей» пере­во­дит­ся с древ­не­гре­че­ско­го как «дума­ю­щий после» — истин­но народ­ная чер­та. Эпи­ми­тей – народ­ный титан, а народ­ных даже при Ста­лине почи­та­ли. Зевс не тро­нул Эпи­ме­тея, и того не постиг­ла участь бра­та. Не напо­ми­на­ет ли это анек­дот о быв­шем поли­цае, добив­шем­ся успе­ха после Побе­ды, пото­му что у него брат – герой-разведчик, и о герое-разведчике, рас­топ­тан­ном систе­мой, пото­му что брат его – быв­ший поли­цай? Здесь роль систе­мы начи­на­ет играть народ, Зевс же поку­сы­ва­ет лок­ти и с ужа­сом пред­став­ля­ет себе то, к чему все это может при­ве­сти.

Любовь. Пер­вая смерт­ная девуш­ка Пан­до­ра, при­знать­ся, уда­лась. Она была пре­крас­на. Титан Эпи­ме­тей влю­бил­ся в нее, и еще не при­ко­ван­ный Про­ме­тей отго­ва­ри­вал его от реши­тель­ных дей­ствий, но что сло­ва влюб­лен­но­му тита­ну, да еще и не очень муд­ро­му! Состо­я­лась сва­дьба! При­да­ное Пан­до­ры, кото­рым ее ода­рил ковар­ный Зевс, состо­я­ло из одно­го ящи­ка. Ящик Пан­до­ры – лар­чик неопи­су­е­мой кра­со­ты, что будо­ра­жи­ла фан­та­зию моло­до­же­нов: какая же кра­со­та может быть там внут­ри?! Зевс же, недо­воль­ный воль­гот­ной жиз­нью люд­ской, отли­чи­мой от боже­ствен­ной лишь смерт­но­стью, да и то низ­кой, при­го­то­вил для них вели­кое разо­ча­ро­ва­ние. Кро­ме того, не счи­тал он Эпи­ме­тея достой­ным кра­со­ты Пан­до­ры, она нра­ви­лась ему само­му, и само­управ­ство млад­ше­го тита­на добав­ля­ло ему гне­ва, но и это не все . Зевс запре­тил откры­вать ящик, а если супру­ги нару­шат этот обет, то на юное чело­ве­че­ство нахлы­нут неис­чис­ли­мые беды, и не будет им кон­ца. Эпи­ме­тей внял запре­ту Зев­са, а Пан­до­ру ста­ло одо­ле­вать жела­ние посмот­реть, что в лар­чи­ке. Запрет­ный плод сла­док. Не напо­ми­на­ет ли это исто­рию Ада­ма и Евы, Змея-искусителя и ябло­ка с Дре­ва позна­ния Добра и Зла? Будет ли умест­на здесь ана­ло­гия, или нет, все рав­но, Ева и Пан­до­ра навсе­гда оста­нут­ся для меня люби­мы­ми жен­ски­ми име­на­ми.

Пан­до­ра откры­ла ящик. В пре­да­ни­ях напи­са­но, что бед­ствия и болез­ни рас­полз­лись по Зем­ле, а люди обре­ли поро­ки, и несча­стия ста­ли пре­сле­до­вать их. Поми­мо бед, на дне ящи­ка оста­ва­лась надеж­да, но Пан­до­ра закры­ла его, и оста­ви­ла чело­ве­че­ство без надеж­ды. Все.

И что? Ни в «Тео­го­нии» Геси­о­да, ни в «Диа­ло­гах» Пла­то­на, ни в народ­ных пре­да­ни­ях, пере­жив­ших наро­ды, не ска­за­но ниче­го кон­крет­но­го. Да! А что извест­но, все-таки? Люди – апри­о­ри сла­бей­шие суще­ства на Зем­ле, полу­чив­шие пре­иму­ще­ство над осталь­ны­ми бла­го­да­ря огню, все рав­но дале­ко не ото­рва­лись от про­чих смерт­ных родов. При­ро­да всех объ­еди­ня­ла тре­мя вели­ки­ми поис­ка­ми: поис­ком еды, поис­ком сам­ки, поис­ком кро­ва. Заме­ча­тель­ная жизнь. Все было ясно как день. Глав­ней­шей бедой, вырвав­шей­ся из ящи­ка Пан­до­ры, для чело­ве­ка ста­ло при­бав­ле­ние ново­го вели­ко­го поис­ка, при­су­ще­го толь­ко его роду, поис­ка, по зна­че­нию сво­е­му пере­би­вав­ше­го и пере­би­ва­ю­ще­го все осталь­ные – поис­ка само­го себя. Люди узна­ли о смыс­ле жиз­ни, для опре­де­ле­ния кото­ро­го ее быва­ет мало; люди узна­ли о люб­ви, о стран­ном чув­стве, окры­ля­ю­щем и подав­ля­ю­щем одно­вре­мен­но; люди узна­ли о язы­ке, спо­соб­ном пове­дать мно­гое и мно­гое запу­тать; и про­чее. Люди при­об­ре­ли, но одно­вре­мен­но поте­ря­ли, а о том, что поте­ря­ли, пред­по­чли забыть, воз­гор­див­шись тем, что при­об­ре­ли. Как слож­но!

Вели­чай­шим след­стви­ем все­го это­го ста­ли два извеч­ных рус­ских вопро­са: «Кто вино­ват?» и «Что делать?». Так пове­лось, что за реше­ние этих вопро­сов берут­ся исклю­чи­тель­но тита­ны. Хотя было бы про­ще про­сто­го вер­нуть­ся в живот­ное состо­я­ние и вновь обре­сти гар­мо­нию с при­ро­дой. Сла­ва богам, пока что все идет как надо, надеж­да по кап­ле про­са­чи­ва­ет­ся в мир!


Сер­гей Ата­на­сов Лаза­ров – рус­ский писа­тель, бол­гар­ский поэт. Родил­ся 7 мар­та 1988 года в Орен­бур­ге. Здесь и окон­чил 68-ю шко­лу, в кото­рой при­вя­зал­ся к лите­ра­ту­ре. Сей­час учит­ся на фило­со­фа в Орен­бург­ском госу­дар­ствен­ном уни­вер­си­те­те. Его рас­ска­зы печа­та­лись в аль­ма­на­хе «Баш­ня» (2007, 2008). Участ­ник меж­ре­ги­о­наль­но­го семинара-совещания моло­дых писа­те­лей «Мы вырос­ли в Рос­сии!» (Орен­бург, 2008). В 2010 году побе­дил в област­ном лите­ра­тур­ном кон­кур­се «Орен­бург­ский край – XXI век», номи­на­ция «Новые име­на», что и дало ему пра­во выпу­стить кни­гу «Про­бле­ма язы­ка и дея­тель­но­сти в фило­со­фии Л. Вит­ген­штей­на».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *