Падение (рассказы)

 СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЧЕНКО 

orange_book_epub_png

право на надежду

28 сен­тяб­ря 1989 года герой/антигерой рас­ска­за Сер­гея Василь­чен­ко жур­на­лист Испод­пал­кин, кото­ро­му в тот день «была дана сила Выклю­ча­те­ля Эпо­хи», упал со вто­ро­го эта­жа род­ной редак­ции на цен­зо­ра. И ниче­го ему, Испод­пал­ки­ну, за это не было, толь­ко совет­ская застой­ная эпо­ха выклю­чи­лась. За неде­лю до того дру­гой жур­на­лист, кон­крет­но ваш покор­ный слу­га, еще на что-то наде­ясь, напе­ча­тал в област­ной газе­те «Ком­со­моль­ское пле­мя» такие стро­ки: «Ком­со­мол болен теми же болез­ня­ми, что и пар­тия, и вся стра­на. И пока не будет чет­кой цели у стра­ны, у обще­ства, не встать в пол­ный рост ком­со­мо­лу».
Ком­со­мол не встал. Пар­тия обанк­ро­ти­лась. Стра­на сме­ни­ла курс и назва­ние.
Но отку­да сего­дня два­дца­ти­лет­не­му про­за­и­ку Сер­гею Василь­чен­ко ведо­мы реа­лии тех р-р-революционных вре­мен, когда ему был все­го лишь годик? Вот это­го я понять не могу. То ли моло­дой чело­век тес­но общал­ся с газет­чи­ка­ми, пове­дав­ши­ми ему о редак­ци­он­ных реа­ли­ях кон­ца 1980-х, то ли, как Лев Тол­стой Оте­че­ствен­ную вой­ну 1812 года, про­чув­ство­вал инту­и­тив­но вре­мя, в кото­ром живут его пер­со­на­жи. Бог весть.
Эпоха-то выклю­чи­лась, а люди наши, «доро­гие рос­си­яне», оста­лись. И как им живет­ся теперь? Об этом и пыта­ет­ся рас­ска­зать Сер­гей Василь­чен­ко. Конеч­но, он пишет в основ­ном о сво­их ровес­ни­ках, о моло­де­жи. В его рас­ска­зах вы не най­де­те навяз­чи­во­го опти­миз­ма скон­чав­шей­ся эпо­хи, ско­рее обна­ру­жи­те глу­бо­кий пес­си­мизм поко­ле­ния, не видя­ще­го пер­спек­тив: «Мы вырос­ли в Рос­сии, в девя­но­стых. Поко­ле­ние некст, беру­щее от жиз­ни все. Берем, берем, и полу­ча­ет­ся – брать, но все рав­но нам неком­форт­но». Даже любовь у пер­со­на­жей Василь­чен­ко труд­ная и болез­нен­ная, мажу­щая кро­вью по кры­льям. Отто­го и появ­ля­ет­ся жела­ние «падать». Отто­го и воз­ни­ка­ет стрем­ле­ние начать «с нуля». Уйти, убе­жать из осто­чер­тев­шей реаль­но­сти. «Ото­рвать­ся и уйти от мира» – не Василь­чен­ко это напи­сал, а совсем дру­гой моло­дой лите­ра­тор ров­но трид­цать лет назад. То есть и в более спо­кой­ные и куда более регла­мен­ти­ро­ван­ные вре­ме­на юно­ше­ство было склон­но к эска­пиз­му. И ниче­го в этом страш­но­го нет. Убе­ги в нику­да слу­ча­лись во все вре­ме­на чело­ве­че­ской циви­ли­за­ции. Как пра­ви­ло, боль­шин­ство эска­пи­стов воз­вра­ща­лось домой ко все­об­ще­му бла­гу. Ред­кие исклю­че­ния – свя­той Анто­ний и Че Гева­ра.
Воз­мож­но, в про­зе Сер­гея Василь­чен­ко мало, на пер­вый взгляд, жиз­не­утвер­жда­ю­ще­го. Но это ведь как посмот­реть. Пред­ставь­те, что Гёте не напи­сал «Стра­да­ния юно­го Вер­те­ра» и от без­на­де­ги покон­чил с собой. Ско­рее все­го, если бы не этот про­ту­бе­ра­нец твор­че­ской энер­гии, не было бы ника­ко­го Гёте, а зна­чит, и «Фау­ста», напри­мер.
Пото­му, наде­юсь, вся про­за Сер­гея Василь­чен­ко век­тор­но стре­мит­ся к луч­ше­му, к све­ту и доб­ру. И пусть слу­чит­ся, гово­ря его же сло­ва­ми, «все хоро­шее, доб­рое, свет­лое, сча­стье и любовь, то, чего так не хва­та­ет в обы­ден­но­сти». Ведь есть у чело­ве­ка, как пела все те же два­дцать лет назад груп­па «Нау­ти­лус Пом­пи­ли­ус», пра­во на надеж­ду.

Вяче­слав МОИСЕЕВ,
пред­се­да­тель 
Орен­бург­ско­го реги­о­наль­но­го отде­ле­ния
Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей.

 романс о ней и о нем

– Нра­вят­ся эти цве­ты? – спро­си­ла она про букет, лежа­щий у памят­ни­ка Лени­ну, мимо кото­ро­го они про­хо­ди­ли вдво­ем.

– Ты пря­мо совсем как Мар­га­ри­та. Это ее вопрос.

– Но ты не Мастер.

Пау­за.

– Навер­ное, какой-нибудь ста­рый ком­му­нист поло­жил. В дань вождю, – заме­тил он.

– Розы…

– Хочешь?

– Угу.

И он вкрад­чи­во взял восемь роз с пли­ты перед поста­мен­том. Пере­дал их ей.

Уже вече­ре­ло. Сто­ял май. Они шли по широ­кой ули­це, смот­ря вниз, не обра­щая ни на кого вни­ма­ния. Они забы­ли, куда шли. Буд­то бы в нику­да.

– Крас­ные розы… Они очень идут тебе. Очень мило соче­та­ют­ся с тво­им чер­ным пла­тьем. Со всей тво­ей чер­ной одеж­дой. С тво­им чер­ным… – он хотел доба­вить «серд­цем» или что-то типа того.

– Я чер­ная. Я чер­ная роза с шипа­ми.

Пау­за.

Стран­ный диа­лог.

Потом она ска­за­ла:

– Обни­ми меня. Мне холод­но.

Да, бли­же к ночи ста­но­ви­лось холод­ней. Но это обыч­ный пред­лог жен­щин.

Он послу­шал­ся. Она была при­ят­на. Она МАНИЛА.

Она – эта стран­ная девоч­ка с неве­ро­ят­ным оди­но­че­ством в гла­зах. Они позна­ко­ми­лись на выстав­ке кар­тин пси­хов. Реаль­но – в одной гале­рее выстав­ля­лись рабо­ты тех, кто лечит­ся в дур­до­ме. Выстав­ля­лись бес­плат­но, для всех жела­ю­щих. Ведь пси­хам мож­но не давать день­ги…

Они заго­во­ри­ли о чем-то, потом пошли гулять вме­сте. Совер­шен­но спон­тан­но. Они сра­зу понра­ви­лись друг дру­гу.

Он, эстет и фило­соф, с пер­вых минут заме­тил в ней некую тем­ную силу. «Она не оста­но­вит­ся перед труд­но­стя­ми, – решил он. – Если ее будут пытать, она не сдаст­ся. Она будет в кро­ви и с пере­ло­ман­ны­ми конеч­но­стя­ми, но все же не сдаст­ся».

Навер­но, это вер­но.

Теперь они гуля­ли во вто­рой раз.

– Я тебе нрав­люсь? – спро­си­ла девуш­ка.

– Да, – отве­тил он.

– А я нико­го нико­гда не люби­ла.

– Никогда-никогда?

– Да.

– Это­го не может быть. Это не может быть прав­дой.

– Так и есть. Всю жизнь у меня был чет­кий жиз­нен­ный план и тара­ка­ны в голо­ве, кото­рые оттал­ки­ва­ли от меня мно­гих, кото­рые не раз­ре­ша­ли мне любить. Я столь­ко чувств и эмо­ций рас­тра­ти­ла в пусто­ту. На какие-то пред­ме­ты, все­лен­ские объ­ек­ты, но не на людей.

Пау­за.

– А ты любил?

– Кажет­ся, да.

– Рас­ска­жи, если не труд­но.

– Ну… Это было еще в шко­ле. Это была пер­вая любовь. У меня была одно­класс­ни­ца. У нее были гла­за фан­та­сти­че­ски кра­си­вые. Голу­бые, боль­шие, пря­мо как у геро­инь япон­ских муль­ти­ков. Она и завлек­ла меня этим. Это же необыч­но, она КАЗАЛАСЬ необыч­ной. Корот­кие раз­го­во­ры на пере­мен­ках, какие-то лас­ко­вые сло­ва в мой адрес… И вот я уже думаю о ней по ночам, вспо­ми­наю то, что она гово­ри­ла, ее мими­ку, жесты. А потом уже не можешь заснуть без нее, ТАК хочет­ся, чтоб она была рядом. Но мне доста­ют­ся лишь корот­кие раз­го­во­ры на пере­мен­ках. А потом я весь – сплош­ное стрем­ле­ние к ней, сплош­ная тос­ка по ней, сплош­ной напря­жен­ный нерв. И еже­днев­но рвешь­ся про­во­дить ее домой, а она гово­рит: «Нет». Одна­жды согла­ша­ет­ся, но, ока­зы­ва­ет­ся, лишь для того, что­бы поиз­де­вать­ся надо мной.

Она язви­тель­но и иро­нич­но сме­ет­ся надо мной. Она уже поня­ла, что я к ней нерав­но­ду­шен, но я не нужен ей. И даже корот­кие раз­го­во­ры на пере­мен­ках пре­кра­ща­ют­ся. И я лов­лю ее взгляд, ее гла­за – а они смот­рят с издев­кой. О как они уме­ли изде­вать­ся! И я после это­го хотел пару раз убить себя. Хоро­шо, что не уда­лось. И я каж­дый день при­хо­дил из шко­лы и пла­кал, реаль­но пла­кал, сидя в углу у стен­ки в ком­на­те, под­жав коле­ни. И мате­ри устра­и­вал исте­ри­ки, глав­ный пафос кото­рых сво­дил­ся к тому, что меня никто не любит. Она лишь раз­во­ди­ла рука­ми, а одна­жды пове­ла к пси­хо­ло­гу…

– Что даль­ше?

– А даль­ше все про­шло само собой. Я вдруг осо­знал, что ее гла­за – мерт­вы. Они слов­но в мор­ге, в баноч­ке с фор­ма­ли­ном. Они скры­ва­ют лишь пусто­ту, они – про­ход в пусто­ту сре­ди все­об­щей пусто­ты. Ее гла­за для меня померк­ли, и ниче­го не оста­лось. Ни-че-го. Ста­ло слож­ней и неуют­ней. Луч­ше бы я по-прежнему жил в люб­ви. В нераз­де­лен­ной, но ЛЮБВИ.

– А я дума­ла: насто­я­щая любовь – веч­на.

– Мне кажет­ся, нет. Насто­я­щая любовь – это страсть, когда жить, когда дышать не можешь без люби­мо­го или люби­мой. И ни о чем не дума­ешь и не раз­мыш­ля­ешь.

– Моя страсть огра­ни­чи­ва­ет­ся несколь­ки­ми мину­та­ми. Потом я трез­ва, потом мне надо­еда­ет парт­нер, он меня даже бесит. И что, у тебя после этой тво­ей исто­рии с одно­класс­ни­цей не было жен­щин?

– Были. Но это не то. Я схо­дил­ся с ними по глу­по­сти или по пьян­ке и так же быст­ро рас­хо­дил­ся.

После пау­зы он почему-то доба­вил:

– Ты такая класс­ная.

– А так?

И тут она креп­ко, горя­чо поце­ло­ва­ла его, при­жав­шись к нему всем телом.

Спу­стя секун­ды они разъ­еди­ни­лись.

– Пой­дем ко мне, – ска­за­ла она, – я тут живу неда­ле­ко. Живу – совер­шен­но одна.

Он лишь про­мол­чал, но это мол­ча­ние было поло­жи­тель­ным отве­том.

Они свер­ну­ли на дру­гую ули­цу, затем еще раз свер­ну­ли, затем дви­ну­лись по тем­ным дво­рам.

Они шли, дер­жась за руки, а у каж­до­го в душе тво­ри­лось черт зна­ет что.

Он нес ее сумоч­ку, она – его (точ­нее, Лени­на) цве­ты.

– Вот мой дом.

Она ука­за­ла на обык­но­вен­ную серую хру­щев­ку высо­той в пять эта­жей.

– Я живу на самом вер­ху, – доба­ви­ла она. – Эту квар­ти­ру мне роди­те­ли купи­ли. Навер­но, для того, что­бы я в ней сдох­ла от тос­ки. Целых четы­ре ком­на­ты.

Они поце­ло­ва­лись у подъ­ез­да и в самом подъ­ез­де, на лест­нич­ной клет­ке. Нако­нец добра­лись до пято­го эта­жа. Она экс­прес­сив­но выта­щи­ла клю­чи из сумоч­ки, отво­ри­ла.

– Про­шу, доро­гой гость.

Она бро­си­ла цве­ты на сто­лик перед зер­ка­лом. Она сня­ла туфли. Она убе­жа­ла в какую-то из четы­рех ком­нат.

Он тоже разул­ся, огля­дел­ся, заду­мал­ся. Ушел, что назы­ва­ет­ся, в себя.

– Ты что, ворон счи­та­ешь? – спро­си­ла она, тере­бя его за пле­чо. – Пой­дем.

– Куда? – очнул­ся он.

– В спаль­ню.

Спаль­ня была боль­шой, кра­си­вой, чистой. Посе­ре­дине – широ­кая дву­спаль­ная кро­вать, накры­тая розо­вым покры­ва­лом. Тут же имел­ся выход на бал­кон. Что еще? Стол с ком­пью­те­ром, неболь­шая тум­боч­ка у изго­ло­вья, были пол­ки, при­вин­чен­ные к стене. На пол­ках – кни­ги, дис­ки, фото­гра­фии, вазы, мяг­кие игруш­ки. Все, как обыч­но.

– Хочешь посмот­реть мои рисун­ки?

– Давай.

Она доста­ла из-под кро­ва­ти боль­шую короб­ку. Рас­кры­ла. Внут­ри лежа­ло на самом деле все самое ее сокро­вен­ное. И она дове­ря­ла ЭТО ему.

– Тушью рису­ешь?

– Ага.

– В худо­же­ствен­ном учи­ли­ще учишь­ся?

– Нет. Само­уч­ка.

Он осто­рож­ной рукой дотро­нул­ся до пер­во­го листа. На нем были изоб­ра­же­ны четыр­на­дцать чер­ных ворон и одна белая. Стая, летя­щая по небу. Белая лете­ла послед­ней.

– Очень кон­цеп­ту­аль­но, – ска­зал он.

– Сме­ешь­ся?

Он достал вто­рой лист фор­ма­та А3. Это был авто­порт­рет. Очень харак­те­ри­зу­ю­щий, очень выра­зи­тель­ный. В нем тоже про­гля­ды­ва­ла тем­ная сила и глу­бо­кая тос­ка.

– Да поче­му ты такая мрач­ная? – спро­сил он. – И при этом такая… кра­си­вая.

– Я могу лишь пожать пле­ча­ми в ответ.

Он посмот­рел тре­тью рабо­ту, чет­вер­тую… И ска­зал:

– Лад­но. Хва­тит.

– Поче­му «хва­тит»?

– Это мож­но смот­реть очень дол­го.

– А мы нику­да не торо­пим­ся. Мне кажет­ся, у нас впе­ре­ди целая веч­ность.

И она зава­ри­ла чай, при­нес­ла его, а так­же поло­ви­ну тор­та. Они сиде­ли на пала­се и пили чай, и раз­го­ва­ри­ва­ли обо всем на све­те.

И реши­ли, что пони­ма­ют друг дру­га, как братья-близнецы.

И это хоро­ший повод. Хоро­ший повод для сои­тия. Ведь в этом мире так мало пони­ма­ю­щих нас людей…

В три часа ночи, или око­ло того, они вдруг обня­лись, пла­ча от какого-то стран­но­го уми­ле­ния. И он в этот момент начал рас­сте­ги­вать ее блуз­ку…

– Подо­жди, – ска­за­ла она.

Вырва­лась. Убе­жа­ла в ван­ну. При­нес­ла отту­да два лез­вия. Поло­жи­ла их на тум­боч­ку. Из кори­до­ра при­нес­ла цве­ты, кину­ла их на кро­вать. Еще откуда-то при­нес­ла инте­рес­ную шту­ку. Кры­лья. Белые кры­лья. Из чего-то, похо­же­го на вату. Вро­де как у анге­лов, но все же какие-то малень­кие, как бы ощи­пан­ные. Кры­лья кури­цы. Кры­лья зем­но­го чело­ве­ка. Она ска­за­ла, что их ей при­вез при­я­тель из Моск­вы.

– Зачем это все?

– Что­бы было инте­рес­ней. Что­бы серд­це билось силь­ней. Чтоб ощу­ще­ния были ост­рей. Что­бы чув­ство­ва­лась ЖИЗНЬ. Возь­ми одно лез­вие, – при этих сло­вах она баналь­но, буд­то перед оди­но­ким мытьем в ванне, ста­ла раз­де­вать­ся.

– Лез­вие? Резать вены?

– Ага. Толь­ко не гло­баль­но. Чтоб тебе не ста­ло совсем пло­хо. Чтоб ты не отки­нул кон­цы. Раз­де­вай­ся, что сто­ишь?

Он послу­шал­ся. На самом деле затея с лез­ви­ем ему не нра­ви­лась, но она была так уве­ре­на в пра­виль­но­сти все­го заду­ман­но­го, что он все-таки сгреб лез­вие с тум­бы. Она раз­де­лась и взя­ла вто­рое. Потом наде­ла на пле­чи белые кры­лья. (Они наде­ва­лись с помо­щью спе­ци­аль­ных лямок, как рюк­зак.)

– Тебе нра­вят­ся анге­лы? – спро­си­ла она.

– Я свык­ся с тем, что на Зем­ле их нет.

– А я не свык­лась.

Они вста­ли вплот­ную друг к дру­гу. Он неж­но поце­ло­вал ее. Кос­нул­ся ее бар­хат­ной кожи. Она же сво­им лез­ви­ем неожи­дан­но полос­ну­ла его по левой руке. Несиль­но, но ощу­ти­мо.

Рез­кая боль, и появи­лась теп­лая кровь. Так стран­но.

Она шеп­ну­ла: «Теперь ты».

Он тоже полос­нул ее по левой руке. Сам при этом стис­нул зубы, он не любил делать людям физи­че­ски боль­но.

– А теперь – давай.

Они упа­ли на кро­вать, пря­мо на эти розы с шипа­ми… счаст­ли­вые, страст­ные, голые.

И несколь­ко минут – обыч­ная зем­ная любовь. Впро­чем, не совсем обыч­ная. Они обо­юд­но все изма­за­лись в кро­ви, их коло­ли шипы. При­чем ее боль­ше – она лежа­ла на спине. Он обни­мал ее и ино­гда щупал те кры­лья, в горяч­ке при­ни­мая их за неотъ­ем­ле­мую часть ее.

– Это – сча­стье! – кри­ча­ла она.

Вско­ре все закон­чи­лось. Они упа­ли на пол, обес­си­лен­ные, у них у обо­их кру­жи­лась голо­ва.

– Это от поте­ри кро­ви, – гово­ри­ла она. – Глав­ное, чтоб мы оста­ва­лись в созна­нии. Если я отклю­чусь, вызы­вай «ско­рую».

– Угу, – гово­рил он дер­жа ее руку, ржа­вую от застыв­шей на ней кро­ви. – Нуж­но что-то при­ло­жить к поре­зу, бин­том пере­вя­зать…

Она сня­ла с плеч кры­лья, они тоже были крас­ные.

– На!

И он при­ло­жил левое кры­лыш­ко к ее руке. Она – пра­вое к его. И шеп­ну­ла: «Все будет хоро­шо».

Пара руби­но­вых капе­лек незвуч­но сорва­лись с его тела, упа­ли на ковер. В этом он уви­дел что-то мисти­че­ское.

Потом они заку­ри­ли. У нее уже оста­но­ви­лась кровь, у него – нет. Но он не пани­ко­вал. Он был уми­ро­тво­рен. Он знал, что с дет­ства у него пло­хая свер­ты­ва­е­мость, но она же ска­за­ла…

Через пару минут они оба при­се­ли на кра­е­шек кро­ва­ти, где недав­но кувыр­ка­лись. И из него, нако­нец, пере­ста­ла течь лип­кая, крас­ная жид­кость. Жид­кость, обес­пе­чи­ва­ю­щая нам жизнь, но при этом явля­ю­ща­я­ся сим­во­лом и спут­ни­ком смер­ти. Они тяже­ло взды­ха­ли. Состо­я­ние их было мутор­ным, но они со всей пол­но­той ощу­ща­ли покой и сво­бо­ду. И это было пре­крас­но.

Сво­бо­ду от мира, от его про­блем, сво­бо­ду от дру­гих…

– Ты была про­сто супер. У меня такое впер­вые.

– Пустые сло­ва.

– О чем ты дума­ешь?

– О сво­ем дурац­ком харак­те­ре.

– Ты неж­ная.

– Сно­ва пустые сло­ва. Мне кажет­ся, я живу не в сво­ем веке. Мне бы надо в девят­на­дца­тый. Где жизнь – как нето­роп­ли­вая река.

– Ага! Я бы тоже хотел.

– Но мы вырос­ли в Рос­сии, в девя­но­стых. Поко­ле­ние некст, беру­щее от жиз­ни все. Берем, берем, и полу­ча­ет­ся – брать, но все рав­но нам неком­форт­но. Почти всем.

– Не гру­зись. Мне кажет­ся, я люб­лю тебя.

– Ха-ха-ха… – это был смех цари­цы над шут­кой холо­па.

Они все еще сиде­ли голые, он попы­тал­ся ее поце­ло­вать. Она увер­ну­лась. Крик­ну­ла – и это похо­ди­ло на звук раз­бив­ше­го­ся бока­ла на весе­лом балу, звук, от кото­ро­го все вдруг замер­ли:

– Хва­тит!!!

Потом про­дол­жи­ла:

– Ты такой ничтож­ный. Не оби­жай­ся, я тоже ничтож­на. Мы не супер­ге­рои, не Хри­сты и не Мар­га­ри­ты. И это бесит.

Пау­за. И даль­ше ее при­го­вор:

– Ухо­ди. Ты меня тоже теперь бесишь. Дай поси­деть одной и посмот­реть на небо.

– Ухо­дить?

– Да-да, бери свои шмот­ки и про­ва­ли­вай.

– Теле­фон оста­вишь?

– Нет. И не ищи меня.

– Жаль. Ну как хочешь.

Он быст­ро сдал­ся, пото­му что понял: спо­рить бес­по­лез­но.

Он собрал свои раз­бро­сан­ные вещи, стал оде­вать­ся. И все при этом смот­рел на нее, нагую, гля­дя­щую в окно. Все вос­хи­щал­ся ее гиб­кой, пре­крас­ной спи­ной и про­чим. Но не про­ро­нил ни сло­ва.

Она ска­за­ла:

– Так нуж­но. Пони­ма­ешь, поэ­зия закон­чи­лась. Роман­ти­ка закон­чи­лась. ВСЕ закон­чи­лось.

Ее голос про­зву­чал с над­ры­вом. Кажет­ся, сей­час запла­чет. Воз­мож­но, УЖЕ в гла­зах сто­ят сле­зы.

Он про­мол­чал.

Уже одел­ся, уже сто­ял в при­хо­жей, как вдруг она при­бе­жа­ла к нему. Со сво­и­ми кры­лья­ми в руках. При нем она жест­ко разо­рва­ла их напо­по­лам. Теперь было – отдель­но пра­вое кры­лыш­ко, отдель­но левое. Левое она и отда­ла ему со сло­ва­ми:

– Чтоб ты пом­нил. Пом­нил, как мы лета­ли. И пытал­ся бы повто­рить этот полет по жиз­ни.

Он мол­ча взял пода­рок и вышел вон. Поза­ди щелк­нул двер­ной замок – она закры­лась.

Он вышел в сво­ей яркой оран­же­вой рубаш­ке (не застег­ну­той почему-то на все пуго­ви­цы) на ули­цу и, как пья­ный, побрел на оста­нов­ку, дер­жа под мыш­кой окро­вав­лен­ное кры­лыш­ко.

let it be

Четы­ре часа утра…

«Ну вот, уже четы­ре часа утра. А я все не могу уснуть, – дума­ла Али­на. – Дурац­кий день, дурац­кий мир, дурац­кая жизнь. И зачем я поеха­ла к подру­ге? Сиде­ла бы дома, писа­ла диплом­ную… Дура!» Она при­жа­лась лбом к стек­лу и смот­ре­ла на белый двор, каток, каче­ли. Все это было таким ужас­ным, таким пустым и ненуж­ным, хотя и сим­па­тич­ным – в дру­гие дни.

Али­на сего­дня езди­ла к подру­ге, там было мно­го наро­ду – род­ствен­ни­ки, друзья-знакомые. Там отме­ча­ли Рож­де­ство. У Али­ны не зала­ди­лось с настро­е­ни­ем, оно было отвра­ти­тель­ным, и вод­ка в гор­ло не лез­ла. Коро­че, Али­на все бро­си­ла – гостей, уго­ва­ри­ва­ю­щую остать­ся подруж­ку – и поеха­ла домой.

В один­на­дцать вече­ра она уже была в обща­ге.

«О чер­то­ва депрес­сия! – про­дол­жи­ла внут­рен­ний моно­лог девуш­ка. – Ну поче­му так быва­ет? И поче­му имен­но со мной? Всю жизнь все не как у всех. В шко­ле, в уни­ве­ре, в лич­ной и обще­ствен­ной, блин, жиз­ни. Я же нена­ви­жу людей. Нена­ви­жу. Но все вре­мя пыта­юсь любить их, зачем-то учусь на фил­фа­ке. Какой из меня учи­тель? Я же при­бью всех детей, если они меня разо­злят… Ну что со мной? Что? Поче­му я такая застен­чи­вая, такая недоб­рая? Впро­чем, мно­гие гово­рят, что доб­рая. Доб­рая, пото­му что тихая. Доб­рая, пото­му что уста­ла про­те­сто­вать. Луч­ше попу­сти­тель­ство­вать…»

Тикал будиль­ник на под­окон­ни­ке. Где-то во тьме тихо игра­ло радио. Сожи­тель­ни­ца по ком­на­те уже спа­ла. Обще­жи­тие было хоро­шим, квар­тир­но­го типа, и мож­но было уеди­нить­ся со сво­ей депрес­си­ей.

Али­на ото­рва­лась от тяже­лых мыс­лей и впер­вые за дол­гое вре­мя при­слу­ша­лась к песне, кото­рую кру­ти­ли по радио. Там были такие сло­ва:

Кто-то пла­чет от сча­стья,

Кто-то сме­ет­ся, упав.
В мире так мно­го вещей,
Для кото­рых я слиш­ком слаб…

Груст­ная пес­ня. Гла­за у Али­ны были мок­рые. А мыс­ли похо­жи на ост­рые ножи, летя­щие в сущ­ность это­го мира, в сущ­ность самой Али­ны.

«Зачем я ушла? Раз­нерв­ни­ча­лась. Стресс. Там ведь, в прин­ци­пе, было непло­хо. Я все­гда убе­гаю отту­да, где теп­ло и при­ят­но. Ну что же со мной не так?.. Постав­лю чай­ник. Мне нуж­но выпить кофе, а то я взо­рвусь…»

Пес­ня закон­чи­лась. Потом еще одна. И еще одна. И после этой пес­ни в радио­эфи­ре объ­явил­ся диджей, кото­рый сле­дил за ноч­ным музы­каль­ным без­об­ра­зи­ем. Радио было мест­ным, диджей, соот­вет­ствен­но, тоже. Он ска­зал пару каких-то бод­ря­щих слов, поже­лал всем при­ят­ной ночи, про­ана­ли­зи­ро­вал сле­ду­ю­щий хит и уда­лил­ся из эфи­ра. Алине голос это­го муж­чи­ны из при­ем­ни­ка пока­зал­ся чрез­вы­чай­но зна­ко­мым. Имя тоже.

«Ники­та Белый – кто это? Я как буд­то знаю его. А-а, ну да, конеч­но. Это парень Кати».

Со сво­ей подруж­кой Катей девуш­ка дав­но уже не виде­лась. В их отно­ше­ни­ях почему-то про­изо­шло похо­ло­да­ние. Так быва­ет. Сна­ча­ла какой-то чело­век тебе кажет­ся инте­рес­ным, нуж­ным, а потом ты вооб­ще не пони­ма­ешь, что у вас мог­ло быть обще­го. Когда-то Катя и Али­на были не раз­лей вода, а теперь отда­ли­лись.

Али­на вдруг вспом­ни­ла один из дале­ких (полу­го­дич­ной дав­но­сти!) вече­ров, когда она сиде­ла в баре с Катей и Ники­той. Эта слад­кая пароч­ка цело­ва­лась и поса­сы­ва­ла пив­ко. Они очень мно­го цело­ва­лись. Непо­мер­но мно­го. И любой, кто с ними общал­ся, чув­ство­вал: меж­ду этой парой и всем осталь­ным миром – сте­на. Они отго­ро­ди­лись от всех, ого­ро­ди­ли себя. И если бы в один пре­крас­ный день все вдруг умер­ли, кро­ме них дво­их, они были бы по-прежнему без­об­лач­но счаст­ли­вы. Но Ники­та все рав­но ско­ро бро­сил Катю. Это был чело­век, все­гда алчу­щий пере­мен и новых жен­щин. И, как чело­век успеш­ный, он мог себе это поз­во­лить.

«Да – он точ­но рабо­тал на радио. Это и есть тот самый Ники­та. У меня даже где-то есть его номер». Али­на взя­ла из тем­но­го угла ком­на­ты сумоч­ку, поры­лась в ней, доста­ла запис­ную книж­ку и вклю­чи­ла све­тиль­ник, чтоб хоть что-нибудь про­чи­тать. Ники­та – на бук­ву «Н». Дей­стви­тель­но, там было напи­са­но: «Ники­та (Белый)» и один­на­дца­ти­знач­ное чис­ло, пароль, вво­дя­щий в мир это­го диджея.

Девуш­ка набра­ла номер, послы­ша­лись гуд­ки. В Алине вся­кий раз, когда она слы­ша­ла теле­фон­ные гуд­ки, рос­ло, шеве­ли­лось чув­ство тре­во­ги. Нако­нец гуд­ки сме­ни­лись кру­тым муж­ским «да, слу­шаю».

– Алло, это Ники­та?

– Да.

– Вы сей­час на рабо­те?

– Да. А вы вооб­ще кто?

– Я вас про­сто знаю. Слу­шай­те, у меня такая прось­ба к вам, у меня сей­час депрес­сия, мне про­сто очень пло­хо, не мог­ли бы вы поста­вить для меня пес­ню?

– Какую пес­ню? – с диким него­до­ва­ни­ем спро­сил Ники­та. – Сей­час не час заявок!

«Какую пес­ню? – сама себя спро­си­ла Али­на. – И вер­но – какую?». Она посмот­ре­ла на сте­ну, там был пла­кат «BEATLES». Она сама когда-то его накле­и­ла. «Бит­лз» – с моло­ды­ми и гени­аль­ны­ми Джо­ном Лен­но­ном и Полом Мак­карт­ни. Конеч­но, это долж­на быть пес­ня из репер­ту­а­ра «Бит­лз».

– «Бит­лз», «Let it be», – выдох­ну­ла девуш­ка в труб­ку.

– Да вы что, сду­ре­ли?! – отве­тил Ники­та. – Ты когда-нибудь (он рез­ко пере­шел на «ты») слы­ша­ла у нас на радио «Бит­лз»?

– Ну, ино­стран­ные пес­ни у вас кру­тят, это точ­но. Раз­ве «Бит­лз» – это не фор­мат? Ну пожа­луй­ста, пожа­луй­ста, пожа­луй­ста! – запри­чи­та­ла Али­на. – Я умру, если вы не поста­ви­те «Бит­лз».

– Повто­ряю: это не час заявок. Я про­сто не имею пра­ва… И не зани­май­те мое вре­мя.

– Нет, я знаю: вы може­те. Ну поставь­те, поставь­те!.. – Али­на уже чуть ли не реве­ла.

Ники­та сидел в сво­ем при­выч­ном крес­ле в сту­дии, поло­жив перед собой науш­ни­ки, он при­жи­мал мобиль­ник к уху пле­чом и при­хле­бы­вал кофе из боль­шой круж­ки. Он слу­шал Али­ну и вдруг поду­мал: «А поче­му бы дей­стви­тель­но не взять и не сде­лать что-нибудь доб­рое в эту ночь? Поче­му бы не  поста­вить девуш­ке то, что она про­сит?» Он таин­ствен­но заулы­бал­ся оди­но­ким пер­фо­ри­ро­ван­ным сте­нам, без­душ­ной аппа­ра­ту­ре. Заулы­бал­ся и ска­зал:

– Лад­но, жди­те. Через две пес­ни…

И обо­рвал связь.

Сно­ва в ком­на­те повис­ла тиши­на. Сожи­тель­ни­ца Али­ны пере­вер­ну­лась в кро­ва­ти и слад­ко засто­на­ла. Сно­ва за окном эти пустые каче­ли, этот пустой двор, эта пустая жизнь. Али­на подо­шла к при­ем­ни­ку, немно­го при­ба­ви­ла гром­кость, села и без­звуч­но заре­ве­ла. В радио­эфи­ре было нечто совер­шен­но парал­лель­ное Алине.

Она пошла и вклю­чи­ла чай­ник. Она ста­ла думать о бес­смыс­лен­но­сти жиз­ни: «Ну зачем? Зачем все это? Глу­по ведь. Абсурд­но. Ходить по этой пла­не­те, дышать и видеть такое… Неспра­вед­ли­вость, тьму, пусто­ту, глу­пость, с кото­рой даже боги бороть­ся бес­силь­ны. И нет геро­ев. И я сама не герой. Я очень уста­ла. А ско­ро сес­сия. Я буду полу­чать сомни­тель­ные зна­ния. Я пото­ну в учеб­ни­ках… Зачем? Смыс­ла все мень­ше. С каж­дым днем мень­ше. С каж­дым днем – мень­ше».

Чай­ник заки­пел. Обе­щан­ной пес­ни все не было. Али­на нали­ла себе кофе и сно­ва подо­шла к окну. Что-то тяну­ло ее к нему в эту тре­вож­ную ночь. Девуш­ка уже разу­ве­ри­лась, уже реши­ла, что пове­са диджей ее обма­нул, прозвучало-то уже по-любому боль­ше, чем две пес­ни.

Но… раз­да­лись из дина­ми­ка зна­ко­мые аккор­ды. Это лег­кое мело­дич­ное вступ­ле­ние – зву­ки пиа­ни­но и пение Пола Мак­карт­ни… Али­на так обра­до­ва­лась, буд­то на нее с неба сва­ли­лась куча денег, буд­то все ее про­бле­мы в один миг реши­лись, хоть реаль­но это было не так. Но какая раз­ни­ца! Али­на, стоя у окна с круж­кой, тихо под­пе­ва­ла Полу Мак­карт­ни, и на душе у нее ста­но­ви­лось луч­ше. Внут­рен­няя пого­да про­яс­ни­лась, тучи ухо­ди­ли за гори­зонт.

When I find myself in times of trouble
Mother Mary comes to me
Speaking words of wisdom: let it be. 

Али­на сла­бо зна­ла англий­ский, она изу­ча­ла фран­цуз­ский, она почти не пони­ма­ла тек­ста, но это было неваж­но. Она чув­ство­ва­ла свет­лое, уте­ши­тель­ное настро­е­ние пес­ни, и еще ей при­ят­но было созна­вать, что кто-то ради нее поста­рал­ся, поста­вил пес­ню, кото­рая уба­ю­ки­ва­ет теперь боль­шой уснув­ший город, и все, кто не спит, слу­ша­ют, не зная, что эта пес­ня для нее, для Али­ны. Она не пони­ма­ла тек­ста, но при­пев пере­ве­сти мог­ла. «Let it be» – пусть это слу­чит­ся. Когда пес­ня закон­чи­лась, Али­на поду­ма­ла: «Что – это?» Ну да, конеч­но, все хоро­шее, доб­рое, свет­лое, сча­стье и любовь, то, чего так не хва­та­ет в обы­ден­но­сти.

Али­на успо­ко­и­лась. Ей уже не было бес­про­свет­но пло­хо, она раз­де­лась, обна­жи­ла свое моло­дое тело и лег­ла под теп­лое оде­я­ло. А через несколь­ко минут виде­ла пре­крас­ные сны о том, как вопло­ща­ют­ся ее меч­ты, как слу­ча­ет­ся ЭТО.

Все было в мире, как все­гда. Толь­ко диджей Ники­та всю остав­шу­ю­ся ночь и все утро стран­но улы­бал­ся и с этой улыб­кой слег­ка сма­хи­вал на пси­ха.

c нуля

Ян вышел из дома в шесть трид­цать утра. Очень рано. Обыч­но даже в уни­вер­си­тет, на первую пару, он выхо­дил гораз­до поз­же. Но сего­дня всю ночь не спа­лось, и он уже не знал, куда деть­ся и что делать, и решил про­сто бежать. Бежать из пле­на чужих стен. Поче­му чужих? В послед­нее вре­мя ему все в этом мире ста­ло казать­ся чужим. И даже он сам был для себя чужим. Он думал, на воз­ду­хе ста­нет лег­че, да и вре­мя прой­дет. Это вялое камен­ное вре­мя.

Боже! Была ужас­ная ночь. Про­сто отвра­ти­тель­ная. Ян все думал, думал, думал. Обо всем. О том, куда он попал. О том, что он из себя постро­ил. О том, что он, какой он есть сей­час, не нужен совер­шен­но нико­му. О том, что надо тупо бежать. Бежать, бежать прочь, куда угод­но, но глав­ное, чтоб от всех и от все­го, к чему-то ново­му, луч­ше­му.

Его, выва­лив­ше­го­ся из подъ­ез­да, при­нял в свои объ­я­тия май. Зеле­ные ули­цы, све­жесть рас­све­та, чири­ка­нье птиц, муд­рые двор­ни­ки и пер­вые авто­бу­сы. Май, спо­кой­ный и тихий, свет­лый и с чистым, неве­ро­ят­ной глу­би­ны небом. Попа­дая в такой май, нуж­но садить­ся япон­цем на лавоч­ку и созер­цать.

Но Яну сего­дня было совсем не до того. Да-да, он не шел, он имен­но бежал. Раз-два, раз-два, очень быст­ро. И при этом курил, сажая свое бед­ное серд­це.

Серд­це садит­ся, как бата­рея мобиль­но­го.

Впро­чем, пару часов назад Ян при­шел к выво­ду, что в гру­ди у него сту­чит не серд­це, но боль­ной, вос­па­лен­ный камень. И, ско­рее все­го, чер­но­го цве­та. Имен­но так.

Ста­рый раз­дол­бан­ный трол­лей­бус подъ­е­хал к оста­нов­ке. Оста­нов­ка была пуста, лишь валя­лись вез­де пив­ные бутыл­ки. Тоже пустые.

Ян успел залезть в него. Сел. Он был воз­буж­ден, он выпил тон­ну кофе и выку­рил почти две пач­ки сига­рет за каких-то шесть часов. Он был воз­буж­ден, у него чуть-чуть подра­ги­ва­ли руки. Он сунул­ся в кар­ман, достал таб­лет­ки. Жел­тень­кие, как… как что? Про­сто жел­тень­кие. Из деся­ти таб­ле­ток в упа­ков­ке оста­лось шесть. Это вале­рьян­ка.

Ян вки­нул в рот сра­зу две. И нерв­но засме­ял­ся. Кон­дук­тор­ша, раз­го­ва­ри­вав­шая с води­те­лем в дру­гом кон­це сало­на, повер­ну­ла голо­ву в его сто­ро­ну.

Он опять в кар­ман – за мело­чью. Нашел руб­лей восемь. Нор­маль­но. Это­го хва­тит на про­езд.

Непло­хо было бы для здо­ро­вья орга­низ­ма вздрем­нуть, но спать Яну по-прежнему реши­тель­но не моглось.

Он стра­дал бес­сон­ни­цей при­мер­но месяц. Гово­рят, бес­сон­ни­ца – вер­ный при­знак ско­рых корен­ных изме­не­ний. Или тупо – болезнь.

Ян сно­ва раз­мыш­лял. Все на те же темы, что и ночью.

«К чему при­шел я? К чему? К рас­строй­ству всех чувств и неуме­нью общать­ся с людь­ми. Я – пытав­ший­ся идти напе­ре­кор, на про­во­ка­цию, пытав­ший­ся про­жечь жизнь, не остав­ляя сле­дов, пытав­ший­ся пере­про­бо­вать все удо­воль­ствия и познать все инте­рес­ное. Я – ста­вив­ший посто­ян­но экс­пе­ри­мен­ты на себе, но при этом не любив­ший про­бле­мы… К чему я при­шел? К кра­ху. Пото­му что слиш­ком мно­го хотел (и так мало умел), слиш­ком был эстет, иде­а­лист и нон­кон­фор­мист. И это было ошиб­кой. Я не поэт, я дол­жен стать силь­ным. Хва­тит! Я пытал­ся сде­лать из себя то, чем я не явля­юсь. Я пытал­ся быть сла­бым в мире, кото­рый это­го не про­ща­ет. И вот он крах. Я ниче­го не люб­лю, я нена­ви­жу ВСЕ!»

– Что у вас за про­езд?

Ян отдал день­ги. При этом он сам себе шеп­тал: «Не надо думать! Не надо думать! Не думай! Не обра­щай вни­ма­ния ни на что вокруг!»

Он счи­тал это одной из глав­ных сво­их про­блем. Он счи­тал, что вся его нерв­ность и агрес­сив­ная депрес­сия от того, что все, что видел, слы­шал, чув­ство­вал, он тща­тель­но потом ана­ли­зи­ро­вал с едким нале­том циниз­ма. Что он без кон­ца рефлек­си­ро­вал. А нуж­но мень­ше рефлек­си­ро­вать и вооб­ще думать. А нуж­но про­сто жить, жить с чув­ством соб­ствен­но­го досто­ин­ства. Жить гар­мо­нич­но, без пере­ко­сов в шизо­фре­нию или во что-либо дру­гое.

В этом трол­лей­бу­се это ему ста­ло все ясно, как Божий день. И заро­ди­лась где-то внут­ри неве­ро­ят­ная реши­мость пере­бо­роть свое дурац­кое про­шлое и стать новым. Начать с нуля.

Вот и нуж­ная оста­нов­ка. Ян вышел.

То есть как – «нуж­ная»?.. Это была оста­нов­ка воз­ле его уни­вер­си­те­та. Сего­дня, кажет­ся, пер­вая пара, и Ян собрал­ся пой­ти на нее и на дру­гие пары тоже, а потом…

А потом – в парик­ма­хер­скую, постричь­ся корот­ко. Очень корот­ко. Как насто­я­щий гоп­ник. Конеч­но, это будет некра­си­во (у него будут тор­чать уши) и не богем­но, но, опять же, сего­дня не до того. А потом – вый­ти на боль­шую доро­гу, на трас­су и идти, идти, идти на гори­зонт. И ни разу не огля­нуть­ся назад.

Сей­час у него были длин­ные рыжие воло­сы. Он их так дол­го отра­щи­вал. Назло всем, кому это не нра­вит­ся. Да, имен­но такая была моти­ва­ция. Одно вре­мя он даже носил белые наклад­ные ног­ти и пере­вер­ну­тый крест на шее и очень похо­дил на тем­но­го кол­ду­на. Опять же он носил это все – назло, из чув­ства про­те­ста, ему было пле­вать, ска­жем, на тех же сата­ни­стов, тоже часто щего­ля­ю­щих с пере­вер­ну­ты­ми кре­ста­ми, пле­вать на их уче­ние, он ниско­леч­ко не раз­де­лял его, но почему-то очень мно­гие вещи в жиз­ни делал НАЗЛО.

И сего­дня насту­пи­ла смерть этой его фило­со­фии. Она пере­ста­ла удо­вле­тво­рять Яна, он поте­рял­ся и запа­ни­ко­вал. Буд­то очу­тив­шись один в длинном-длинном кори­до­ре, кото­рый нику­да не ведет, лишь из кон­ца в конец.

Это пол­ное пора­же­ние. Ян так и пред­ста­вил себе, как он сидит в тем­но­те, в этом самом кори­до­ре, у холод­ной сте­ны, закрыв голо­ву и в левой руке дер­жа белый флаг.

«Без­ого­во­роч­но сда­юсь. Это пол­ное пора­же­ние, и это надо при­знать».

Раз­ве жизнь – это посте­пен­ная эво­лю­ция? Мне кажет­ся, если чело­век и изме­ня­ет­ся по жиз­ни (в худ­шую или луч­шую сто­ро­ну), то это про­ис­хо­дит рез­ки­ми скач­ка­ми. Типа: тебя уда­ри­ло кам­нем по голо­ве, и вот ты уже новый. И каж­дый раз начи­на­ешь с нуля.

Ян посмот­рел на деше­вые часы на руке. Семь восем­на­дцать. Рано­ва­то.

Ян наскреб еще мело­чи. Купил одну сига­ре­ту у какой-то бабу­ли, кото­рая все­гда тор­го­ва­ла поштуч­но, но лишь по утрам, чтоб ее не запа­ли­ла мили­ция. Заку­рил. Пошел через парк с Лени­ным посе­ре­дине. Навстре­чу тоже шли какие-то люди. Ян шеп­тал: «Не думай! Не думай! Не думай!» И все пытал­ся создать в голо­ве абсо­лют­ную белиз­ну.

«Не думай! Не вспо­ми­най о про­шлом!»

Вот – уни­вер­си­тет. Ян под­ни­ма­ет­ся по сту­пень­кам. Он делал это тыся­чу раз, ему уже осто­чер­те­ло это делать. Семь сту­пе­нек, что­бы ты стал ква­ли­фи­ци­ро­ван­ным и полез­ным обще­ству. Можешь даже не быть умным. Можешь даже не быть нрав­ствен­ным.

Про­хо­дит через вах­ту.

– Моло­дой чело­век, вы куда?

– На заня­тия. Мне к пер­вой паре.

– Там еще нико­го нет. Толь­ко домо­вой. Зай­де­те поз­же.

Ну лад­но. Опять – на ули­цу. Про­шел пару кру­гов вокруг альма-матер. Мораль­но вос­пи­ты­вая себя, мораль­но гото­вя себя к новой жиз­ни.

Вспо­ми­нал вся­кие лозун­ги. «Не врать и не боять­ся!», «Не верь, не бой­ся, не про­си». Над эти­ми фра­зоч­ка­ми все сме­ют­ся, но, кажет­ся, так и надо жить, что­бы не сда­вать­ся и быть чест­ным. Что­бы тупо выжить.

Очень труд­но бро­сить свой преж­ний образ жиз­ни. Очень труд­но бро­сить курить. Как иро­нич­но добав­лял насчет послед­не­го Марк Твен: «Я делал это тыся­чу раз».

И Ян, Ян тоже мно­го раз хотел постро­ить все по-новому, хотел бро­сить себя преж­не­го, хотел вырвать­ся мухой из пау­ти­ны. Но нико­гда не полу­ча­лось. Пау­ти­на креп­ка.

Одна­ко сего­дня было совсем дру­гое состо­я­ние. Одна­ко сего­дня в нем просну­лась неве­ро­ят­ная реши­мость. Даже неяс­но, отку­да она взя­лась. Ведь весь ход жиз­ни Яна до это­го момен­та рас­по­ла­гал к дру­го­му.

Опять зашел в уни­вер. Под­нял­ся до нуж­но­го каби­не­та. Пустой закры­тый каби­нет в длин­ном пустом кори­до­ре в ряду таких же пустых каби­не­тов. Да, самое вре­мя выбро­сить белый флаг.

Нико­го нет. Толь­ко гул­кие шаги само­го Яна. Он бро­дит туда-сюда.

Про­хо­дят  какие-то мину­ты. Он слы­шит чужие шаги. Это девоч­ка из его груп­пы. Она ста­ро­ста. Она все­гда при­хо­дит пер­вой. Она гово­рит:

– При­вет.

– При­вет.

– А что так рано?

– Попу­тал­ся со вре­ме­нем.

Это ложь, но объ­яс­нять ей, что он хочет куда-то бежать, – глу­по.

Эта девоч­ка была стран­ной. Она писа­ла хоро­шие сти­хи, рабо­та­ла фото­гра­фом, а в Интер­не­те пози­ци­о­ни­ро­ва­ла себя как выс­шее суще­ство, чья при­ро­да пред­по­ла­га­ет отсут­ствие мораль­ных прин­ци­пов.

Очень смеш­но.

Ян дума­ет: «Вот сей­час бы при­ло­жить ее голо­вой об стен­ку – это выс­шее суще­ство, и как бы она ста­ла виз­жать, как взмо­ли­лась бы! И в этом не было бы ниче­го выс­ше­го, одна толь­ко низость. С обе­их сто­рон, конеч­но».

Отку­да во всех столь­ко амби­ций и пон­тов? При­чем чем луч­ше чело­век живет, тем боль­ше в нем амби­ций и пон­тов. Ян это­го не пони­мал, Ян это нена­ви­дел.

Люди пере­ста­ли объ­ек­тив­но видеть мир, захлеб­нув­шись сво­и­ми амби­ци­я­ми и пон­та­ми. Слиш­ком мно­го напри­ду­мы­ва­ли. А все про­ще. Есть хоро­ший чело­век, есть пло­хой. Есть мерт­вые, есть живые. Либо борешь­ся и защи­ща­ешь­ся, либо тебя уби­ва­ют. Вой­на, как не что иное, обна­жа­ет эту про­сто­ту.

Девуш­ка откры­ла каби­нет. Она – это часть и сим­вол все­го, от чего надо бежать. От мяг­ко­го мира, киша­ще­го пре­да­тель­ством и отсут­стви­ем прин­ци­пов.

Он вошел вслед за ней. Поло­жил голо­ву на пар­ту. Закрыл гла­за. Вре­мя тяну­лось невы­но­си­мо мед­лен­но. Серд­це сту­ча­ло невы­но­си­мо быст­ро.

В ауди­то­рию захо­ди­ли какие-то люди, сме­я­лись, раз­го­ва­ри­ва­ли.

Все пустое.

– Ян, а поче­му так – уже вро­де лето, а ты все ходишь в бер­цах?

– Что­бы… быть… гото­вым к бою, – с длин­ны­ми пау­за­ми отве­тил Ян. Даже не открыв гла­за.

Он устал. Он устал от слож­но­сти. Он хотел бежать, чтоб было про­ще. Чтоб было нуж­но про­сто выжи­вать. Хоте­лось быть само­до­ста­точ­ным. Отка­зать­ся от Интер­не­та, сво­е­го угла, дру­зей и зна­ко­мых, все жду­щих сча­стья в буду­щем и пото­му сидя­щих на месте. Отка­зать­ся от алко­го­ля и даже книг.

Жить сред­не­ве­ко­вым то ли рыца­рем, то ли ваган­том.

И судь­ба помо­жет. И небес­ные силы огра­дят от бед.

В парик­ма­хер­ской не было кли­ен­тов. Кра­си­вые жен­щи­ны, коро­ле­вы нож­ниц, ску­ча­ли. Смот­ре­ли в окно. Пили чай. И вот к ним в салон вошел длин­но­во­ло­сый парень, бод­ро ска­зав­ший:

– Постри­ги­те меня налы­со. Под ноль.

Одна жен­щи­на поперх­ну­лась.

– А вы уве­ре­ны? – спро­си­ла дру­гая.

– Да, – отве­тил парень.

Ян сел в крес­ло. К нему подо­шла парик­ма­хер­ша. Нача­ла кол­до­вать над ним.

Он смот­рел на свое меня­ю­ще­е­ся отра­же­ние в зер­ка­ле и чуть не пла­кал. Было тяже­ло. Буд­то он сто­ял на пер­роне у поез­да, кото­рый через пару минут навсе­гда уве­зет его из горо­да, где было пере­жи­то мно­гое. Ноч­ной вок­зал. Чужие люди. Про­вод­ни­ца про­ве­ря­ет биле­ты. Все кон­че­но.

Но нель­зя пани­ко­вать.

– А поче­му это вы реши­ли состричь все? – спро­си­ла парик­ма­хер­ша.

– Запу­тал­ся в соб­ствен­ных воло­сах, – про­зву­чал тихий ответ.

В зер­ка­ле без­звуч­но шевель­ну­лись губы Яна. В зер­ка­ле на него смот­рел вол­чьи­ми гла­за­ми какой-то парень. Поте­рян­ный, но решив­ший­ся на что-то важ­ное.

Зазер­ка­лье опре­де­лен­но суще­ству­ет. В послед­ний момент все­гда мож­но «соско­чить» и рыб­кой впрыг­нуть в зазер­ка­лье. В самый послед­ний момент…

На полу валя­лась куча остри­жен­ных волос. Уже гряз­ных, уже бес­хоз­ных, как палая листва. Уже про­сто мусор. Щемя­щее зре­ли­ще.

Ян впер­вые уви­дел свой соб­ствен­ный череп.

– Ну вот и все. С вас сто руб­лей, – ска­за­ла та, что его стриг­ла.

Ян отдал день­ги. И на про­ща­ние загля­нул в зер­ка­ло. Теперь он выгля­дел пусть и не так эсте­тич­но, но гораз­до более бру­таль­но, чем рань­ше. Теперь он выгля­дел муж­чи­ной, а не чело­ве­ком в сти­ле уни­секс, как рань­ше.

Ян отка­зы­вал­ся от эпо­хи в сти­ле уни­секс. Он понял, что это непра­виль­но.

Чер­ные джин­сы, чер­ные бер­цы, чер­ная май­ка и лысая голо­ва. Теперь он был похож на скин­х­э­да, но ему было опять же пле­вать и на скин­х­э­дов, и на все это. Про­сто так удоб­ней.

Он вышел из парик­ма­хер­ской, дви­нул­ся по буль­ва­ру. Он думал:

«Без волос – лег­че. Не заве­дут­ся вши. Не надо тра­тить­ся на шам­пунь. Поэто­му в арми­ях и тюрь­мах – стри­гут людей. Бри­то­му наго­ло лег­че сохра­нить себя в экс­тре­маль­ных усло­ви­ях. Сохра­нить то, что оста­лось».

Ему надо было сде­лать еще одно дело. Пере­дать неко­то­рые свои вещи (кото­рые он не мог взять собой) надеж­но­му чело­ве­ку. Потом их, воз­мож­но, забе­рут роди­те­ли.

Он поехал на съем­ную свою квар­ти­ру (где жил еще с дву­мя пар­ня­ми, но им не дове­рял), взял свои доку­мен­ты, ноут­бук, теле­фон и… люби­мую кни­гу. Он не хотел ее пона­ча­лу брать. Но когда он уже почти ушел, его взгляд вдруг упал на эту кни­гу. Она так груст­но лежа­ла на тум­боч­ке воз­ле кро­ва­ти.

Эта кни­га – «Над про­па­стью во ржи» Дж. Д. Сэлин­дже­ра. Хоро­шая, с иллю­стра­ци­я­ми, в твер­дом пере­пле­те.

Он захва­тил ее с собой. Поехал к Ане. К Ане, кото­рую все зва­ли Энн.

Энн – это подруж­ка Яна. Нет, они не спа­ли вме­сте, про­сто хоро­шо обща­лись. Ян думал, что если бы он был жен­щи­ной, то он бы как две кап­ли воды был похож на Энн.

В обще­ствен­ном транс­пор­те по доро­ге к ней его одо­ле­ли сомне­ния. «Может, взять ее с собой?»

Так Хол­ден Кол­филд хотел взять с собой свою четы­рех­лет­нюю сест­рен­ку Фиби.

Но когда Ян уже почти дое­хал, он решил, что ее не надо звать с собой. И что вооб­ще луч­ше ниче­го не гово­рить ей.

Встал у ее подъ­ез­да. Позво­нил ей на мобиль­ный. Спро­сил:

– Ты дома?

– Да.

«Сла­ва Богу».

– Тогда открой мне дверь подъ­ез­да. Я тут вни­зу стою. Курю.

– Хоро­шо. Что-то слу­чи­лось?

– Нет. Все нор­маль­но.

Она все­гда чув­ство­ва­ла, что что-то слу­чи­лось. Она все­гда спра­ши­ва­ла об этом. Вол­но­ва­лась. «Дура!».

Вот вышла Энн. В синем хала­те и в тапоч­ках. Энн очень сим­па­тич­на.

– Пой­дем, – гово­рит она. – Отку­да у тебя столь­ко бау­лов? Уез­жа­ешь домой?

– Типа того.

– А зачем постриг­ся?

– Дол­го объ­яс­нять. Даже не спра­ши­вай.

Они под­ня­лись в ее квар­ти­ру. Ян разул­ся. Энн поста­ви­ла чай­ник.

– Как дела? – спро­сил он.

– Нор­маль­но. А ты куда про­пал? Не зво­нишь, не при­ез­жа­ешь…

– Ухо­дил в себя.

– Ты что-то какой-то груст­ный. Может, пива?

– Нет. Не сто­ит. Луч­ше – чай. Я хочу тебя попро­сить…

– О чем? Я соглас­на.

– Нуж­но схо­ро­нить у тебя мои вещи. Ноут­бук и теле­фон. Можешь ими пополь­зо­вать­ся.

– А ты сам куда?

– Надо съез­дить к дру­гу. В дру­гой город. Он дав­но уже звал…

– Лад­но. Будешь пить?

– Навер­ное.

– Может, мне с тобой поехать?

– Не надо, Энн. Все будет хоро­шо. Тебе надо учить­ся.

Раз­го­вор был ложью, сме­шан­ной со спли­ном.

Они так побол­та­ли еще немно­го, потом Ян стал соби­рать­ся. Завя­зы­вал шнур­ки на бер­цах, она сто­я­ла над ним. Он гля­нул сни­зу вверх.

«Очень сим­па­тич­ная».

Под­нял­ся в пол­ный рост, посмот­рел ей в лицо соба­чьи­ми гла­за­ми, и вдруг… поце­ло­вал. Со всей стра­стью, с какой толь­ко умел. И тут же выскольз­нул прочь.

Он опять шел один, с лег­ким рюк­за­ком за спи­ной, но с тяже­лым непри­ят­ным осад­ком в душе. «Может, сто­и­ло взять ее с собой? Она же – кле­вая. Она бы не под­ве­ла. Но с дру­гой сто­ро­ны, она бы ста­ла моим сла­бым местом. Меня было бы лег­ко шан­та­жи­ро­вать…»

Все! У него был теперь толь­ко рюк­зак, доку­мен­ты и книж­ка Сэлин­дже­ра. И в кар­мане – трид­цать руб­лей. Пора в путь.

Он при­е­хал на какую-то край­нюю оста­нов­ку, купил воды, вышел на меж­ду­го­род­нюю трас­су и пошел по обо­чине. В голо­ве сту­ча­ли бод­рые бое­вые пес­ни.

Шаг за шагом он шел на встре­чу новым труд­но­стям, но чув­ство­вал осво­бож­де­ние. После часа пеше­го пути решил занять­ся авто­сто­пом. Выста­вил в сто­ро­ну пра­вую руку с под­ня­тым  боль­шим паль­цем. Он видел к каком-то кли­пе, что авто­стоп­щи­ки дела­ют ТАК.

Оста­но­ви­лись некие синие «Жигу­ли» с дедуш­кой за рулем.

– Под­ве­зе­те до N-ска?

– А мне как раз туда. Садись.

Ян залез в маши­ну. Его сле­ды на обо­чине (а она была посы­па­на пес­ком) рез­ко обо­рва­лись…

Синие «Жигу­ли» поеха­ли к гори­зон­ту, куда-то в сто­ро­ну вос­хо­да солн­ца.


Сер­гей Вик­то­ро­вич Василь­чен­ко родил­ся в 1988 году в Орске. Там же в 2005 году окон­чил с сереб­ря­ной меда­лью шко­лу № 35. Сей­час учит­ся на чет­вер­том кур­се Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та по спе­ци­аль­но­сти «жур­на­ли­сти­ка». Сти­хи и про­зу пуб­ли­ко­вал в газе­те «Вечер­ний Орен­бург», аль­ма­на­хе «Баш­ня», в мос­ков­ской анто­ло­гии «Дыха­ние зем­ли», а так­же на сай­те ураль­ских сло­вес­ни­ков www.luminotavr.ru. Осе­нью 2008 года участ­во­вал в Фести­ва­ле моло­дой лите­ра­ту­ры (Тобольск) и меж­ре­ги­о­наль­ном семинаре-совещании «Мы вырос­ли в Рос­сии!» (Орен­бург), где ему был вру­чен сер­ти­фи­кат на изда­ние пер­вой в жиз­ни авто­ра кни­ги.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *