Падать

 СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЧЕНКО 

У меня был друг. Он был стран­ный. Он умер.

(Стоп! Нет, так не полу­чит­ся груст­ный и свет­лый рас­сказ. Надо сна­ча­ла.)

У меня был друг. Насто­я­щий фило­соф и муд­рец. Но при этом не из таких, что похо­ро­ни­ли себя в тиши биб­лио­тек или в бетон­ных короб­ках квар­тир. Он – жил. Он вос­при­ни­мал этот мир, каж­дое малей­шее про­яв­ле­ние его, со всей пол­но­той, остро­той и рез­ко­стью. И от это­го ему было не по себе. «Я хожу по это­му миру, – гово­рил он, – буд­то бы с ножом в серд­це». Ино­гда он мне даже снит­ся такой: с ножом в серд­це, сто­ит и по-доброму улы­ба­ет­ся…

(Уже луч­ше… Хотя всё рав­но не то. И как, и как завер­нуть живо­го чело­ве­ка в бума­гу? Завер­нуть в бума­гу мож­но толь­ко труп. Так глу­по…)

Мы с ним позна­ко­ми­лись…

(Какая раз­ни­ца, где мы с ним позна­ко­ми­лись?!)

Он был такой худющий-худющий, посто­ян­но курил, часто пил. С виду сла­бень­кий, но внут­ри у него была насто­я­щая СИЛА. Кото­рую не при­об­ре­тешь ни за какие день­ги, она все­гда от при­ро­ды. Он мно­го читал…

(Мно­го чита­ют тыся­чи. Не то. Не то…)

Ходил веч­но с боль­шой сум­кой на ремне, пере­ки­ну­той через пле­чо…

(Да что ты!..)

А ком­на­та его – нечто бре­до­вое, фан­та­сти­че­ское, неве­ро­ят­ное. Хаос, свал­ка. При­чем из самых необык­но­вен­ных вещей. И в цен­тре все­го – вме­сто теле­ви­зо­ра сто­ял неболь­шой аква­ри­ум с одной-единственной золо­той рыб­кой. Эта рыб­ка была буд­то бы он сам, его про­ек­ция в плос­кость рыб. Ком­на­та его была тихой гава­нью, где он отды­хал после шум­ных празд­ни­ков в какой-нибудь боль­шой ком­па­нии.

Да, кста­ти, в таких ком­па­ни­ях он обыч­но мол­чал, пото­му что счи­тал: сло­ва, ска­зан­ные в кру­гу из мно­гих, все­гда летят впу­стую и не име­ют той мощи, кото­рая долж­на бы быть у слов. Он любил гово­рить тет-а-тет, он верил, что если гово­рить ред­ко, то одно ска­зан­ное сло­во может выбить все стек­ла в доме. Ибо тогда сло­ва при­об­ре­та­ют реаль­ный, мате­ри­аль­ный вес.

У него было мно­го мыс­лей, мно­го тео­рий – всех и не пере­чис­лишь. Но одна тео­рия, как мне кажет­ся, име­ла вли­я­ние на его буду­щую смерть, на его непо­нят­ный абсо­лют­но­му боль­шин­ству суи­ци­даль­ный акт.

Как-то я при­шел к нему, он сидел перед аква­ри­умом, и пялил­ся в него, ну точ­но как в теле­ви­зор. Я ска­зал ему: «При­вет». Он ско­ро­го­вор­кой отве­тил: «Подо­жди, я закон­чу, мол­чи!». И еще с пол­ча­са не шеве­лил­ся. Я упор­но ждал. А когда он ото­шел от сту­по­ра, я нако­нец спро­сил: «Что ты делал?».

– Пони­ма­ешь, – объ­яс­нил он, – этот аква­ри­ум и рыб­ка (он назы­вал ее, а точ­нее его, Экзи­сом) – мое гар­мо­ни­зи­ру­ю­щее нача­ло, может быть, даже, это центр моей субъ­ек­тив­ной Все­лен­ной. Все вокруг него вер­тит­ся. Толь­ко что я заря­жал­ся духов­ным спо­кой­стви­ем. Это что-то типа меди­та­ции…

– Понят­но, – пре­рвал я, зная, что он может рас­про­стра­нять­ся на эту тему дол­го, и что я навряд ли  все пой­му.

Потом мы ста­ли курить через кальян. Это еще одна его фиш­ка – боль­шой кальян, пода­рен­ный дру­зья­ми. Соб­ствен­но трав­ку он курил через него ред­ко. Но в ком­на­те его все­гда была куча пачек аро­ма­ти­че­ско­го таба­ка. Да, кальян – душев­ная вещь, очень душев­ная, и к тому же рас­по­ла­га­ет к откро­вен­но­му обще­нию. Еще мы пили чай, зеле­ный, пря­ный. Коро­че, от все­го вея­ло каким-то Восто­ком.

Сна­ча­ла мы гово­ри­ли о какой-то чепу­хе, о быто­ву­хе. Я спра­ши­вал его, соби­ра­ет­ся ли он учить­ся или рабо­тать, на это он отве­тил, что не соби­ра­ет­ся, ибо «не хочет слиш­ком глу­бо­ко вкли­ни­вать­ся в этот мир», и вооб­ще типа для него – это пустое убий­ство вре­ме­ни. «А если в армию забе­рут?» «Не забе­рут. А если вдруг – зна­чит, тако­ва судь­ба».

(Его не забра­ли. Дали отсроч­ку на год. Она еще про­дол­жа­ла дей­ство­вать, когда он умер.)

Потом раз­го­вор пере­шел на кни­ги, музы­ку, филь­мы, и было очень весе­ло и при­коль­но. Он шутил, о мно­гом совре­мен­ном отзы­вал­ся пре­не­бре­жи­тель­но, гово­ря, что луч­ше «Лов­ца во ржи» Сэлин­дже­ра не было ниче­го напи­са­но в ХХ веке, а дей­стви­тель­но хоро­шие кино­лен­ты мож­но по паль­цам пере­счи­тать. Я спро­сил:

– А ты бы хотел встре­тить­ся с Сэлин­дже­ром, если бы он был жив?

– Зачем? Все, что он мог ска­зать, он ска­зал в сво­их про­из­ве­де­ни­ях.  А то, что не ска­зал, – это либо ерун­да, либо такое, чего не сто­ит нам знать.

И он зага­доч­но улыб­нул­ся.

Я пом­ню тот день, ту нашу встре­чу, те бесе­ды. Отчет­ли­во, до мело­чей. Он вре­мя от вре­ме­ни серьез­но, как-то убий­ствен­но погля­ды­вал на меня из-под чер­ных бро­вей, искал моих глаз. Он все­гда смот­рел чело­ве­ку пря­мо в гла­за. Погля­ды­вал на меня и вер­тел в левой руке (лев­ша) бле­стя­щую, похо­жую на сереб­ря­ную, хотя, конеч­но, не сереб­ря­ную, зажи­гал­ку. И порою щел­кал ею, про­буж­дая томя­щий­ся внут­ри огонь.

Щёлк-щёлк-щёлк…

Он вдруг совсем помрач­нел и ска­зал:

– Я хочу рас­ска­зать тебе кое-что…

– …?

– В дет­стве я упал с лест­ни­цы, – это было про­из­не­се­но таким же тоном, как если бы он ска­зал: «Я – кастрат!». Как буд­то, упав с лест­ни­цы, он утра­тил что-то важ­ное. Жиз­нен­но важ­ное.

(Ну вот: опу­стил­ся до пош­лых срав­не­ний из сек­су­аль­ной обла­сти. И поче­му без них нель­зя?.. Опу­стил­ся, гово­ря об умер­шем луч­шем дру­ге!)

– Так вот, силь­но упал, все себе пере­ко­ря­бал и клю­чи­цу сло­мал. Два меся­ца лежал в боль­ни­це. А в боль­ни­це зна­ешь как страш­но. Все белое, дез­ин­фи­ци­ро­ван­ное, эти кушет­ки, без­душ­ные вра­чи, запах спе­ци­фи­че­ский… И ни тра­вин­ки, ни листоч­ка. Я лежал там и все думал, какой же я недо­те­па, дру­гие же не пада­ли ТАК, а я про­сто насту­пил на шну­рок и пока­тил­ся куба­рем вниз. Это было боль­но. Вро­де бы – ТОЛЬКО больно.Но потом, вспо­ми­ная и ана­ли­зи­руя паде­ние, я обна­ру­жил, что мне было и при­ят­но. Да, да, чувак! Это был един­ствен­ный момент жиз­ни, про­жи­тый с неве­ро­ят­ным удо­воль­стви­ем и пол­но­той ощу­ще­ний – ну, на то вре­мя, когда я лежал в боль­ни­це. А недав­но меня прон­зи­ло еще несколь­ко дога­док по пово­ду того слу­чая. Саль­ва­дор Дали в сво­ем «Днев­ни­ке гения» писал, как он одна­жды вполне осо­знан­но, что­бы пора­зить пуб­ли­ку, рыб­кой прыг­нул в лест­нич­ный про­лет…

(И чего он толь­ко не знал: и про Дали, и про сочи­не­ния Бэды Досто­по­чтен­но­го, и про зоро­аст­ризм, — про все, что угод­но! Про­сто пора­жа­юсь, отку­да это все было у него в голо­ве. Может, он полу­чал инфор­ма­цию пря­мо из кос­мо­са?..)

– …Это все неспро­ста. В таких паде­ни­ях есть кайф, духов­ный кайф. Да что там: жизнь – это и есть паде­ние. Сна­ча­ла неосо­знан­ное, потом осо­знан­ное. «А поче­му не вос­хож­де­ние?» – спро­сишь ты. А пото­му, что все кон­ча­ет­ся ста­ро­стью и смер­тью – послед­ней точ­кой паде­ния в этом мире, эта­ким асфаль­том, по кото­ро­му раз­ма­жет­ся твое брен­ное тело. Когда же мы толь­ко рож­да­ем­ся, мы совер­шен­ны. Жаль, люди не пони­ма­ют, что падать – это не так уж лег­ко.

Тут он встал, убрал под кро­вать кальян, от кото­ро­го все рав­но уже не было про­ку. Тор­же­ствен­но ска­зал:

– Смот­ри!

При­встал на цыпоч­ки и упал впе­ред – на ковер. Руки его нахо­ди­лись за спи­ной и даже не поше­ве­ли­лись, когда он стал при­бли­жать­ся к гори­зон­таль­ной поверх­но­сти. Все сотряс­лось от паде­ния, от столк­но­ве­ния гру­ди, лба, ног – с полом.

– Попро­буй так же.

Конеч­но, у меня не полу­чи­лось. Страш­но. И руки – инстинк­тив­но – выбро­си­лись впе­ред, пре­ду­пре­ждая столк­но­ве­ние.

– Вот видишь. Падать не так-то про­сто. Люди не уме­ют падать, не уме­ют быть сво­бод­ны­ми – все вре­мя выстав­ля­ют руки. Чер­тов инстинкт само­со­хра­не­ния.

– И что, тебе это дей­стви­тель­но нра­вит­ся? – удив­лен­но спро­сил я.

– Да. Разу­ме­ет­ся. Это вро­де как физи­че­ское упраж­не­ние, кото­рое сни­ма­ет напря­жен­ность и при­да­ет бод­ро­сти. Неда­ром мно­гие люди, когда выпьют, хотят подрать­ся. Это их рас­слаб­ля­ет. Но то, что делаю я, – это не толь­ко физи­че­ское упраж­не­ние, тут есть и духов­ный смысл. Я учусь падать – зна­чит, я учусь летать. Паде­ние – ведь это тоже полет.

(Полет с леталь­ным исхо­дом.)

Вый­дя от него, я поду­мал, что у него начи­на­ет поти­хонь­ку ехать кры­ша. Но в основ­ном он оста­вал­ся таким же, как и все­гда. Толь­ко все пытал­ся учить меня падать. И я через энное коли­че­ство вре­ме­ни научил­ся тому трю­ку, кото­рый он пока­зал мне в самом нача­ле, – падать, не выстав­ляя руки. Для это­го он их мне даже свя­зы­вал за спи­ной. Мол, «что­бы чело­ве­ка сде­лать сво­бод­ным, надо его немнож­ко свя­зать».

– А на какой ста­дии нахо­дишь­ся сам ты? – как-то спро­сил я его.

– Как Дали. Я могу пры­гать с лест­ни­цы. Я пре­одо­лел свой дет­ский страх, и теперь полу­чаю удо­воль­ствие. И очи­ще­ние.

(То-то я заме­чал у него синя­ки, цара­пи­ны – на всем теле). 

Я даже видел один его пры­жок – в пустом ноч­ном подъ­ез­де – и испы­тал про­сто шок. А он встал, отрях­нул­ся, как ни в чем не быва­ло. Лицо его сия­ло радо­стью. Даже в полу­тьме я это узрел.

Про­шло еще два меся­ца. И вот мой друг выпрыг­нул с девя­то­го эта­жа. 8 авгу­ста 200Х года в 0:02 (по дан­ным кри­ми­наль­ных экс­пер­тов) его не ста­ло.

Он ушел мол­ча. Как ухо­дят те, кто реаль­но хочет уйти, кто не дела­ет ЭТО ради пон­тов. Он нико­му не слал про­щаль­ных эсэм­эс­ок, не напи­сал про­щаль­ной запис­ки, не наме­кал в пред­смерт­ные дни о сво­их печаль­ных пла­нах, о гря­ду­щей раз­вяз­ке. Мало того, я знал, что у него в сто­ле была гру­да тет­ра­дей, испи­сан­ных мел­ким убо­ри­стым почер­ком. Он с дет­ства что-то писал. Но нико­гда нико­му не пока­зы­вал – ЧТО. Даже мне.

Он сжег все эти тет­ра­ди. На полу оста­лась куча пеп­ла. Он ушел чистым, ниче­го не оста­вив. Как учил Буд­да, яко­бы до него было еще 29 Будд. Но они были настоль­ко совер­шен­ны­ми, сми­рен­ны­ми, свет­лы­ми, что не про­па­ган­ди­ро­ва­ли свое уче­ние сре­ди людей (это же ведет к гор­дыне!), они про­сто отправ­ля­ли его в Кос­мос, в еди­ное инфор­ма­ци­он­ное поле. Отку­да все зна­ния извлек 30-й Буд­да и пода­рил их чело­ве­че­ству.

Может, мой друг – тоже один из два­дца­ти девя­ти? И при­дет кто-то с ясной голо­вой, гораз­до поз­же, и рас­ска­жет людям, что же там было, в его тет­ра­дях.

Да, он их сжег, навер­ня­ка поку­рил, вышел в подъ­езд, под­нял­ся на девя­тый этаж, раз­бил окно и выпрыг­нул. Упал. Без­звуч­но. Никто даже не услы­шал ниче­го.

Я под­нял­ся потом к тому окну, отку­да он совер­шил свое паде­ние. Из это­го окна – стан­дарт­ный урба­ни­сти­че­ский вид. Тру­бы заво­дов вда­ли, серые хру­щев­ки, доро­ги, по ним ездят, дре­без­жа, трам­ваи и маши­ны, на бли­жай­шей оста­нов­ке сто­ят люди. Такие малень­кие с этой высо­ты, что кажут­ся какими-то игру­шеч­ны­ми, пласт­мас­со­вы­ми. Как в кон­струк­то­рах «Lego».

Мало ли девят­на­дца­ти­лет­них пар­ней и деву­шек ухо­дят из жиз­ни по соб­ствен­ной воле? Какая раз­ни­ца, все уже при­вык­ли к суи­ци­дам. У меня пове­сил­ся друг, у тебя пове­сил­ся, у нее пове­сил­ся… И мож­но дол­го спо­рить о при­чи­нах, рас­суж­дать, ЗАЧЕМ они сде­ла­ли это. При­чи­на у каж­до­го своя.

(Про­сти­те за отступ­ле­ние. Сорва­лось.)

Мне кажет­ся, мой друг ушел пото­му, что про­сто настал его час. Он осо­знал, что пора, что не сто­ит боль­ше тяго­тить собой эту зем­лю. И он гото­вил­ся к это­му. Он учил­ся падать, что­бы без про­блем совер­шить свой послед­ний полет. Без про­блем и, может даже, с удо­воль­стви­ем.

Но есть и еще одно обсто­я­тель­ство.

Любовь…

Три года назад – он мне подроб­но об этом рас­ска­зал за буты­лоч­кой пива – мой друг любил одну девуш­ку. Она была стар­ше, опыт­ней, люби­ла зани­мать­ся всей этой постель­ной акро­ба­ти­кой (не с ним), и сама пер­вая ста­ла про­яв­лять к нему вни­ма­ние. Он попал­ся на удоч­ку, как золо­тая рыб­ка. Они с этой девуш­кой гуля­ли, раз­го­ва­ри­ва­ли, ходи­ли вме­сте в кино­те­ат­ры, кофей­ни, бары и т. д. А когда он при­вя­зал­ся к ней, она посту­пи­ла по-женски жесто­ко. Оби­де­ла, нагру­би­ла, выста­ви­ла вон из сво­ей квар­ти­ры и жиз­ни. Он вышел во двор, под дождь, сел на лав­ку и дол­го пла­кал. Она столк­ну­ла его с лест­ни­цы… И боль­ше он нико­гда так близ­ко не общал­ся с девуш­ка­ми.

(Может, зря я напи­сал преды­ду­щий абзац? Не все­гда дей­ству­ет пра­ви­ло «шер­ше ля фам». Отнюдь не все­гда. Но я не хочу все-таки уда­лять любов­ную тему. Мало ли…)

(Рас­сказ уже завер­ша­ет­ся, и чита­тель навер­ня­ка хочет узнать имя мое­го дру­га. Но я не хочу его назы­вать. Бес­смыс­лен­но. У него было обыч­ное зем­ное имя, и оно не име­ет зна­че­ния. Я верю, что истин­ные муд­ре­цы все­гда безы­мян­ны, и при этом живут в серд­це каж­до­го. Я верю, что, хоть по кано­нам хри­сти­ан­ства, само­убий­ство – это грех, мой друг сей­час в раю. Или в Нир­ване.)

Его боль­ше нет здесь, а мой час уйти еще не настал. И, наде­юсь, не наста­нет в бли­жай­шем буду­щем. Но часто мне снит­ся сон, буд­то я шагаю с кры­ши небо­скре­ба и падаю, падаю, падаю…

И нико­гда не доле­таю до кон­ца.


Сер­гей Вик­то­ро­вич Василь­чен­ко родил­ся в 1988 году в Орске. Там же в 2005 году окон­чил с сереб­ря­ной меда­лью шко­лу № 35. Сей­час учит­ся на чет­вер­том кур­се Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та по спе­ци­аль­но­сти «жур­на­ли­сти­ка». Сти­хи и про­зу пуб­ли­ко­вал в газе­те «Вечер­ний Орен­бург», аль­ма­на­хе «Баш­ня», в мос­ков­ской анто­ло­гии «Дыха­ние зем­ли», а так­же на сай­те ураль­ских сло­вес­ни­ков www.luminotavr.ru. Осе­нью 2008 года участ­во­вал в Фести­ва­ле моло­дой лите­ра­ту­ры (Тобольск) и меж­ре­ги­о­наль­ном семинаре-совещании «Мы вырос­ли в Рос­сии!» (Орен­бург), где ему был вру­чен сер­ти­фи­кат на изда­ние пер­вой в жиз­ни авто­ра кни­ги.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *