Пираты невидимого моря

 ЛИДИЯ ДРОФА 

orange_book_epub_png

жемчужина из моря жизни

Чело­ве­ку, пло­хо пони­ма­ю­ще­му, что такое кла­ви­а­ту­ра ком­пью­те­ра, и так и не решив­ше­му­ся вой­ти в Интер­нет, для кото­ро­го управ­ле­ние мобиль­ным теле­фо­ном – сущая пыт­ка, кото­рый даже в «Газель» может заста­вить себя сесть толь­ко при форс-мажорных обсто­я­тель­ствах, все пере­жи­ва­ния совре­мен­ной взрос­ле­ю­щей моло­де­жи оста­ва­лись одной боль­шой тай­ной.
Пока я не про­чи­тал рас­ска­зы хоро­шей девоч­ки Лиды.
Несмот­ря на чудо­вищ­ную раз­ни­цу в воз­расте, я все-таки хотя бы что-то в этих пере­жи­ва­ни­ях понял. Или, по край­ней мере, попы­тал­ся понять.
По край­ней мере, рако­ви­на рас­кры­лась, и я уви­дел малень­кое жем­чуж­ное зер­ныш­ко. Такое же, как было у меня в юно­сти. Такое же, как и у всех всту­па­ю­щих в этот жесто­кий, усе­ян­ный ловуш­ка­ми и кап­ка­на­ми мир.
Но в кото­ром, кро­ме все­го пло­хо­го и ковар­но­го, суще­ству­ют любовь, род­ство душ, пада­ю­щий осен­ний лист и лопа­ю­ща­я­ся весен­няя поч­ка.
И мне почему-то ста­ло спо­кой­но за этот не раз меня нака­зы­вав­ший мир: в нем еще оста­лись маль­чи­ки и девоч­ки, кото­рым уют­но ехать в ста­рень­ком дре­без­жа­щем трол­лей­бу­се…
…И эта «уны­лая бро­дя­чая двор­ня­га цве­та заму­со­рен­ной ряжен­ки», кото­рая два раза чуть не попа­ла под маши­ну.
Я рад за Вас, Лида!
Писать Вы уже уме­е­те. Осталь­но­му жизнь научит. Это – не про­бле­ма. Уж поверь­те на сло­во чело­ве­ку, доста­точ­но исхо­див­ше­му море жиз­ни.

Вяче­слав Рыб­кин,
член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей.

Мэри Рид и Анна Бонни, пираты невидимого моря

Кумиру моего детства

РИД все­гда была хит­рым рыжим сорван­цом, полусиротой-полуразбойником. Мать вос­пи­ты­ва­ла ее одна и, гово­рят, частень­ко коло­ти­ла и запи­ра­ла дома. В четыр­на­дцать лет Рид убе­жа­ла в море. Пере­одев­шись маль­чи­ком, она посту­пи­ла юнгой на пират­ский корабль. Рас­ска­зы­ва­ют, что когда-то Рид даже была заму­жем, но это про­дол­жа­лось недол­го, ведь кро­ме моря ей вряд ли что-то было нуж­но. Одна­жды Рид позна­ко­ми­лась с Бон­ни, тоже пират­кой, женой Дже­ка Рэк­ка­ма. Рид, Анна и Джек (или, как его еще назы­ва­ли, Сит­це­вый Джек) втро­ем гра­би­ли мир­ные кораб­ли, ходив­шие по Кариб­ско­му морю…

– А ты запла­чешь, когда мой само­лет взле­тит и меня не будет вид­но? Все-таки это надол­го. Я точ­но буду рыдать всю доро­гу, – Бон­ни посмот­ре­ла на Рид, сидя­щую на гряз­ном под­окон­ни­ке. Высо­кая девуш­ка с непо­мер­но длин­ны­ми нога­ми в мас­сив­ных ботин­ках. В серой непро­мо­ка­е­мой курт­ке, с непро­мо­ка­е­мым лицом. Рид сде­ла­ла скуч­ную мину:

– Нет, я не буду пла­кать. Но я буду звер­ски ску­чать…

Рид обня­ла Бон­ни, им ста­ло понят­но, что они обе раз­ры­да­ют­ся уже сей­час. Этот про­кля­тый мос­ков­ский кол­ледж вырос из-под зем­ли два дня назад. Он заби­рал у Рид послед­ний кусо­чек дет­ства. И терять его – самое груст­ное заня­тие, какое толь­ко мож­но при­ду­мать в пят­на­дцать. Хоте­лось пла­кать. Рид страш­но разо­зли­лась: она не поз­во­ля­ла себе тако­го нико­гда, тем более стыд­но было не сдер­жать­ся перед Бон­ни.

– Я буду ску­чать по тво­им вкус­ным тор­там и по тво­ей беше­ной рыжей кош­ке…

– Нет, к кош­ке ты можешь при­хо­дить, – Бон­ни пони­ма­ла: эта гор­дая и хит­рая дев­чон­ка про­сто при­ки­ды­ва­ет­ся, буд­то ей все рав­но, но на вся­кий слу­чай загля­ну­ла в гла­за Рид. Глу­бо­кие янтар­ные гла­за, в кото­рых мож­но было все лег­ко про­чи­тать. И Бон­ни ста­ло немно­го жаль ее, такую сме­лую и гор­дую Рид. Девуш­ку, кото­рая нико­гда не пла­чет и не при­зна­ет жало­сти ни к себе, ни к побеж­ден­ным.

– Все рав­но я очень люб­лю тебя, хоть ты и вред­ная. Зна­ешь, я часто сижу в «Щеп­ке», тебя жду – ну, ты же все вре­мя опаз­ды­ва­ешь – и думаю о том, поче­му мы до сих пор дру­жим. Уже один­на­дцать лет я пыта­юсь это понять.

– Ну и как, что–нибудь новень­кое на ум при­хо­дит? Или ты все еще уве­ре­на, что мы…

– …посла­ны друг дру­гу в нака­за­ние за все те гре­хи, что совер­ша­ли…

– …в про­шлой жиз­ни, когда были дерз­ки­ми пират­ка­ми Кариб­ско­го моря: Мэри Рид…

– …и Анной Бон­ни… – Анка насмеш­ли­во покло­ни­лась неви­ди­мым зри­те­лям и посла­ла в неви­ди­мую тол­пу воз­душ­ный поце­луй.

– А в «Щеп­ке» про­сто отстой­ный зеле­ный чай. Вода пло­хая. Хотя какая раз­ни­ца, через несколь­ко недель тебя здесь все рав­но не будет… – Рид вздох­ну­ла и заве­ла ста­рую пес­ню. Не наде­ясь ни на что, про­сто так:

– Слу­шай, ну зачем тебе Москва? Она злая стер­ва. Там раз­би­ва­ют­ся серд­ца, там меч­ты не сбы­ва­ют­ся. Москва рав­но­душ­на к тво­им моз­гам, к тво­ей кра­со­те – пой­ми ты это! Для нее ты все­го лишь лими­та, кото­рую она не соби­ра­ет­ся жалеть и кор­мить. Ты поте­ря­ешь­ся… Я боюсь, что ты вер­нешь­ся отту­да ни с чем. Пой­ми ты, это толь­ко в песне Москва доб­рая. Это лири­ка совет­ско­го пери­о­да, – Рид гово­ри­ла сна­ча­ла с раз­дра­же­ни­ем, а потом пере­шла на нерв­ный и тре­бо­ва­тель­ный тон.

Анка отвер­ну­лась:

– Рид! Пре­кра­ти! Ты гово­ришь, как моя мама! Но она ведь там не была, она про­си­де­ла всю жизнь вот в этом горо­диш­ке и ниче­го не виде­ла! Она боит­ся того же само­го, что и ты. А я еду в сто­ли­цу не гулять и не детей делать. Вы же все это­го бои­тесь! Все… даже Джек, – Анка уже почти рас­пла­ка­лась, и толь­ко злость на Рид меша­ла ей раз­ры­дать­ся. – Вы все про­тив. Толь­ко отец, как все­гда, на моей сто­роне…

Кра­еш­ком пле­ча Анка почув­ство­ва­ла, как вздрог­ну­ла Рид. Это была боль­ная, запрет­ная тема, и Анка пре­крас­но зна­ла это, хотя Рид нико­гда об этом не гово­ри­ла. Рид вооб­ще ред­ко гово­ри­ла – чаще кри­ча­ла, когда ее что-то не устра­и­ва­ло, или мол­ча кива­ла, когда была соглас­на. И это застав­ля­ло под­чи­нять­ся.

Бон­ни понес­ло, она сры­ва­лась на крик, не пони­мая, куда делось вос­пи­та­ние, где выдерж­ка, кото­рой она все­гда хва­ста­лась перед Рид. Ей сей­час боль­ше все­го хоте­лось оби­деть, уни­что­жить сло­вом, убе­дить всех в том, что она чего-то сто­ит, что Москва ляжет к ее ногам, что она, Бон­ни, еще помо­жет про­бить­ся и бес­по­кой­ной маме, и упря­мой Рид, и Дже­ку, кото­рый про­сто рев­ну­ет ее. Мыс­ли носи­лись в голо­ве, не остав­ляя сле­дов, не давая себя пой­мать. Анка хоте­ла все объ­яс­нить. Но меша­ло чув­ство соб­ствен­но­го досто­ин­ства. Изви­нять­ся, пояс­нять про­из­не­сен­ные сло­ва ста­ло про­тив­но. Ее все­гда тихий голос зве­нел теперь на всю пяти­этаж­ку – ста­рую, раз­ва­лив­шу­ю­ся пяти­этаж­ку, где они обыч­но соби­ра­лись. Там был их порт, там же была их шху­на.

– Я не вино­ва­та, что у тебя в голо­ве застря­ла несчаст­ная био­гра­фия тво­ей мате­ри! Это моя жизнь, и меня не вол­ну­ют пес­ни о Москве! Мне пле­вать на лири­ку, я хочу все­го сама добить­ся! Отец, кото­рый меня все­гда под­дер­жи­ва­ет, мне помо­жет. Он гор­дит­ся мной, и я не хочу его под­ве­сти. Тебе не понять, конеч­но, но я для него мно­го зна­чу! Он с дет­ства твер­дит: «Вот вырас­тешь, будешь учить­ся в Москве, ста­нешь бога­той…». Я не могу его обма­нуть. А ты можешь оста­вать­ся здесь и про­дол­жать «гру­зить­ся»! Я ничем не могу помочь тебе, я не вино­ва­та, я вооб­ще не знаю, поче­му ты меня не пони­ма­ешь, ты нико­гда меня не выслу­ши­ва­ла до кон­ца…

Рид заго­во­ри­ла спо­кой­но и нето­роп­ли­во. Она как буд­то нани­зы­ва­ла кус­ки мяса на шам­пур из бука­на. Она гото­ви­ла отлич­ный бука­ньер­ский шаш­лык из сво­ей оби­ды, из сво­е­го само­лю­бия, из сво­ей веч­ной печа­ли – рас­ти без отца, не пони­мать муж­скую лас­ку с дет­ства, быть дикар­кой и пацан­кой, кото­рую никто и не поду­ма­ет защи­щать. Никто, кро­ме мамы, уста­лой и нер­воз­ной, не учил ее пра­виль­но вести себя с людь­ми, никто не назы­вал ее «малень­кой прин­цес­сой», как Бон­ни.

– Я пони­маю твой дочер­ний долг. Толь­ко ты сду­ешь­ся. Тебе купи­ли место в этом кол­ле­дже, тебе купят весь мир. Тебя даже убе­дят, что ты сама все­го доби­лась. Твой отец готов на все, лишь бы ты осу­ще­стви­ла его соб­ствен­ную меч­ту. Но ты все­гда будешь папень­ки­ной доч­кой, неспо­соб­ной посто­ять за себя. Ты же так и оста­лась цып­лен­ком тон­ко­но­гим! Такие люди, как ты, ниче­го сами не дела­ют. Куда вооб­ще ты лезешь без папоч­ки? Тебе не страш­но?

– Ты, конеч­но, геро­и­ня, а я так, бло­ха в тво­ей сия­тель­ной шеве­лю­ре! Это я при­ду­ма­ла играть в пира­тов, это мне пода­ри­ли кни­гу про них тогда, пом­нишь? Мне про­сто обид­но за себя. Ты не жела­ешь меня пони­мать, а я не соби­ра­юсь оста­вать­ся здесь. Я вооб­ще не хочу тебя видеть! – Анка гово­ри­ла и жале­ла о ска­зан­ных ими обе­и­ми сло­вах, гла­за­ми про­си­ла Рид успо­ко­ить­ся и успо­ко­ить ее саму. Но та уже чет­ки­ми шага­ми вышла в кори­дор, заки­нув сум­ку на пле­чо, и пока Анка это сооб­ра­зи­ла, Рид уже шла по ули­це.

«Как с Дже­ком», – поду­ма­ла Анка и вздох­ну­ла. Но ей было совсем не груст­но, хотя про­бле­мы бес­стыд­но раз­мно­жа­лись с каж­дой мину­той.

За окном была про­тив­ная морось, какая может быть толь­ко в это вре­мя года. «А ско­ро я буду в сто­ли­це! Я обой­ду все мага­зи­ны, у меня появят­ся друзья–москвичи… хотя не толь­ко дру­зья… Джек… мой Сит­це­вый Джек, белый, как сит­це­вое полот­но от зло­сти… он оста­ет­ся на попе­че­нии храб­рой Рид… И чем все кон­чит­ся?» – Анке явно не хва­та­ло логи­ки и силы мыс­ли. Она зна­ла, что если бы Рид была рядом, она бы все раз­ло­жи­ла по полоч­кам, напри­мер: «Ты ско­ро про него совсем забу­дешь, пото­му что ты нико­гда не отно­си­лась к нему серьез­но. Тем более сей­час, когда ты гото­вишь­ся отча­лить, ты совсем не уде­ля­ешь ему вре­мя. Для тебя важ­нее твоя боль­шая карье­ра, чем скром­ный поклон­ник. Я могу тебя понять. Все мы что-то выби­ра­ем в этой жиз­ни, это неиз­беж­но…».

Рид шла по тем­ной ули­це. Шла и зли­лась на себя: «Поче­му мне все­гда так хочет­ся защи­щать кого-нибудь неж­но­го и без­за­щит­но­го? Это меня долж­ны защи­щать. Где вооб­ще мое жен­ское нача­ло?.. А вдруг я лес­би­ян­ка?..» – тут Рид в голос засме­я­лась.

Про­хо­жий мужик шарах­нул­ся в сто­ро­ну и что-то про­бор­мо­тал.

– Дядя! – крик­ну­ла она ему вслед. – У вас папи­рос­ки не будет?.. Нет? А вы зна­е­те, что кариб­ская женщина-пират Мэри Рид отре­за­ла голо­вы муж­чи­нам уже за то, что они все без исклю­че­ния – тва­ри?

Мужик засе­ме­нил быст­рее, и Рид послы­ша­лось, что он тихо молит­ся какому-нибудь все­мо­гу­ще­му богу. Ей ста­ло жал­ко его, и его смеш­ной порт­фель­чик тоже выгля­дел жал­ким, хоть в нем и мог­ла быть зар­пла­та за целый месяц. Он же не вино­ват, что Бон­ни – это такая кариб­ская дура, кото­рая ред­ко дума­ет перед тем, как что-то ска­зать или сде­лать. Рид при­ба­ви­ла шагу. Она шла уже почти рядом:

– Подо­жди­те! Я вас испу­га­ла? Может, вас про­во­дить?

Мужик умо­ля­ю­ще взгля­нул на Рид. Но в ней уже просну­лось бла­го­род­ство. Мало ли что может слу­чить­ся с ним по доро­ге? А Рид – это шесть лет спор­тив­ной шко­лы и еще вдо­ба­вок рост метр семь­де­сят пять. Ну поче­му аль­тру­изм не в моде?..

Рид оста­но­ви­лась.

– Вы, может, дума­е­те, что я – шпа­на? Нет, я спортс­мен­ка. И вооб­ще, я не курю. Я про­сто шла и засме­я­лась… сво­им мыс­лям, а вы так при­коль­но отре­а­ги­ро­ва­ли… Ну, смеш­но то есть…

Они целых пять минут сто­я­ли в каком-то тем­ном пере­ул­ке, и Рид пыта­лась успо­ко­ить сла­бо­нерв­но­го мужич­ка, а он сто­ял как вко­пан­ный. И когда до него дошло, что боять­ся нече­го, кон­во­и­ру­е­мый сде­лал такую мину, что Рид поду­ма­ла: «Щас газо­вым бал­лон­чи­ком в мор­ду прыс­нет». И ото­шла подаль­ше.

– Девуш­ка, что же вы так?..

Где–то совсем рядом послы­шал­ся вой сире­ны. У Рид шевель­ну­лось что-то не совсем при­ят­ное воз­ле серд­ца.

– Мужик, ты чего?..

Рид лома­ну­лась в про­ем меж­ду гара­жей и, уже не ори­ен­ти­ру­ясь в сво­ем род­ном, мно­го раз обой­ден­ном и объ­ез­жен­ном рай­оне, понес­лась к доро­ге. Еще силь­нее облег­чить рабо­ту мен­там было нель­зя.

– Попа­лась дев­ка! Ого, здо­ро­вая… – Про­тив­ный жир­ный мент уже исте­кал слю­ной, гля­дя на под­тя­ну­тую и све­жую Рид.

С раз­ма­ху вре­зав ему по челю­сти и вывер­нув­шись из курт­ки, Рид побе­жа­ла обрат­но. Как под­ло ее сда­ли, а она-то еще помочь хоте­ла! Понят­но, кому он молил­ся! Наби­рал 02 – умни­ца про­сто! На ходу Рид при­ду­ма­ла, как будет выкру­чи­вать­ся.

Оша­ра­шен­ный мужик все еще сто­ял воз­ле дома. Рид быст­ро выхва­ти­ла у него порт­фель и, спо­кой­но заявив: «Так надо», – заки­ну­ла порт­фель в кусты. Она нача­ла отча­ян­но дол­бить нога­ми в дверь бли­жай­ше­го подъ­ез­да. Заспан­ный дедок матом объ­яс­нил, что она – девуш­ка лег­ко­го пове­де­ния, кото­рой не надо будить людей сре­ди ночи, пото­му что с этой… нехо­ро­шей жиз­нью людям при­хо­дит­ся мно­го рабо­тать («Чубайс сво­лочь!»), рано вста­вать и позд­но ложить­ся. На что Рид дур­ным голо­сом заво­пи­ла:

– Пап­ку уби­ва­ют! Какая–то тет­ка все день­ги ута­щи­ла и пап­ку чуть не заре­за­ла…

Потом подъ­е­хал «коро­бок». Но уви­дев толь­ко рас­те­рян­но­го постра­дав­ше­го и его реву­щую в голос дочур­ку, дядень­ки реши­ли не задер­жи­вать­ся, пото­му что в дочур­ке они при­зна­ли ту самую дев­чон­ку, кото­рую две мину­ты назад встре­ти­ли на доро­ге. Мало ли что… Они дол­го еще не мог­ли понять, где такая бла­го­вос­пи­тан­ная доч­ка научи­лась пере­счи­ты­вать зубы мили­ци­о­не­рам.

– Да–а,  заста­ви­ли же вы меня побе­гать, – выдох­ну­ла Рид, когда спек­такль кон­чил­ся и сон­ные жиль­цы отпра­ви­лись досы­пать свое поло­жен­ное вре­мя. Рид выта­щи­ла порт­фель из кустов и про­тя­ну­ла его мужи­ку. – Лад­но, хоть потом дога­да­лись разыг­рать мое­го папа­шу, а то бы с эти­ми коз­ла­ми…

Рид поежи­лась.

– Нет, я бы все рав­но убе­жа­ла, но так как–то весе­лей.

– Ты же вро­де в курт­ке была…

– Да фиг­ня. Они ее там, навер­ное, и бро­си­ли. Сна­ча­ла схо­дим за ней, потом забе­рем мою сум­ку – она меж­ду гара­жа­ми лежит. А потом я вас все–таки про­во­жу… А вас как зовут? Не поду­май­те, я не кле­юсь, про­сто инте­рес­но. Папа…

Рид засме­я­лась, на этот раз вме­сте со сво­им стран­ным попут­чи­ком.

– Алек­сей Пет­ро­вич.

– А я – Рид. Мое­го отца тоже зва­ли Алек­сей. Так что все зако­но­мер­но.

– Учишь­ся?

– В шко­ле. Закан­чи­ваю в сле­ду­ю­щем году.

– Так ты в деся­том, что ли? Я думал, стар­ше…

Рид нахму­ри­лась. Како­го ему сдал­ся ее воз­раст? «Вот, блин, ста­рый козел. А у само­го жена, дети, навер­ное».

– Да, за меня и поса­дить могут, – голос у Рид стал злым и насмеш­ли­вым.

– Ты это про них? – мужик кив­нул куда–то в неопре­де­лен­ную сто­ро­ну, но Рид поня­ла, что речь идет о мен­тах. – Они ведь тебя хоте­ли увез­ти, я пра­виль­но понял? Нет, я бы не поз­во­лил. Ты же ни в чем не вино­ва­та…

«И прав­да тупи­ца, – поду­ма­ла Рид, – сей­час вот дать бы ему по баш­ке и с порт­фель­чи­ком его сва­лить». Рид опять засме­я­лась. Алек­сей Пет­ро­вич, как она ста­ла мыс­лен­но и вслух его назы­вать: вслух – с ува­же­ни­ем, а про себя – с иро­ни­ей и какой-то стран­ной жало­стью, – Алек­сей Пет­ро­вич тоже засме­ял­ся. Так они и шли, сме­я­лись и раз­го­ва­ри­ва­ли о чем-то очень умном: Алек­сей Пет­ро­вич ока­зал­ся не толь­ко обра­зо­ван­ным, но и раз­го­вор­чи­вым. Он при­е­хал из сто­ли­цы к мате­ри, кото­рая забо­ле­ла. А в порт­фе­ле дей­стви­тель­но были день­ги. Рид попро­ща­лась с попут­чи­ком воз­ле его дома…

АНКЕ мама откры­ла дверь, как все­гда, «в бигу­дях» и с книж­кой Коэ­льо. Отца не было – ноч­ное дежур­ство. Бон­ни поужи­на­ла и засе­ла за новую «стра­теж­ку» – чем еще занять­ся в суб­бот­ний вечер, когда отца нет дома? Не с кем пого­во­рить о море и обо всем самом инте­рес­ном. Он любил рас­ска­зы­вать о море. И одна­жды при­нес Бон­ни кни­гу о кораб­лях, рыбах, сокро­ви­щах и пира­тах. И они с отцом весь вечер чита­ли ее.

Тогда ей и Рид было лет по семь. Они жили в сосед­них подъ­ез­дах. Кук­лы надо­е­ли, пого­да была пло­хая – осень. Октябрь, кажет­ся. И на сле­ду­ю­щий день Анка при­нес­ла эту кни­гу Рид. Тогда-то они впер­вые узна­ли о Мэри Рид и Анне Бон­ни. А потом к ним при­лип еще и Джек, болез­нен­ный маль­чик из пяти­этаж­ки напро­тив.

Джек позво­нил как раз в раз­гар сра­же­ния с под­лы­ми тур­ка­ми, кото­рые напа­да­ют вне­зап­но и все­гда берут чис­лом.

– Я уже сплю, – совра­ла Анка. – Мне зав­тра с утра к вра­чу.

– Ты забо­ле­ла? Может, тебе что-нибудь нуж­но? – Джек явно вол­но­вал­ся.

– Нет, обыч­ное обсле­до­ва­ние в зуб­ной кли­ни­ке. Ты же зна­ешь, для меня кра­си­вые зубы – это важ­но.

– Ты у меня очень кра­си­вая. Прав­да…

– Спа­си­бо, – Анка накру­чи­ва­ла прядь волос на палец, и когда пой­ма­ла себя на этом заня­тии, рас­сме­я­лась.

– Что сме­ешь­ся?

– Я… ниче­го. Спать хочу. Ты же не оби­дишь­ся, если я пой­ду спать? Не оби­дишь­ся? Ну и хоро­шо. Пока. Целую.

– Пока. Зав­тра уви­дим­ся?

– Навер­ное, да. При­хо­ди в «Щеп­ку». Ну пока.

– А может, ты…

Но Бон­ни уже поло­жи­ла труб­ку и отби­ва­ла ата­ку турок.

«В самом деле, что там Джек хотел еще ска­зать – это не так и важ­но», – про­плы­ло у нее в голо­ве, когда она уже засы­па­ла. Ей было стыд­но перед Дже­ком за то, что она так наг­ло врет и не слу­ша­ет его пустую бол­тов­ню, как рань­ше. Но во всем был вино­ват он сам. Зачем же быть таким надо­ед­ли­вым? И все–таки он ей нра­вил­ся. «Поче­му вооб­ще все имен­но так, ведь Рид хоте­ла быть на моем месте, а я про­сто ее опе­ре­ди­ла. А ему раз­ве объ­яс­нишь? Мы были дру­зья­ми дет­ства, все было так про­сто: я была пират­кой, и он тоже был пира­том. Мы поко­ря­ли моря, у нас был корабль. А теперь оста­лись толь­ко смеш­ные, непо­нят­ные клич­ки. И боль­ше ниче­го». Он так изме­нил­ся, этот Джек… При­мер­но пол­го­да назад он стал чаще захо­дить, при­но­сил раз­ные дис­ки. Пару раз водил Бон­ни в кино. Прав­да, в пер­вый раз с ними была еще и Рид. Она не хоте­ла идти, но Бон­ни убе­ди­ла ее тем, что фильм про пира­тов, а свои кор­ни забы­вать нель­зя! Вто­рой раз уго­во­рить ее схо­дить с ними не уда­лось. Рид сорва­лась на Бон­ни, наора­ла, как все­гда, не стес­ня­ясь ника­ких выра­же­ний. Тогда Бон­ни нача­ла дога­ды­вать­ся, что про­ис­хо­дит с Рид.

Анке при­сни­лось море. Боль­шое и лас­ко­вое, как дет­ство. Такое теп­лое и доб­рое, что хоте­лось посе­лить­ся в нем навсе­гда. Испан­ские галео­ны плы­ли в дале­кие стра­ны, вез­ли в трю­мах звон­кое золо­то. И Бон­ни гра­би­ла кораб­ли, бес­по­щад­но уби­вая всех муж­чин. За то, что все они – тва­ри.

На бере­гу ее ждал Сит­це­вый Джек, кра­сав­чик и весель­чак. И Бон­ни зна­ла, что из всех муж­чин Зем­ли толь­ко он да ее отец достой­ны того, что­бы жить. И от это­го было лег­ко, и каза­лось, что в мире все пра­виль­но и зако­но­мер­но: есть кого любить и кого нена­ви­деть.

Джек тоже уснул с мыс­ля­ми о ней и о себе. Если бы он учил­ся луч­ше… Если бы он вооб­ще хоть как-то учил­ся, он бы уехал вме­сте с Бон­ни. Они гуля­ли бы по вечер­ней Москве, и все было бы как преж­де. Даже луч­ше. «Она кра­си­вая. Вот вый­дет замуж за моск­ви­ча, а я при­еду и укра­ду ее. Она сна­ча­ла будет жалеть, а потом при­вык­нет. И все будет хоро­шо».

Если бы Рид мог­ла про­чи­тать эти мыс­ли, ее про­би­ло бы на смех неде­ли на две, не мень­ше. Какая дура вер­нет­ся в гряз­ную про­вин­цию из Моск­вы, если у нее там все зала­дит­ся? Нет, есть, конеч­но, такие слу­чаи, но что­бы вот так, ради Дже­ка! По край­ней мере, Анка – нико­гда. А сама Рид вер­ну­лась бы. Но за ней никто туда не поедет. Да ее там и не будет…

ОТЕЦ Бон­ни не был на рабо­те. Мама зна­ла, где он. Как обыч­но, взял отгул. Это нача­лось пол­го­да назад. Спу­стя девят­на­дцать лет со дня сва­дьбы. Толь­ко бы Анеч­ка не узна­ла…

Она сиде­ла перед зер­ка­лом, ста­ре­ю­щая голу­бо­гла­зая блон­дин­ка, про­да­вец из книж­но­го мага­зи­на. Она люби­ла рома­ны Коэ­льо. И дав­но уже забы­ла о себе и семье. Она про­сто гото­ви­ла еду и зани­ма­лась стир­кой, убор­кой. Устра­и­вать сце­ны рев­но­сти? Тре­бо­вать от доче­ри хотя бы види­мо­го ува­же­ния? Пусть это дела­ют дру­гие, а она, Еле­на Алек­сан­дров­на Мат­ве­е­ва, в деви­че­стве Зуба­ре­ва, не такая. В шко­ле она была пер­вой кра­са­ви­цей и умни­цей. Ей не при­хо­ди­лось рыдать в туа­ле­те по пово­ду пло­хих оце­нок или нераз­де­лен­ной люб­ви. И в инсти­ту­те на нее тоже смот­ре­ли, как на звез­ду. Она не устра­и­ва­ла скан­да­лов, даже про­сить ей ниче­го не нуж­но было – все само плы­ло в руки. А потом, после инсти­ту­та – заму­же­ство, муж, влюб­лен­ный в нее, как маль­чиш­ка, сва­дьба «не как у всех» – роди­те­ли поста­ра­лись – и малень­кое живое люби­мое суще­ство под импорт­ным белым пла­тьем. Пер­вое вре­мя ее вол­но­ва­ло все, что про­ис­хо­ди­ло с мужем и Анеч­кой. Одна­жды она купи­ла кни­гу о пира­тах. Она зна­ла, как обра­ду­ют­ся ее подар­ку дома. И прав­да, Анеч­ка весь вечер сиде­ла с папой за книж­кой, пока мама гото­ви­ла для них ужин. И потом всем хва­ли­лась, что «папа ей инте­рес­ную книж­ку при­нес». Ну и лад­но, ну и неваж­но. Она же не будет от это­го мень­ше маму любить. Это было девять лет назад. В октяб­ре. Сей­час Анеч­ка как–то отда­ли­лась. Гово­рит, с отцом инте­рес­нее. И куда она поедет?.. Такая ведь несо­бран­ная, непри­спо­соб­лен­ная…

А его нет дома. Нет Дома. Глав­ное – Анеч­ка не зна­ет. Еле­на Алек­сан­дров­на вздох­ну­ла и ста­ла сти­рать тушь с глаз мяг­ким розо­вым там­пон­чи­ком. Потом она, как рань­ше, зашла в Анеч­ки­ну ком­на­ту, выклю­чи­ла ноч­ник, попра­ви­ла оде­я­ло. Анеч­ка ниче­го не зна­ет. А когда уедет – что делать? Жить совсем без все­го? Читать кни­ги, да? Что делать без Анеч­ки?

Зав­тра вос­кре­се­нье. Зав­тра Джек будет меч­тать о том, «как у них с Бон­ни когда–нибудь, может быть, все будет хоро­шо». Мама Бон­ни оста­нет­ся со сво­и­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми. Бон­ни не узна­ет, что отец был не на дежур­стве в ту ночь. Алек­сей Пет­ро­вич будет вспо­ми­нать Рид. И ее янтар­ные гла­за, точь-в-точь как у него.

А Рид в тот вечер вер­ну­лась домой.

В два­дца­том году корабль Мэри Рид и Анны Бон­ни был захва­чен Коро­лев­ским фло­том. Джек был пове­шен, Бон­ни и Рид оста­ви­ли в живых. Рид попа­ла в тюрь­му, Анна исчез­ла вско­ре после выне­се­ния при­го­во­ра.

Мэри Рид нико­гда не виде­ла сво­е­го отца. Сидя на полу в тем­ной каме­ре, она упря­мо пыта­лась вспом­нить его лицо. Поз­же, в тюрь­ме, у нее нача­лась лихо­рад­ка, кото­рая при­нес­ла ей совсем дру­гую жизнь. Ту, в кото­рой все толь­ко и дела­ли, что зли­лись друг на дру­га и вра­ли, спа­сая свой покой от чужих нра­во­уче­ний и втайне меч­тая стать кораб­ля­ми. Ту, в кото­рой Рид нако­нец раз­га­да­ла, отку­да у нее эти тиг­ри­ные гла­за.

А в тот вечер Рид вер­ну­лась домой.

Рид вспо­ми­на­ла вол­ны Кариб­ско­го моря, чер­ные фла­ги и пират­ские шху­ны. На бере­гу гре­ме­ли каба­ки, и пор­то­вые дев­ки жда­ли моря­ков, у кото­рых кар­ма­ны пол­ны денег. «Пиаст­ры, пиаст­ры!» – как попу­гаи, выкри­ки­ва­ли они. Мэри Рид и Анна Бон­ни все так же  стра­да­ли от цин­ги, ста­ре­ли, пили ром, уби­ва­ли муж­чин уже за то, что они все без исклю­че­ния – тва­ри.

Через несколь­ко лет Рид ста­нет капе­ром. Бон­ни посе­лит­ся на одном из ост­ро­вов Багам­ско­го архи­пе­ла­га с мужем Дже­ком по клич­ке Calico, что озна­ча­ет «ситец».
2005

Кофо

Свет­ло­му чело­ве­ку, научив­ше­му меня 
смот­реть по сто­ро­нам

Я СИЖУ на кухне у Лен­ки и про­слу­ши­ваю оче­ред­ную исто­рию, потя­ги­вая что–то явно без­ал­ко­голь­ное и неумо­ли­мо про­тив­ное из круж­ки с над­пи­сью «BОSS». Навер­ное, это даже кофе. По край­ней мере, так было напи­са­но на бан­ке, из кото­рой это извлек­ли.

Киваю голо­вой в ответ на фра­зы типа «ну ты же пони­ма­ешь, о чем я», или «ну ведь ты же меня зна­ешь». Я думаю о желез­ной доро­ге. О запа­хе мок­рой тра­вы, кото­рая рас­тет воз­ле гряз­но­го озе­ра. О сво­ей соба­ке, кото­рой все­гда есть в чем меня упрек­нуть. А меня застав­ля­ют слу­шать о поза­вче­раш­ней вече­рине в каком–то клу­бе. Ста­ра­юсь нари­со­вать себе кар­ти­ну этой весе­лень­кой ночи, но не вижу ниче­го, кро­ме цвет­но­го дыма и огонь­ков танц­по­ла. Я стра­даю отто­го, что раз­го­вор затя­нет­ся до вече­ра и я сно­ва не успею зай­ти к одно­му сво­е­му хоро­ше­му дру­гу, что­бы узнать, какую еще фило­соф­скую мысль он нашел в сво­ей голо­ве за послед­ние дни. Он, навер­ное, духов­но раз­ви­ва­ет­ся. И Лен­ка, кото­рая рас­ска­зы­ва­ет про маль­чи­ков и клу­бы, тоже раз­ви­ва­ет­ся. А я дегра­ди­рую и думаю о том, как бы убе­жать подаль­ше отсю­да.

И все-таки этот кис­ло­ва­тый напи­ток отда­лен­но напо­ми­на­ет мне кофе. Если бы хозяй­ка еще насы­па­ла одну лож­ку саха­ра вме­сто четы­рех, было бы про­сто чудес­но. Ох уж мне эта хле­бо­соль­ность… кофе­са­хар­ность…

И вот сижу и пью – не кофе, а «кофо».

На дне, как все­гда, – оса­док, состо­я­щий из каких–то кро­шек, пес­ка и чуть ли не водо­рос­лей. И не вид­но кон­ца всей этой коме­дии с пере­оде­ва­ни­я­ми. «Нет, ты пред­став­ля­ешь, я ему зво­ню, а там какая-то баба сме­ет­ся! Я гово­рю: слышь, ты че? Она заткну­лась. Кру­то, да?».

«Кру­то», – отве­чаю я, сомне­ва­ясь чуть-чуть, конеч­но, но все-таки, раз для нее это кру­то, поче­му бы не под­дер­жать чело­ве­ка? Мне скуч­но. Но, несмот­ря на это, мы часто сидим у нее на кухне, и она под­ли­ва­ет мне еще «кофо». Отку­да это сло­во взя­лось? В каком-то совет­ском кино девоч­ка дере­вен­ская пред­ла­га­ет пар­ню кофо. Про­сто тер­петь не могу все­воз­мож­ный сур­ро­гат.

Я ино­гда зво­ню ей, пото­му что уми­раю от оди­но­че­ства. Она так радост­но виз­жит в труб­ку, что даже при­ят­но ста­но­вит­ся. Вооб­ще у нас с Лен­кой сим­би­оз. Я при­тас­ки­ваю ей книж­ки, а она меня кра­сит, брыз­га­ет духа­ми, водит на халя­ву в соля­рий. Толь­ко я все рав­но блед­ная, как поган­ка, отту­да выхо­жу.

– Ну и че ска­жешь?

Э-э-э… о чем она говорила-то?

– Все будет хоро­шо. Глав­ное, не пере­жи­вай ты так. Нику­да он от тебя не денет­ся.

Кажет­ся, ска­за­ла в тему. Все, с меня хва­тит жен­ско­го обще­ства на сего­дня! Ско­рее надо ехать к Жупе. Я быст­рень­ко про­ща­юсь, стря­хи­ваю с колен кош­ку, кото­рая все это вре­мя наде­я­лась уку­сить меня за ногу, но отчего–то постес­ня­лась. Еще пароч­ка сен­ти­мен­таль­ных фраз на про­ща­ние, и я сво­бод­на. Дождав­шись авто­бу­са, зво­ню Жупе. Теле­фон не отве­ча­ет, но мне все рав­но извест­но, что он дома. Глав­ное, что­бы не ока­за­лось его роди­те­лей, – они меня тер­петь не могут, не гово­ря уж о том, что­бы поз­во­лить мне с нога­ми залезть на их люби­мый диван и выдуть три чаш­ки их люби­мо­го чая.

…Жупа открыл дверь какой-то сон­ный, без шта­нов и с ужа­сом на голо­ве. Будь это кто дру­гой, я бы реши­ла, что пре­рва­ла любов­ное сви­да­ние. Но не в этом слу­чае. Жупа все­гда был про­тив зна­комств с девуш­ка­ми. Мне в этом смыс­ле про­сто слу­чай­но повез­ло. Хотя мож­но ли назвать меня девуш­кой, а зна­ком­ство с Жупой везе­ни­ем – неиз­вест­но.

Когда-то Жупа хотел стать юри­стом – про­учил­ся год на одни пятер­ки, а потом устро­ил «ауто­да­фе сту­ден­та Жупи­на»: под­жег сум­ку с тет­ра­дя­ми, учеб­ни­ка­ми, зачет­кой и сту­ден­че­ским пря­мо у две­рей уни­вер­си­те­та. Это было пер­во­го сен­тяб­ря.

Исто­рию бла­го­по­луч­но замя­ли, и Жупа посту­пил в меди­цин­ский, но на тре­тьем кур­се ушел в ака­дем по болез­ни. Мало кто знал, по какой. Мне Жупа рас­ска­зал о сво­ей болез­ни тихим суб­бот­ним вече­ром за чаш­кой чая. Это назы­ва­ет­ся «ничто не пред­ве­ща­ло беды». Мы сиде­ли перед теле­ви­зо­ром, жда­ли, пока нач­нет­ся рекла­ма, – из чисто­го любо­пыт­ства. И тут на него сни­зо­шла откро­вен­ность.

– Хочешь, рас­ска­жу, как я отко­сил от уче­бы и армии одно­вре­мен­но?

– Ну рас­ска­жи, – мне было скуч­но, хоте­лось посме­ять­ся. «Навер­ня­ка что-то весе­лень­кое», – поду­ма­лось мне.

То, что я услы­ша­ла, было даже весе­лее, чем я ожи­да­ла.

Жупа все­гда хоро­шо учил­ся. Он вооб­ще мог бота­нить целы­ми дня­ми, не выле­зать из дома неде­ля­ми. Одно­группни­ки кру­ти­ли паль­цем у вис­ка, пре­по­ды моли­лись на него. Мама и папа пле­вать на это хоте­ли, но их это вро­де устра­и­ва­ло.

Жупа, есте­ствен­но, был отлич­ни­ком – не зуб­ри­лой, а насто­я­щим образ­цо­вым сту­ден­том. В зим­нюю сес­сию он полу­чил «авто­ма­ты» по всем пред­ме­там, кро­ме одно­го, кото­рый сда­вал досроч­но.

«При­шел на экза­мен с хоро­шим настро­е­ни­ем, взял билет, сел отве­чать, – рас­ска­зы­ва­ет Жупа. – Кро­ме нас дво­их в ауди­то­рии нико­го не было. Она меня вни­ма­тель­но так выслу­ша­ла и гово­рит, что бес­плат­но боль­ше трой­ки мне не поста­вит. Я быст­рень­ко вышел в туа­лет и пове­сил­ся».

Я пода­ви­лась чаем. Чай выплес­нул­ся на диван пря­мо из мое­го рта. Я смот­ре­ла на Жупу, как… на покой­ни­ка.

– В смыс­ле? – про­хри­пе­ла я.

– Да нет, ты не поня­ла. Меня вовре­мя заме­ти­ли. Зна­ешь ли, пове­сить­ся на гал­сту­ке тяже­ло.

– А я дума­ла, наобо­рот.

– Я бы тебе объ­яс­нил, поче­му это неудоб­но с точ­ки зре­ния физио­ло­гии, но думаю, что тогда ты окон­ча­тель­но испор­тишь диван…

После той исто­рии Жупа выдер­жал серьез­ный осмотр пси­хи­ат­ра. Он запуд­рил моз­ги вра­чам, и его отпу­сти­ли.

– Я ска­зал им, что меня девуш­ка бро­си­ла, а еще что пятер­ка за этот экза­мен была усло­ви­ем поезд­ки в Евро­пу на меж­ду­на­род­ную кон­фе­рен­цию. Что там еще я наплел – не пом­ню. Глав­ное, что эту гади­ну уво­ли­ли, а меня в ака­дем отпра­ви­ли. Тогда они уже зна­ли о слу­чае с моим пер­вым уни­вер­си­те­том…

– А если бы ты умер, иди­от?

– Зато пред­став­ля­ешь, какая борь­ба со взя­точ­ни­че­ством нача­лась бы во всех вузах стра­ны? А так про­сто замя­ли всю эту исто­рию, а мне при­нес­ли в боль­ни­цу пере­дач­ку от рек­то­ра – я ее там же и оста­вил. Это назы­ва­ет­ся почув­ство­вать себя «малень­ким чело­ве­ком», моя доро­гая, – Жупа сде­лал тор­же­ствен­ную мину и улыб­нул­ся сво­ей мерз­кой улыб­кой.

Так Жупа пре­вра­тил­ся в «боль­но­го». Я сме­я­лась и гово­ри­ла, что его насто­я­щий диа­гноз – «цел­люлит на всю голо­ву».

Мы позна­ко­ми­лись через Интер­нет. У него был свой сайт, посвя­щен­ный твор­че­ству Ахма­то­вой, меж­ду про­чим, самый посе­ща­е­мый из всех ему подоб­ных. Я попа­ла на него по ссыл­ке, кото­рую от нече­го делать набра­ла в окош­ке поис­ко­вой систе­мы: «депрес­сив­ная роман­ти­ка». Вро­де как «наткну­лась на это слу­чай­но». Да-да, «и с тех пор все как буд­то боль­на». Наткну­лась я на Жупу. Когда я узна­ла, что мы из одно­го горо­да, жут­ко обра­до­ва­лась. Сна­ча­ла я была уве­ре­на, что «Depression» – такой ник взял себе Жупа – это девуш­ка. Он тоже непра­виль­но понял мой пол. Когда все выяс­ни­лось, он дол­го злил­ся. Поче­му он нена­ви­дел жен­щин, я не знаю. Еще уди­ви­тель­нее было то, что после это­го он все–таки напи­сал мне, пред­ло­жил встре­тить­ся. Как мне пока­за­лось, он сде­лал это с наме­ре­ни­ем наго­во­рить мне гадо­стей. Так оно, в общем, и полу­чи­лось. И понес­лось…

Я при­вык­ла к Жупе не сра­зу, толь­ко вот тяну­ло меня к нему с пер­вых слов, при­над­ле­жа­щих ему и про­чи­тан­ных мной на его сай­те. Потом я узна­ла, что Жупа сту­дент в отпус­ке, пишет музы­ку, рису­ет и вооб­ще мастер на все руки. Через пол­го­да наше­го зна­ком­ства он мол­ча поло­жил мне в рюк­зак какой-то диск. К тому вре­ме­ни я уже ста­ла спо­кой­но отно­сить­ся к его выки­до­нам. При­шла домой, послу­ша­ла и чуть не умер­ла. Авто­ром был Жупа. И все отто­го, что знаю его и знаю, какие у него теп­лые руки. Во всем, что он делал, был какой-то пси­хо­дел. Все, что он гово­рил, было пра­виль­но. Музы­кой Жупы меня уби­ло надол­го. Я не хоте­ла ниче­го, я даже боя­лась встре­тить­ся с ним. Я валя­лась на кро­ва­ти и слу­ша­ла это чудо­вищ­ное спле­те­ние зву­ков. Через неде­лю Жупа позво­нил пер­вый и, как все­гда, заста­вил меня прий­ти. Я, конеч­но, при­шла.

– Кош­мар­ное муз­ло, – про­сто­на­ла я.

– Мое. Ну и как тебе?

– Цеп­ля­ет. А вооб­ще я хоте­ла ска­зать тебе такую вещь…

Жупа зака­тил гла­за и отвер­нул­ся. Он тер­петь не может наме­ков и хож­де­ний вокруг да око­ло, и я пре­крас­но это знаю.

– Тво­ей музы­кой мож­но отра­вить­ся, Жупа.

Он улыб­нул­ся. У него была самая мерз­кая улыб­ка, какую толь­ко мож­но изоб­ра­зить.

– Люди научи­лись полу­чать удо­воль­ствие от самых пога­ных вещей: от потреб­ле­ния алко­го­ля и погло­ще­ния нико­ти­на. От про­смот­ра дет­ско­го пор­но. От сцен убий­ства.  Дума­ешь, моя музы­ка не при­дет­ся им по вку­су?

– Она ассо­ци­и­ру­ет­ся у меня с тяже­лым при­хо­дом, не то что с алко­го­лем. Отку­да такая бес­про­свет­ность, Жупа?

Он подо­шел к окну и ото­дви­нул зана­вес­ку. Моим гла­зам пред­ста­ла при­выч­ная кар­ти­на: гара­жи, помой­ка, пароч­ка зага­жен­ных клумб и несколь­ко мамаш с коляс­ка­ми. Все они кури­ли и покри­ки­ва­ли на сво­их опи­сав­ших­ся детей.

– Понят­но?! – Жупи­ны гла­за сверк­ну­ли, потом подер­ну­лись дым­кой и потух­ли. Даже, ско­рее, про­тух­ли – похо­жее ощу­ще­ние обыч­но вызы­ва­ет тух­ля­ти­на. Вооб­ще внеш­ность Жупы была оттал­ки­ва­ю­щей, не гово­ря уж о мане­ре оде­вать­ся.

– Жупа, ты извра­ще­нец. Надо о хоро­шем напо­ми­нать, а не о пло­хом. Ты ведь умный маль­чик, Жупа. Надо спа­сать мир, а не рисо­вать мрач­ные кар­тин­ки. Ты совсем как тиней­джер. Ну пообе­щай мне, что напи­шешь доб­рую, свет­лую, радост­ную вещь ради меня.

– Хоро­шо, обе­щаю. Какие-то вы все, дев­чон­ки, чув­стви­тель­ные…

Жупа усмех­нул­ся и пошел в кори­дор. Я попле­лась за ним. Сей­час мол­ча откро­ет мне дверь и ниче­го не ска­жет. Не пото­му, что оби­дел­ся, а пото­му, что такой он дурак, этот Жупа, хоро­ший чело­век, толь­ко немно­го стран­ный. Но у меня, кро­ме Жупы, есть еще дру­зья. Вот Лен­ка, напри­мер (та, у кото­рой «кофо» по пят­ни­цам), – она абсо­лют­но нор­маль­ная, хоть и не пони­ма­ет ниче­го в лите­ра­ту­ре, музы­ке, живо­пи­си, пси­хи­ат­рии и дру­гих увле­ка­тель­ных вещах, как Жупа, – но это ведь не глав­ное. Я шла по тро­туа­ру, зали­то­му пивом и мочой, и успо­ка­и­ва­ла себя, что в мире есть еще куча людей достой­нее Жупы.

Я ЧАСТО рас­ска­зы­ва­ла Жупе о себе, а он ухмы­лял­ся и гово­рил «ну-ну», «давай-давай», «вот-вот» и все в таком духе. Но мне было понят­но, что, кро­ме Жупы, никто нико­гда не слу­шал меня по–настоящему.

Ино­гда я спра­ши­ва­ла его, как это вышло, что он впал в свою жут­кую депрес­сию без осо­бых на то при­чин. Он посме­и­вал­ся, и тогда мне начи­на­ло казать­ся, что это он, Жупа, все пра­виль­но пони­ма­ет, а я про­сто пыта­юсь выжить там, где мне не хочет­ся нахо­дить­ся даже пяти минут.

Как ока­за­лось, у Жупы, кро­ме меня, не было дру­зей. Я наде­я­лась, что со вре­ме­нем у него все прой­дет, что его два­дцать три года – не конец и надо толь­ко най­ти сти­мул для борь­бы. Я при­во­ди­ла ему кучу достой­ных при­ме­ров, а он толь­ко усме­хал­ся мне в ответ, и я пони­ма­ла, что нет у меня того крас­но­ре­чия, кото­рым обла­да­ет Жупа, за одну секун­ду раз­ру­ша­ю­щий все мои логи­че­ские пира­ми­ды. Он мудр, как девять змей, этот дурак. И я сколь­жу по обры­ву, зали­то­му дождем, вце­пив­шись в его белую руку лен­тяя и ари­сто­кра­та.

Жупа не пил, но одна­жды, на мой день рож­де­ния, он согла­сил­ся на мар­ти­ни из круг­ло­су­точ­но­го мага­зи­на за три­ста руб­лей. Он сме­ял­ся над ценой и гово­рил, что луч­ше бы мы купи­ли порт­вейн. Я обо­зва­ла его изба­ло­ван­ным ребен­ком интел­ли­ген­ции. Мы сиде­ли на полу в его ком­на­те, он вклю­чил какую-то музы­ку и закрыл дверь на ключ. Он сел напро­тив меня, и повис­ла пау­за. В гла­зах Жупы ста­ло уют­но. Он вдруг при­жал меня к гру­ди, как кош­ку, и ска­зал: «Ты поро­се­нок, но бли­же тебя у меня нет нико­го». А потом отпу­стил, даже почти оттолк­нул, и вышел курить на бал­кон. Ина­че не мог­ло быть – Жупа был слиш­ком далек от людей, и я вздох­ну­ла с облег­че­ни­ем, поняв это. Пото­му что все­гда боя­лась его.

В тот день он мно­го гово­рил: «Нена­ви­жу этих умни­ков, кото­рые на самом деле не име­ют ниче­го сво­е­го, – раз­от­кро­вен­ни­чал­ся Жупа, – они все спер­ли у таких меч­та­те­лей, как я, все идеи, все пла­ны. У меня не хва­та­ет сил дове­сти до кон­ца свою меч­ту, и они рас­тас­ки­ва­ют на кусоч­ки все, что я создаю. Они как муравьи – тру­до­лю­би­вые, пони­ма­ешь, хоро­шие – при­мер для каж­до­го. А я пара­зит, кото­рый кор­мит их сво­им раз­ла­га­ю­щим­ся телом. Они падаль­щи­ки, они берут вес в несколь­ко раз боль­ше, чем весят сами. Они хотят полу­чить день­ги за то, что они не такие лен­тяи, как я.

Смот­ри – это моя музы­ка, и я нико­му не пока­жу то, что я делаю».

Жупа был похож на пара­но­и­ка, но не был им. Он был про­сто Жупа, мой един­ствен­ный собе­сед­ник, мой непри­знан­ный гений, мой сверх­че­ло­век, счи­та­ю­щий себя уро­дом. Когда я гово­ри­ла с ним, то мне каза­лось, что я зна­ко­ма с про­ро­ком. А еще Жупа умел летать. Но нико­гда не брал меня с собой.

Когда меня выгна­ли из уни­ве­ра, Жупа пода­рил мне свой ста­рый само­ши­тый рюк­зак и напо­ил деше­вым пивом. В тот вечер я уеха­ла на элек­трич­ке в Кинель и отту­да позво­ни­ла Жупе. Он появил­ся на сле­ду­ю­щее утро. Он под­полз ко мне и, взяв за руку, отвез к себе и поло­жил спать. Вече­ром он обо­звал меня дурой и отпра­вил домой. Потом меня вос­ста­но­ви­ли в уни­ве­ре.

А Жупа все так же ниче­го не делал, в свой меди­цин­ский не пошел, рабо­тать не хотел, читал мои вир­ши и даже что–то хва­лил. А я мета­лась меж­ду жиз­нью и Жупой, мне было страш­но.

Во вре­мя оче­ред­но­го «кофо» у Лены я при­ня­ла реше­ние. Боль­ше нель­зя ждать ни мину­ты. Надо пой­ти к нему и все рас­ска­зать. Не могу боль­ше скры­вать от него, что он прав, что нет ниче­го сто­я­ще­го в моей жиз­ни, надо бежать куда-то, и неваж­но куда. Мне надо­е­ло при­тво­рять­ся доволь­ной и смот­реть по вече­рам поп­со­вые филь­мы. Я хочу на край све­та, глав­ное, что­бы Жупа был со мной, мой почти бес­по­лый друг, забыв­ший все даты и тер­ми­ны, став­ший рас­те­ни­ем, исто­ча­ю­щим музы­ку. Я была уве­ре­на, что он нику­да со мной не поедет – слиш­ком он стал тяже­лым на подъ­ем в послед­нее вре­мя, его даже во двор выма­нить не полу­ча­ет­ся, из сво­ей ком­на­ты он почти не выхо­дит. Я вооб­ще удив­ля­юсь, поче­му он откры­ва­ет мне дверь.

…Жупа не брал труб­ку очень дол­го. Все кон­чи­лось корот­ки­ми гуд­ка­ми. Я отклю­чи­ла теле­фон и села на ска­мей­ку воз­ле его дома. Его окно на вто­ром эта­же не горе­ло. Мне ста­ло тоск­ли­во, я почему-то вспом­ни­ла это жут­кое ощу­ще­ние, когда меня пер­вый раз при­ве­ли в дет­ский сад и оста­ви­ли там на целый день. Тот же необъ­яс­ни­мый страх, оби­да и даже уже гла­за на мок­ром месте. Где же ты, Жупа? Как мне най­ти тебя? Без тебя пло­хо. На тво­ем сай­те дав­но хозяй­ни­ча­ют дру­гие. Твой комп пере­ехал в сосед­нюю ком­на­ту, к сест­ре. Ты бы знал, что она с ним вытво­ря­ет, Жупа, – она напич­ка­ла его дурац­ки­ми филь­ма­ми и тупой музы­кой. Она стер­ла твои сти­хи, Жупа. Она выки­ну­ла твои рисун­ки и сей­час, навер­ное, игра­ет соба­чий вальс на тво­ем син­те­за­то­ре…

Все очень про­сто: ты умер, Жупа. А я так хочу с тобой пого­во­рить, пото­му что боль­ше не с кем. Пото­му как не име­ет смыс­ла гово­рить о кос­ме­ти­ке, когда не реше­ны еще гло­баль­ные про­бле­мы. Тебя схо­ро­ни­ли два меся­ца назад, напи­са­ли в заклю­че­нии какую-то ерун­ду и забы­ли, кто такой был Жупа. Толь­ко я зачем–то пом­ню все эти твои пред­смерт­ные посла­ния в реаль­ном вре­ме­ни и в нату­раль­ную вели­чи­ну. Я пом­ню твою исто­рию, Жупа.

Но самое страш­ное, под­лец, что я пом­ню твою музы­ку. Недо­иг­ран­ную – точ­но знаю, неза­кон­чен­ную. Пото­му как все долж­но было кон­чить­ся луч­ше. Ведь ты обе­щал, Жупа.

Если ты вооб­ще когда–нибудь писал музы­ку.

Если я хоть когда–нибудь виде­ла тебя.

Если тебя успе­ли выта­щить из пет­ли той зимой, когда ты умер, Жупа…

Я допи­ваю кофо. Нико­гда не рас­ска­жу Лен­ке про сво­е­го луч­ше­го дру­га. Зарев­ну­ет ведь. Через пол­ча­са я поеду к нему, мы будем по оче­ре­ди вслух читать «Сире­ны Тита­на» Вон­не­гу­та. Мы будем слу­шать «Pink Floyd». Мы будем тан­це­вать под бра­зиль­скую музы­ку, мы будем весе­лить­ся. Точ­нее, это я буду весе­лить­ся, а он будет наблю­дать за мной, как за глу­пой аква­ри­ум­ной рыбой. Он сума­сшед­ший, этот Жупа. Совер­шен­но ненор­маль­ный, как, впро­чем, и я. А потом мы вме­сте прыг­нем с кры­ши. И Жупа, под­лец, опять выжи­вет. Пото­му что он бес­смер­тен. Пото­му что ника­кой он не друг мне, а все­го лишь диа­гноз.

22.06.06.

Салон  Жака

– Я буду пря­мо так, в этом играть. Мож­но? – девуш­ка при­ме­ри­ла пыль­ный коте­лок и засе­ме­ни­ла по ком­на­те поход­кой Чап­ли­на, смеш­но пома­хи­вая тро­сточ­кой. Она оста­но­ви­лась перед зер­ка­лом и попра­ви­ла усы.

– Смеш­ная?

– Серьез­ная. Ты уве­ре­на, что имен­но так выгля­дел моло­дой Гит­лер?

– Почти. Ну это же ты у нас коман­ду­ешь, – с побед­ным видом отве­ти­ла девуш­ка. Было понят­но, что она, конеч­но, здесь самая глав­ная. И понят­но, что этим поль­зу­ет­ся. – Тебе вид­нее… Может, воло­сы таки­ми вихра­ми сде­лать?

– Толь­ко попро­буй, – лас­ко­во и кар­тин­но набы­чил­ся автор. Он был дово­лен, несмот­ря ни на что. Что за особь такая… Все пере­ина­чи­ва­ет, дела­ет по–своему. Отку­да она вооб­ще? Ведь нико­гда не было ее, а тут вдруг – при­е­ха­ла, сума­сшед­шая и глу­бо­ко­мыс­лен­ная вер­ти­хвост­ка, и толь­ко с ней теперь все­гда, пото­му что пони­ма­ет все. Живет у него уже пол­го­да, нико­гда ниче­го не про­сит, толь­ко чита­ет кни­ги и гуля­ет по утрам одна. Стран­ная. И отку­да такая  взя­лась?

Жак сто­ял на оста­нов­ке, пыта­ясь на сут­ки впе­ред нады­шать­ся город­ской вес­ной. Он вышел из дома рано утром. Про­шел длин­ный и скуч­ный про­спект с доро­ги­ми мага­зи­на­ми, поси­дел на ска­мей­ке воз­ле церк­ви и про­ка­тил­ся на трол­лей­бу­се до вок­за­ла и обрат­но. Поме­сил грязь на  мок­ром и скольз­ком реч­ном обры­ве, а потом решил поехать домой, что­бы помыть ботин­ки и поста­вить их на бата­рею – сле­дуя ста­рой зим­ней при­выч­ке. Была заман­чи­во ран­няя пора вес­ны. Когда хочет­ся летать, а ты даже не заду­мы­ва­ешь­ся, с чего бы это вдруг.

Уже сорок восемь минут и пят­на­дцать секунд Жак сто­ял на оста­нов­ке. Он пре­крас­но знал, что не поедет на гряз­ном «пази­ке», а дождет­ся трол­лей­бу­са, дре­без­жа­ще­го и непред­ска­зу­е­мо­го сво­им внут­рен­ним убран­ством. Жак почему-то с дет­ства их любил. Навер­ное, пото­му, что когда едешь в трол­лей­бу­се, мож­но удоб­но подо­гнуть ноги и зата­ить­ся вот так. Думать, что здесь тебя точ­но не най­дут. Пото­му что доб­рая фея-кондуктор при­ся­дет рядом с тобой и будет довер­чи­во смот­реть тебе в гла­за, пока откуда-то из зад­не­го кар­ма­на ты не вытя­нешь послед­нюю мятую бумаж­ку. И пото­му что фея вино­ва­то рас­пра­вит эту самую бумаж­ку и акку­рат­но ссып­лет сда­чу в твою руку и даже покрас­не­ет, когда обна­ру­жит­ся, что билет несчаст­ли­вый. Жаку нра­ви­лись эти поезд­ки тем, что пого­да в трол­лей­бу­се – как на ули­це, а настро­е­ние – как у него само­го внут­ри. А еще в трол­лей­бу­сах мож­но думать. Тра­тить на пере­ез­ды с места на место кучу вре­ме­ни и подол­гу обду­мы­вать каж­дый свой шаг. Потом все рав­но посту­пать непра­виль­но, но хотя бы знать об этом зара­нее. Боль­ше ему нра­ви­лось ездить одно­му – почти никто не пони­мал его пер­со­наль­ной трол­лей­бус­ной эсте­ти­ки. Те, кто пони­мал, были почти бога­ми.

В шко­ле Жак сидел за одной – послед­ней – пар­той с Руста­мом, кото­рый был дво­еч­ни­ком, а мама у него была кон­дук­то­ром. Уста­лая доб­рая жен­щи­на после уро­ков все­гда тащи­ла Жака к ним домой, кор­ми­ла бор­щом.

– Кушай, Женя, ты такой высо­кий, тебе мно­го кушать надо. У тебя роди­те­ли тоже высо­кие?

– Нет, сред­не­го роста, – давил­ся бор­щом Женя.

Но Руста­мо­ва мама была неумо­ли­ма. После шко­лы маль­чиш­ки дол­го сто­я­ли на оста­нов­ке – жда­ли ее синий трол­лей­бус с кре­мо­вы­ми што­ра­ми. На стен­ке води­тель­ской каби­ны висел кален­дарь – жен­щи­на в купаль­ни­ке. Она дежур­но улы­ба­лась, а на гла­зу у нее было бель­мо: это кто–то стек­ло поца­ра­пал. Мама–кондуктор не люби­ла жен­щи­ну в купаль­ни­ке. Назы­ва­ла ее «дев­кой с голы­ми тить­ка­ми». А Жак ее очень любил, даже сти­хи ей писал в пятом клас­се. На маму сво­е­го дру­га он не злил­ся, пото­му что трол­лей­бус все–таки был ее – так он все­гда счи­тал. Они с Руста­мом обыч­но зани­ма­ли одно место на дво­их – то, кото­рое поза­ди каби­ны, где висел порт­рет жен­щи­ны в купаль­ни­ке, и всю доро­гу смот­ре­ли в ее един­ствен­ный глаз.

Если что-то полю­бишь в дет­стве – потом уже никак не отвя­жешь­ся. Жак про­чи­тал об этом в какой-то книж­ке и с тех пор часто про­бо­вал при­слу­ши­вать­ся к себе: чего же ему хочет­ся, как в дет­стве? Но кро­ме трол­лей­бу­сов ниче­го не оста­лось. Дол­го спать и полу­чать мно­го подар­ков на день рож­де­ния – не то. Драть­ся с сест­рой как-то уже совсем непри­лич­но. А жен­щи­на в купаль­ни­ке дав­но уста­ре­ла и отпра­ви­лась на помой­ку. Най­ти ее не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Рустам тоже где-то зате­рял­ся. Он окон­чил девять клас­сов и стал взрос­лым. Трол­лей­бу­сы его боль­ше не инте­ре­су­ют. Вме­сто это­го он достал где-то доро­гую маши­ну и игра­ет в боулинг по вос­кре­се­ньям. Они с Жаком слу­чай­но виде­лись на ули­це.

– Под­вез­ти? – небреж­но высу­нул голо­ву из окна Рустам.

На шее золо­тая цепоч­ка, на сиде­нье рядом – девуш­ка с ярко выра­жен­ны­ми нога­ми. Сра­зу вид­но, что ноги у нее есть, мож­но не сомне­вать­ся. Конеч­но, мож­но было добрать­ся до дома на машине, но Жак поехал на трол­лей­бу­се. Он нику­да и не спе­шил, а в трол­лей­бу­се его уже жда­ли. Ему улы­ба­лись.

Из-за трол­лей­бу­сов он часто опаз­ды­вал на вся­кие важ­ные встре­чи, экза­ме­ны и собе­се­до­ва­ния. Но это нисколь­ко не рас­стра­и­ва­ло, наобо­рот, еще в шко­ле он понял, что опоз­дав­шим все­гда пола­га­ют­ся бону­сы. Напри­мер, уро­ки луч­ше все­го про­гу­ли­вать так, буд­то ты бежал, торо­пил­ся, все-таки при­шел, но успел толь­ко на послед­ние пят­на­дцать минут. Или на рабо­ту: опоз­да­ешь, а тебя все спра­ши­ва­ют, что же слу­чи­лось. Напу­стишь на себя зага­доч­ный вид – и все ходят вокруг, тоже ухмы­ля­ют­ся, как буд­то каж­дый понял, но никому-никому не ска­жет. Все начи­на­ют под­ми­ги­вать, пирож­ка­ми в обед уго­ща­ют. Навер­ное, чув­ству­ют в себе какое-то тай­ное пре­вос­ход­ство и дар про­ни­ца­тель­но­сти.

И кро­ме одного-единственного раза в жиз­ни Жак все­гда опаз­ды­вал без осо­бых вол­не­ний. В тот самый един­ствен­ный раз он сто­ял в дурац­кой проб­ке за три оста­нов­ки от вок­за­ла. Жак знал, что сей­час самая кра­си­вая девуш­ка на Зем­ле про­ха­жи­ва­ет­ся по вок­заль­ной пло­ща­ди, в руках ее – малень­кий чемо­дан с веща­ми, а на голо­ве – смеш­ная панам­ка. Она щурит­ся на солн­це, и про­хо­жие пар­ни сво­ра­чи­ва­ют себе шеи. Но она ждет и твер­до уве­ре­на, что дождет­ся. Само­уве­рен­ная и глу­бо­ко­мыс­лен­ная вер­ти­хвост­ка…

Они так и позна­ко­ми­лись: девуш­ка сиде­ла в трол­лей­бу­се, чита­ла Пеле­ви­на, кото­рый тогда был уже не в моде, а Жак полу­слу­чай­но полу­на­сту­пил ей на ногу, изви­нив­шись самым при­ят­ным голо­сом. Она насу­пи­лась, но не ото­рва­лась от кни­ги. Жак даже разо­злил­ся на это­го упря­мо­го ребен­ка, кото­рый не посмот­рел на сво­е­го обид­чи­ка, а толь­ко нахму­рил бров­ки и сно­ва уткнул­ся в книж­ку. А ведь он перед ней изви­нил­ся! И ей было напле­вать.

– Девуш­ка, изви­ни­те! – еще гром­че заявил он тоном чело­ве­ка, кото­ро­му недо­да­ли сда­чу в мага­зине. В ответ она удив­лен­но посмот­ре­ла на него и вдруг испу­ган­но заки­ва­ла голо­вой, буд­то ее заста­ли за чем–то непри­стой­ным, но потом реши­ли про­стить. Она про­вор­но усту­пи­ла ему место и вытя­ну­лась по стой­ке смир­но. «Изде­ва­ет­ся», – поду­мал Жак. Он смот­рел в ее бес­со­вест­ные дет­ские гла­за и улы­бал­ся. На сле­ду­ю­щий день они пошли в кино.

– Если б ты мне не подыг­рал, я бы нику­да с тобой не пошла. Ты с таким удо­воль­стви­ем повел­ся на мою про­во­ка­цию! – гово­ри­ла она потом.

– Я не знал, как тебя достать, и еще поду­мал, что глу­по спра­ши­вать напря­мую: «А что вы чита­е­те?», если по облож­ке тво­ей кни­ги понят­но, что ты любишь, когда тебе моро­чат голо­ву вся­ки­ми выкру­та­са­ми.

– Да, осо­бен­но я люб­лю, когда мне насту­па­ют на ногу и орут на меня за это!

На этом их трол­лей­бус­ный театр не кон­чил­ся. Каж­дую поезд­ку они пре­вра­ща­ли в иди­от­ский фарс, то руга­ясь из–за слу­чай­но съе­ден­ных Жаком коша­чьих кон­сер­вов, то выяс­няя отно­ше­ния по пово­ду ноч­но­го звон­ка из Кон­го. Они так ни разу и не пору­га­лись по-настоящему за два меся­ца ее кани­кул, зато успе­ли обо­звать друг дру­га послед­ни­ми сло­ва­ми во вре­мя сво­их гени­аль­ных наез­дов друг на дру­га. Они даже хоте­ли отыс­кать на какой-нибудь боль­шой помой­ке ста­рый салон трол­лей­бу­са и сде­лать там театр. Но потом все кон­чи­лось.

РЯДОМ с ней Жак чув­ство­вал себя счаст­ли­вым и непол­но­цен­ным со все­ми сво­и­ми фило­соф­ство­ва­ни­я­ми, неожи­дан­ны­ми выво­да­ми и начи­нав­шей ста­но­вить­ся попу­ляр­ной у деву­шек зага­доч­но­стью. Он подо­зре­вал в себе столь­ко фаль­ши, сколь­ко не было ни у одно­го само­го лице­мер­но­го чело­ве­ка. Он смот­рел на ту самую, кото­рая «сде­ла­ла» его по всем пара­мет­рам, и пони­мал, что она муд­рее его лишь тем, что  в ней совсем нет мыс­лей, вся она состо­ит из слов и эмо­ций – таких живых, что Жаку ста­но­ви­лось страш­но. И от стра­ха он играл еще луч­ше. Она обе­ща­ла не писать писем и не реветь в труб­ку, когда уедет, но в ответ взя­ла с Жака обе­ща­ние про­во­дить ее на поезд. Это дол­жен был быть их послед­ний спек­такль, и они соби­ра­лись пока­зать нечто гран­ди­оз­ное, при­чем, как все­гда, не сго­ва­ри­ва­ясь зара­нее. Жак чув­ство­вал, что они хотят одно­го и того же.

…под шум­ные апло­дис­мен­ты пас­са­жи­ров он тор­же­ствен­но выво­дит ее за руку из поез­да (она слег­ка упи­ра­ет­ся). Он слез­ли­во шеп­чет (так, что­бы все слы­ша­ли): «Я тебя нико­му не отдам»…

Так­си, про­пав­шие биле­ты, дома все уже по-другому. Она будет мол­ча читать до утра, а потом поце­лу­ет его в нос перед ухо­дом на рабо­ту и ляжет спать. Вече­ром они ката­ют­ся на трол­лей­бу­сах, идут в кино. Он не может отпу­стить ее руку, а она не выры­ва­ет­ся. Или она все-таки уедет. Это долж­на быть раз­вяз­ка: хэппи-энд или тра­ги­че­ский финал, все зави­сит от них.

Самое смеш­ное, что она не остав­ля­ла ему выбо­ра. А Жак не хотел объ­яс­нять ей, что хоть она и не уме­ет гото­вить и хра­пит во сне, но все рав­но может остать­ся у него еще хотя бы на годик-другой, а он обе­ща­ет ей не выбра­сы­вать весь хлам, кото­рым она заби­ла его квар­ти­ру. Она дей­стви­тель­но посто­ян­но тащи­ла в дом вся­кую фиг­ню: кра­си­вые двер­ные руч­ки, пепель­ни­цы с эмбле­ма­ми кофе­ен, ста­рые тет­ра­ди и чужие фото­гра­фии из мусор­ных баков, даже кус­ки тка­ни и про­сто ржа­вые желез­ки. Она два­жды пыта­лась при­та­щить в дом котят, но, види­мо, потом  пожа­ле­ла их и оста­ви­ла в покое. Жак акку­рат­но скла­ды­вал в куч­ки весь ее дра­го­цен­ный хабар и давал ему пра­во спо­кой­но покры­вать­ся пылью.

И все это она остав­ля­ла ему. В день ее отъ­ез­да Жак сидел на рабо­те и ругал себя за то, что вооб­ще при­шел. За час до отправ­ле­ния поез­да он уже сто­ял на оста­нов­ке и ждал трол­лей­бус. Он был совер­шен­но уве­рен, что успе­ет, и даже не смот­рел на часы. Он пытал­ся уга­дать, что же она такое при­ду­ма­ет на этот раз, пытал­ся хотя бы раз пере­ще­го­лять ее в ост­ро­умии. Он совсем забыл о том, что самое глав­ное в его роли – это прий­ти на вок­заль­ную пло­щадь вовре­мя. Реша­ет все рав­но она. Когда он понял, что опоз­дал, то сна­ча­ла побе­жал пеш­ком, потом его обо­гнал трол­лей­бус, и Жак запрыг­нул в него на ходу.

…Жак подъ­ез­жа­ет к вок­заль­ной пло­ща­ди, спры­ги­ва­ет со сту­пе­нек, на бегу сби­ва­ет с ног какую-то пожи­лую жен­щи­ну и выбе­га­ет на пер­рон. Смот­рит вслед поез­ду…

Поп­со­вая кино­пье­са для поклон­ни­ков любов­ных драм. Все это Жак знал зара­нее. И даже что она будет пла­кать. И что она не напи­шет ему ни одно­го пись­ма, когда вер­нет­ся в свой ста­рый рус­ский город с лет­них кани­кул, кото­рые они про­ве­ли вме­сте, ката­ясь на трол­лей­бу­сах. Когда она уеха­ла, Жак купил часы, что­бы боль­ше не опаз­ды­вать. Он совсем не раз­лю­бил трол­лей­бу­сы, про­сто теперь стал часто счи­тать мину­ты. С того вре­ме­ни про­шло уже око­ло два­дца­ти семи тысяч минут. И ни одно­го звон­ка, даже на Новый год. Даже в день рож­де­ния.

Вера рабо­та­ла в книж­ном напро­тив. Она появи­лась про­шлой осе­нью. Она сама заме­ти­ла Жака. Сама пла­ти­ла за квар­ти­ру и сама гото­ви­ла ужин. Она тоже ино­гда езди­ла на трол­лей­бу­се, толь­ко мол­ча, пото­му что так эко­но­ми­ла день­ги. Том­но смот­ре­ла в окно, забрыз­ган­ное гря­зью, – как буд­то хоте­ла побыст­рее вырвать­ся на воз­дух. Жак не любил эти ее окна, ему боль­ше нра­ви­лось внут­ри. Он пода­вал Вере свою руку на выхо­де, но нико­гда не брал ее руку, когда они были в салоне. В луч­ших сало­нах трол­лей­бу­сов он все­гда играл роль оди­но­ко­го свет­ско­го льва.

«Все-таки она уедет, – думал автор, гля­дя на спя­щую девуш­ку и наде­вая свой утрен­ний гал­стук. – Не здесь же ей со мной про­па­дать. А ведь все пони­ма­ет, суч­ка такая… Все рав­но уедет к сво­е­му Жаку, не выдер­жит. Он ни одно­го пись­ма ей не напи­сал, а она все бега­ет на ста­рый адрес спра­ши­вать. Все рав­но уедет. Стран­ная. И отку­да взя­лась?..»

Жак сто­ял на оста­нов­ке уже сорок восемь минут и пят­на­дцать секунд. За это вре­мя вокруг него сме­ни­лось несколь­ко поко­ле­ний сует­ли­вых пас­са­жи­ров, ста­рая цыган­ка выку­ри­ла целых семь сига­рет, уны­лая бро­дя­чая двор­ня­га цве­та заму­со­рен­ной ряжен­ки два раза чуть не попа­ла под маши­ну. Трол­лей­бус все не под­хо­дил. Поэто­му Жак наблю­дал за окру­жав­шей его сума­то­хой. Он пони­мал, что сей­час это про­сто необ­хо­ди­мо, что­бы не свих­нуть­ся от ожи­да­ния, не захлеб­нуть­ся насту­па­ю­щей вес­ной. А она была такая, как все­гда, – ненор­маль­ная, скрыт­ная и доби­ва­ю­щая ави­та­ми­но­зом.

Трол­лей­бу­са не было. Жак завол­но­вал­ся, сме­шал­ся и решил с кем-нибудь посо­ве­то­вать­ся, что же делать.

– При­вет. Как там у вас на оста­нов­ке, посмот­ри, трол­лей­бу­сы ходят?.. Я про­сто жду стою, а все никак не уеду… Сто­ят? Где?.. Понят­но… Я не знаю… ну жди… конеч­но, ску­чаю… я знаю… ну пока.

Жак вздох­нул и взгля­нул на часы. Ока­зы­ва­ет­ся, трол­лей­бу­сы вста­ли. Об этом ему толь­ко что сооб­щи­ла Вера. Не та. Хоро­шая девуш­ка, самая доб­рая на Зем­ле. Толь­ко не любит трол­лей­бу­сы. А он целый час ждал. И теперь при­дет­ся идти пеш­ком, пото­му что сего­дня он взял с собой толь­ко пять руб­лей на трол­лей­бус.

Жак засу­нул руки в кар­ма­ны по самые запя­стья. В кар­мане лежа­ли пять руб­лей и неот­прав­лен­ное пись­мо №163 для самой кра­си­вой девуш­ки на Зем­ле. Жак пялил­ся на кон­верт. Он напи­сал пись­мо ночью, после лит­ра кофе. Рань­ше он писал ей обыч­ные пись­ма, кото­рые про­сто не отправ­лял, а потом появи­лась Вера. Тогда он понял, что ска­зать уже нече­го, сло­ва поли­ня­ли и поте­ря­ли свои цве­та. Тогда он стал писать по ночам. То есть не совсем так.

Ско­рее уж он про­сто поз­во­лял какому-то про­тив­но­му под­ли­зе внут­ри себя доби­вать­ся жало­сти самой кра­си­вой девуш­ки. Жак был совсем не рев­нив. Теперь он не пом­нил, что же писал этот иди­от, под­пи­сав­ший­ся его име­нем. Пись­мо было глу­пым и наив­ным – Жак видел это через кон­верт, даже по почер­ку он мог это понять. Пото­му что это был почерк чело­ве­ка, кото­рый любит трол­лей­бу­сы. Фети­шист. Зану­да. Лох. Она навер­ня­ка так бы и ска­за­ла.

В такие ночи Жак все­гда вклю­чал ста­рую лам­пу, кото­рую девуш­ка нашла на какой-то помой­ке, кофе­ма­нил и про все забы­вал – про пустые, без нее, трол­лей­бу­сы, про Веру, про зав­траш­нее утро. Вера воро­ча­лась в кро­ва­ти и сер­ди­лась из-за све­та лам­пы. Той самой, кото­рую девуш­ка нашла на помой­ке и при­нес­ла в пода­рок Жаку. Сна­ча­ла у лам­пы был рва­ный аба­жур, но девуш­ка зала­та­ла дыры и при­ши­ла звез­ды, кото­рые отбра­сы­ва­ли длин­ные тени на высо­кий пото­лок Жака, на стоп­ки книг, кото­рые он воз­дви­гал из фан­та­сти­че­ских рома­нов и томи­ков нечи­тан­ных сти­хов.

Сей­час, стоя на оста­нов­ке, Жак вдруг вспом­нил, как хотел най­ти где–нибудь ста­рый трол­лей­бус­ный салон и позвать туда Девуш­ку. Что­бы все повто­ри­лось, завер­те­лось, что­бы вокруг были удив­лен­ные лица, и самое удив­лен­ное из всех – ее лицо. Жак часто думал о том, что у него слиш­ком ред­ко полу­ча­лось ее уди­вить. Потом, после Веры, затея с сало­ном ста­ла казать­ся глу­пой. А сего­дня он сно­ва не знал, как было бы пра­виль­нее. Жак покор­но выбро­сил в урну пись­мо №163 и заку­рил. Идти пеш­ком – это так уни­зи­тель­но. Осо­бен­но если с дет­ства любишь трол­лей­бу­сы и в совер­шен­стве вла­де­ешь искус­ством рас­тво­ре­ния в тол­пе, когда нечем пла­тить.

Жак нащу­пал в кар­мане теле­фон, что­бы опять позво­нить Вере, но неожи­дан­но пере­ду­мал и посмот­рел на трол­лей­бус­ные про­во­да. Они слег­ка рас­ка­чи­ва­лись. Это зна­чит, трол­лей­бус уже рядом. Так его когда-то учил Рустам, сын кон­дук­то­ра трол­лей­бу­са, счаст­ли­вый обла­да­тель золо­той цепоч­ки на шее и девуш­ки с нога­ми.

Через мину­ту Жак заме­тил рога трол­лей­бу­са. Это было луч­ше, чем ново­год­ний звон куран­тов. Ско­ро он забрал­ся в про­мок­шую зве­ня­щую пасть. Ста­ло спо­кой­но.

25.03.2007. 0:49

Аристофаныч

АВОТ гово­рят еще, рань­ше за Мед­ве­жьей горой воз­ле леса жило чудо­ви­ще. И людей оно поеда­ло. Прав­да, было это ред­ко, не наг­ле­ло оно то есть, не шико­ва­ло: так, раз в пол­го­да сожрет пароч­ку мужи­ков – и сно­ва вро­де как веге­та­рья­нец. Но была у него одна гад­кая чер­та. Все бы ниче­го: и глаз­ки у него умнень­кие, и поздо­ро­ва­ет­ся все­гда с доб­рым про­хо­жим, и по хозяй­ству чего помо­жет – не чужие все-таки. А вот за что его в деревне не люби­ли, так это за мане­ры его. Как сожрет кого, так нет что­бы спа­си­бо там ска­зать или хоть глазки-то свои кан­ни­баль­ские стыд­ли­во опу­стить. Нет же! Сядет так, пузо поче­сы­ва­ет, лыси­ну там свою тоже скре­бет – вот ведь мер­зость.

Или еще того хуже – рыг­нет после это­го, да так про­тив­но, что мясом чело­ве­чьим вся дерев­ня аж неде­лю дышит. И слыш­но тоже дале­ко, как рыга­ет он. Непри­ят­но полу­ча­ет­ся, хоть и мелочь вро­де, а непри­ят­но. Но наши люди от при­ро­ды тер­пе­ли­вые, хоть и встре­ча­ют­ся нату­ры неж­ные. Те, кто понеж­нее, те ушки-то паль­чи­ком акку­рат­но заткнут, и оно вро­де ниче­го. А иной про­сто нос ладо­шкой при­кро­ет или палку-вонялку какую в под­ста­воч­ку сунет да подо­жжет. В коноп­ля­ном мас­ле там али в мако­вом отва­ре вымо­чен­ную – все весе­лее на душе.

Отку­да оно такое появи­лось – ста­ро­жи­лы не при­пом­нят. Рас­ска­зы­ва­ют толь­ко, что жда­ли: герой какой-нибудь при­дет да пере­вос­пи­та­ет чудо­ви­ще, и пере­ста­нет оно людей-то жрать. Ан нет, не дожда­лись. Так и жило оно за горой бобы­лем. С утра, быва­ло­ча, вста­нет, редис­ки какой или огур­чи­ка пере­хва­тит, либо молоч­ка попьет, а то и сов­ме­стит – у них, у чудо­вищ, физио­ло­гия поз­во­ля­ет. И рабо­та­ет до вече­ра, а вече­ром пой­дет с мужи­ка­ми само­гон­ку пить, кто тоже бес­се­мей­ные. А тут, гля­дишь, к тем­но­те бли­же и бабы при­дут – инте­рес­но им тоже на чудовище-то погля­деть, а может, если пове­зет, и пощу­пать. Насчет пощу­пать это он тоже люби­тель был. Мужик все-таки. Про­зва­ли его почему-то Ари­сто­фа­ны­чем. Не пом­нит уж никто, с како­го пере­поя его так обо­зва­ли, но ему тогда понра­ви­лось шиб­ко: заулы­бал­ся, гар­монь на пле­чо и – в пляс. И ста­ли его Ари­сто­фа­ны­чем звать от мала до вели­ка, кто язы­ком воро­чать научил­ся. И уж анек­до­ты про него пошли и шут­ки раз­ные.

А мужи­ки – те вро­де и пони­ма­ли, что как болезнь на чудо­ви­ще най­дет, так ему про­сто пере­си­деть надо, да все рав­но возь­мет кто-нибудь и зай­дет к нему в недоб­рый час. Те, кото­рые поум­нее, ни осе­нью, ни вес­ной ни за что к жили­щу его не подой­дут – нары­вать­ся нико­му неохо­та. Как най­дет на Ари­сто­фа­ны­ча, он и пить пере­ста­ет и не рабо­та­ет. Лежит себе в избе, буд­то помер. Ну кто полю­бо­пыт­нее, те и пой­дут посмот­реть: а не помер ли вправ­ду? Может, у него горяч­ка там или лихо­рад­ка? Или денеж­ка какая зава­ля­лась за печ­кой, а то и алма­зик – у нас края бога­тые, кто его зна­ет? Толь­ко загля­нет к нему кто в избу – он его хвать! И допра­ши­ва­ет с при­стра­сти­я­ми: отку­до­ва ты и чего надо, мол? А чело­век доб­рый что может отве­тить? Он все-таки не малень­кий, Аристофаныч-то, не мла­де­нец – и ростом мет­ра в два с поло­ви­ной – дюжее само­го дюже­го мужи­ка. И умиш­ко у него свой име­ет­ся – на мякине не про­ве­дешь. Вот и гово­рит ему мужик все как на духу: при­шел, мол, пожи­вить­ся на смер­туш­ке тво­ей, Ари­сто­фа­ныч. Тот его – ам! И нету боль­ше ни мужи­ка, ни нос­ка даже от мужи­ка. Цели­ком жрет, с одеж­дой пря­мо. И народ все удив­ля­ет­ся – как его не тош­нит потом с ниток с этих и пуго­виц.

И хоть сожрал Ари­сто­фа­ныч не одно­го кор­миль­ца, а все ж было ему сре­ди наших дере­вен­ских ува­же­ние. Пони­ма­ли мужи­ки, что болезнь у него такая замор­ская заве­лась – депрес­сия назы­ва­ет­ся. И кто если и ста­нет на Ари­сто­фа­ны­ча боч­ку катить, так сра­зу его и заты­ка­ют: «Ты, мол, куда со сво­им бес­по­ня­ти­ем лезешь! Ари­сто­фа­ныч у нас мужик хоть куда, даром что роман­тик. Садись вот, Ари­сто­фа­ныч, кон­фет­ку съешь или луч­ше чаю сла­день­ко­го выпей». Ари­сто­фа­ныч кив­нет так груст­но, вро­де даже ушки по швам опу­стит. Стыд­но ему, видать, все ж таки. Сирот­ку какого-нибудь на коле­но себе поса­дит и кача­ет его. Сле­за пока­тит­ся, как гля­нешь на него.

Вот как-то раз насту­пи­ла в деревне осень. Хоро­шая такая, ниче­го, не дожд­ли­вая, обыч­ная осень. И опять у Ари­сто­фа­ны­ча болезнь его замор­ская про­яви­лась. Смот­рят мужи­ки, ни на вечер­них поси­дел­ках, ни на рабо­те его не вид­но. Ну, мужич­ки наши при­тих­ли – что ж, прой­дет у него это, вот опять сожрет пароч­ку доб­рых людей, и отпу­стит его болезнь. Пони­ма­ют все, что сезон­ное это.

А тут, как назло, занес­ла нелег­кая комис­сию в дерев­ню. Жда­ли ее, щас, конеч­но! Мужи­ки все пона­пряг­лись, в баш­ке все заче­са­ли да еще кое-где. Опять пона­е­ха­ли город­ские, нач­нут свои поряд­ки уста­нав­ли­вать. Мало ли чего они поме­нять захо­тят! Может, лес наго­ло побре­ют или гору кра­си­вую их бурить ста­нут! Может, в кос­ми­че­скую экс­пе­ди­цию дурач­ка дере­вен­ско­го Сень­ку отпра­вят! Или баб всех в модель­ное агент­ство в Тур­цию забе­рут. Как без них жить будем?

И то прав­да – при­ез­жа­ет какой-то инспек­тор к ним. «Я, – гово­рит, – инспек­тор Бах­те­рин». Про­тив­ный, мор­да пры­ща­вая, сам из себя очка­рик, а воло­сен­ки саль­ные и при­ли­зан­ные. Сра­зу вид­но – город­ская поро­да. Ну, бабы его быст­ро Бак­те­ри­ей про­зва­ли. Как он зай­дет в какую избу, посмот­рит, носом сво­им пры­ща­вым подер­га­ет, а после в кни­жеч­ку свою что запи­шет и уйдет, так бабы за ним все тут же сле­дом и вымо­ют да хло­роч­кой еще свер­ху при­сып­лют. Чтоб ника­кая зара­за от Бак­те­рии не при­лип­ла. А он все ходит да выспра­ши­ва­ет. И в кни­жон­ку свою про­тив­ную все и зано­сит. И вопро­сы дурац­кие тоже зада­вать любит – все ему непо­нят­но, как это они умуд­ря­ют­ся всю пшеничку-то свою сами съе­дать и в город не отправ­лять ниче­го. Зачем им, дескать, столь­ко семе­чек под­сол­неч­ных? Ему все мужи­ки тер­пе­ли­во объ­яс­ня­ют, а сами дума­ют про себя: «Не любо­пыт­ни­чал ты бы уж, а то Ари­сто­фа­ныч быст­ро тебе объ­яс­нит, что к чему».

А того как чер­ти нади­ра­ют, он возь­ми да спро­си:

– Что это, – гово­рит, – у вас духом стран­ным пах­нет? Чело­ве­чи­ной буд­то…

Мужи­ки гла­за долу опу­сти­ли: ниче­го, мол, не зна­ем. Какая такая чело­ве­чи­на? Мы окро­мя сви­нок и куро­чек толь­ко каль­ма­ра­ми замор­ски­ми пита­ем­ся – коров-то у нас столь­ко нету, чтоб на мясо их пус­кать. Да и куби­ком бульон­ным не побрез­га­ем… А если б коро­вы и были, раз­ве на них сена напа­сешь­ся? Вот и коса­ря хоро­ше­го не най­дешь опять же! Да и косу хоро­шую – опять про­бле­ма! А у девок у наших косы какие – ух, загля­де­нье! А молоч­ка вот све­же­го козье­го не хоти­те?

– Что это вы мне зубы заго­ва­ри­ва­е­те? – Бак­те­рия очка­ми злоб­но свер­ка­ет, а сам ручонки-то к молоч­ку тянет. Два лит­ра аж выпил зараз.

Тут как раз мимо дура­чок дере­вен­ский Сень­ка про­бе­гал. Радост­ный такой, уж чего там хоро­ше­го уви­дел, непо­нят­но. Под­бе­га­ет к инспек­то­ру, начи­на­ет вокруг него бегать и песен­ку какую-то само­дель­ную напе­ва­ет. Бак­те­рия на него вни­ма­тель­но смот­рит и спра­ши­ва­ет:

– А он у вас что, поме­шан­ный?

– Да нет вро­де, не меша­ет нико­му, так себе, бега­ет, орет глу­по­сти вся­кие. Ино­гда и пут­ное что-нибудь ска­жет. Дура­чок он у нас. Но хоро­ший тоже.

Бак­те­рия поду­мал, очки свои про­тив­ные попра­вил, губеш­ки обвет­рен­ные облиз­нул. Сел перед Сень­кой на кор­точ­ки и серьез­но так, через очки, спра­ши­ва­ет:

– Ну вот ска­жи мне, чего у вас тако­го в деревне хоро­ше­го есть, что в город мож­но отвез­ти, чтоб вам, дере­вен­щи­нам неоте­сан­ным, пло­хо ста­ло? Что отнять у вас мож­но еще?

Мужи­ки от наг­ло­сти такой и веро­лом­ства попя­ти­лись, не зна­ют чего и ска­зать. Толь­ко Сень­ке кулак пока­зы­ва­ют: «Попро­буй, мол, толь­ко!». Сень­ка и не рас­те­рял­ся. Садит­ся на ска­ме­еч­ку, из инспек­тор­ско­го порт­си­га­ра папи­рос­ку тяга­ет, ногу на ногу поло­жил и гово­рит:

– Есть у нас Глав­ный Началь­ник в деревне. Самый хоро­ший. Самый умный – на его муд­ро­сти толь­ко и выжи­ва­ем.

– Это кто ж такой? Это как же у вас тут – пол­ный ком­му­низм и анар­хия? – Бак­те­рия спра­ши­ва­ет.

– А Глав­ный Началь­ник – это наш авгу­стей­ший Ари­сто­фа­ныч, – Сень­ка гово­рит.

А у Сень­ки как раз Ари­сто­фа­ныч в боль­шом авто­ри­те­те все­гда ходил. Пото­му как сядут они на бере­гу и с рыба­ми нач­нут раз­го­ва­ри­вать, сидят по пол­дня так. Или вот тоже: ско­ти­на какая забо­ле­ет, они вдво­ем при­дут, помур­лы­чат на нее что-то, она наут­ро сама и под­ни­мет­ся. Дру­зья, мож­но ска­зать, были. Толь­ко Сень­ку нико­гда Ари­сто­фа­ныч на поси­дел­ки мужиц­кие не брал: у Сень­ки от само­гон­ки при­пад­ки слу­ча­лись. Нач­нет он на гита­ре блю­зы замор­ские играть, а то и пан­ку­ху какую-нибудь, ста­нет по сто­лу ска­кать, бока­лы бить. А то иро­кез себе сде­ла­ет фио­ле­то­вый. Или зеле­ный. И на девок не смот­рит, а все с гита­рой сво­ей ска­чет, сапо­га­ми при­то­пы­ва­ет – мужич­кам аж дур­но ста­но­вит­ся.

Пото­му Ари­сто­фа­ныч и не брал на попой­ки его. А стал таким Сень­ка после того, как в город съез­дил как-то, кар­тош­ку про­да­вать. При­е­хал без кар­тош­ки, без денег, зато с гита­рой и дурач­ком.

Толь­ко Сень­ка про Аристофаныча-то инспек­то­ру ляп­нул, тот аж заси­ял.

– Пока­зы­вай, – гово­рит, – мне сво­е­го героя щас же!

– Это не могу. Он не при­ни­ма­ет нико­го. Вот подо­жде­те недель­ку, он вас при­мет, а сей­час невоз­мож­но.

Ну, куда уж там! Бак­те­рия аж побе­жал за гору. Ни Сень­ка, ни мужи­ки всей тол­пой не смог­ли его удер­жать. «Сожрет он вас», – ему кри­чат, а он ни в какую. Вот бежит Бак­те­рия к лесу, за ним тол­па мужи­ков во гла­ве с Сень­кой. И все орут, понят­но.

Ари­сто­фа­ныч такой неожи­дан­но­сти уди­вил­ся: обыч­но кра­дет­ся один кто-нибудь тихонь­ко, воро­вать же идет. А тут целая тол­па, и никто не скры­ва­ет­ся. Что-то не так здесь.

Смот­рит Ари­сто­фа­ныч, все мужи­ки зна­ко­мые, мор­ды все эти он видел, а впе­ре­ди какой–то незна­ко­мый граж­да­нин с кни­жеч­кой и в очках. «Вот его-то я и сожру», – поду­мал Ари­сто­фа­ныч. И сожрал. Мужич­ки оста­но­ви­лись как вко­пан­ные – нико­гда они не виде­ли Ари­сто­фа­ны­ча таким голод­ным. А потом репы поче­са­ли и вспом­ни­ли: конеч­но! Сколь­ко уже сидит он, бед­ный, некорм­ле­ным в бер­ло­ге сво­ей. Все с Бак­те­ри­ей носят­ся, а покор­мить Ари­сто­фа­ны­ча и забы­ли. Стыд­но мужи­кам ста­ло, но Ари­сто­фа­ныч всю тос­ку мигом рас­се­ял. Рыг­нул хоро­ше­неч­ко и гово­рит:

– Все, – гово­рит, – наел­ся я, и депрес­сия моя на исхо­де. Давай­те само­гон­ку будем пить!

Накры­ли сто­лы, ста­ли празд­но­вать окон­ча­ние депрес­сии Ари­сто­фа­ны­ча. Выпи­ли мно­го, съе­ли тоже. Ста­ли пля­сать. Тут у Ари­сто­фа­ны­ча как в боку зако­лет! Охнул он и на пол пова­лил­ся. Отнес­ли его в избу, поло­жи­ли на кро­вать, теп­лы­ми оде­я­ла­ми накры­ли. Док­то­ра позва­ли. Док­тор не осо­бен­но Ари­сто­фа­ны­ча любил. Бол­та­ют, зато жена док­тор­ская уж боль­но его люби­ла. Брезг­ли­во так док­тор на него посмот­рел. «Меди­ци­на тут бес­силь­на», – гово­рит. Сам гово­рит, а тол­ком не зна­ет, где у чудо­вищ что нахо­дит­ся. Люди дру­гое дело, а у чудо­вищ – кто его раз­бе­рет?

– Эх, не убе­рег­ли мы Ари­сто­фа­ны­ча, – мужи­ки взды­ха­ли. – Жал­ко ведь, не чужие все-таки. А все Сень­ка с дурью сво­ей – зачем Бак­те­рию вред­ную под­су­нул Ари­сто­фа­нуш­ке? Да лад­но, дура­чок все ж, что с него возь­мешь…

И хворь какая-то стран­ная ока­за­лась – икал все сна­ча­ла Ари­сто­фа­ныч, потом мам­ку звать стал. Неде­ли три так про­му­чил­ся, бабы все уха­жи­ва­ли за ним, дежу­ри­ли вро­де. А он не ел ниче­го и не пил. Потом вро­де на поправ­ку пошел, как-то в вос­кре­се­нье сел на посте­ли, в око­шеч­ко посмот­рел, жалоб­но так поску­лил и стек­ла начал из себя выпле­вы­вать. От очков. Гово­рят, может, он очками-то эти­ми и пода­вил­ся, отто­го и забо­лел. А как он стек­ла все повы­пле­вы­вал, народ радост­ный сбе­жал­ся, стал вро­де как празд­но­вать поправ­ку его. Стол во дво­ри­ке накры­ли, бутыль опять же поста­ви­ли.

Док­то­ру почет­ное место отве­ли – под виш­ней, на шел­ко­вой подуш­ке. Спа­си­бо, мол, поста­вил на ноги Ари­сто­фа­ны­ча наше­го. И ста­ли шут­ки шутить да раз­го­во­ры раз­го­ва­ри­вать. Ари­сто­фа­ныч вро­де сидит да смот­рит на них, раду­ет­ся тоже по-своему. Ну уж и стем­не­ло, лам­поч­ку над крыль­цом вклю­чить пошли, захо­дят в избу, а Ари­сто­фа­ныч все сидит у окна. Его зовут – не слы­шит. Подо­шли – смот­рят, а он уж еле теп­лый, уж часа два как око­лел.

Бабы, конеч­но, пер­вое дело, заго­ло­си­ли, мужи­ки – те дер­жа­лись, но тоже носы опу­сти­ли. Делать нече­го – хоро­нить да поми­нать надо. Вот и само­гон опять же не допи­ли. Сели мужи­ки, при­го­рю­ни­лись, заду­ма­лись: как это вышло так, что сгу­бил Ари­сто­фа­ны­ча при­ез­жий инспек­тор? Хоте­ли тоже схо­дить к док­то­ру, мор­ду ему набить, но пере­ду­ма­ли потом. Он сам гово­рил, мол, меди­ци­на здесь бес­силь­на. А все из-за Бак­те­рии это­го, будь он не так помя­нут. Нечи­стый он ока­зал­ся, боль­ной вро­де как. И то по нему вид­но было – воло­сен­ки кра­ше­ные, сам суту­лый какой-то, нос­ки раз­но­цвет­ные. И глаз нехо­ро­ший – вон сто­ял даве­ча, на под­сол­нух смотрел-смотрел, так этот под­сол­нух потом пти­цы и рас­кле­ва­ли. Может, и кол­дун – кто его зна­ет. Наших-то мужи­ков Ари­сто­фа­ныч жрал – и ниче­го, а это­го сожрал – и на тебе, око­лел.

А те мужи­ки, что посме­ка­ли­стее, те вот так вот палец квер­ху под­ни­ма­ли и гово­ри­ли, что это все от кни­жон­ки инспек­тор­ской зло­вред­ной. Он в нее пото­му что гадо­сти вся­кие писал про дерев­ню нашу, вот Ари­сто­фа­ныч и не вынес позо­ра тако­го в сво­ем желуд­ке. Так что мно­го писать гадо­стей вся­ких – это не к доб­ру. Вот и Бак­те­рия голо­вой попла­тил­ся за кля­уз­ни­че­ство свое неснос­ное.

Но было, конеч­но, и хоро­шее в исто­рии этой. Что хоро­шо, так это что из горо­да пись­мо при­шло – не будем, гово­рят, боль­ше к вам комис­сии при­сы­лать, про­жор­ли­вые вы боль­но, жре­те всех под­ряд, самы­ми про­тив­ны­ми инспек­то­ра­ми не гну­ша­е­тесь. Сами себя и кор­ми­те теперь. А мужи­ки и рады – не будет никто их пше­нич­ку тас­кать да семеч­ки. И Сень­ка при сво­ем месте оста­нет­ся, и бабы, и гора, и лес…
05.03.2007. 21:25:11

Петр Петрович и народ

0.0.

Петр Пет­ро­вич в одних шта­нах от пижа­мы вышел утром на кух­ню, по-барски потя­ги­ва­ясь. И тут же уви­дел  на сво­ей кухне незна­ко­мо­го чело­ве­ка в чер­ной фураж­ке. Тот сто­ял у шка­па и нароч­но рыл­ся на пол­ке, где еще про­шлой вес­ной обна­ру­жи­лись загра­нич­ные кон­фе­ты.

– Экий хват, – усмех­нул­ся Петр Пет­ро­вич и налил себе пол­ста­ка­на чаю.

– А ему хоть бы хны! – воз­му­ти­лась сосед­ка, забе­жав­шая спро­сить у жены Пет­ра Пет­ро­ви­ча оче­ред­ную кар­то­фе­ли­ну в суп.

Петр Пет­ро­вич вни­ма­тель­но про­ана­лиз­ро­вал холо­диль­ник и достал отту­да кол­ба­су. Меж­ду делом он заме­тил, что дав­но пора поме­нять лино­ле­ум, кото­рый зади­ра­ет­ся и меша­ет откры­вать дверь холо­диль­ни­ка.

– Вы дей­стви­тель­но пола­га­е­те меня под­ле­цом? – наста­и­вал чело­век в чер­ной фураж­ке, хму­ря бро­ви.

– Отче­го же, – доб­ро­душ­но отве­чал Петр Пет­ро­вич, – вполне даже и нет.

Чело­век в чер­ной фураж­ке поту­пил гла­за, как поря­доч­ная жен­щи­на в каба­ке. Чело­век в чер­ной фураж­ке вспых­нул румян­цем и как-то совсем неожи­дан­но зары­дал от сча­стья.

– Доро­гой вы мой чело­век, изба­ви­тель вы мой! – напи­рал он.

Петр Пет­ро­вич ото­дви­нул­ся и уточ­нил:

– Вы это серьез­но?

Чело­век в чер­ной фураж­ке ниче­го не отве­тил, но энер­гич­но напра­вил­ся на вок­зал, чтоб купить билет обрат­но до Ижев­ска.

0.1.

Петр Пет­ро­вич шел в мага­зин в хоро­шем настро­е­нии. У него в руке был пакет с раз­врат­ной жен­щи­ной в длин­ных сереж­ках. В дру­гой руке Петр Пет­ро­вич нес сига­ре­ту, кото­рую курил лени­вы­ми затяж­ка­ми.

– Ска­жи­те, вы полит­кор­рект­ный чело­век? – зады­ха­ясь от вол­не­ния, спро­сил у него пер­вый встреч­ный.

– Ну, – отве­тил Петр Пет­ро­вич и пошел даль­ше, удо­вле­тво­рен­ный сво­им отве­том.

Пер­вый встреч­ный догнал его и гово­рит:

– Нет, поз­воль­те! Я тре­бую вра­зу­ми­тель­но­го отве­та.

Петр Пет­ро­вич выта­ра­щил гла­за и, как бы доволь­ный сво­ей наход­чи­во­стью, пошел даль­ше в мага­зин за кол­ба­сой и пол­бу­хан­кой хле­ба.

Но пер­вый встреч­ный не уни­мал­ся.

– Вы меня тут не оскорб­ляй­те при всех здесь, – брыз­гал слю­ной пер­вый встреч­ный. – Я ведь могу и того!

– Пожа­луй­ста, не кри­чи­те. Все рав­но я пер­во­му встреч­но­му сво­их поли­ти­че­ских взгля­дов не открою, – спра­вед­ли­во оса­дил его Петр Пет­ро­вич. Так спра­вед­ли­во, что даже сосед­ка, про­хо­див­шая мимо – за солью к жене Пет­ра Пет­ро­ви­ча, – вос­хи­ти­лась и напи­са­ла в газе­ту.

Оза­да­чен­ный муд­ро­стью Пет­ра Пет­ро­ви­ча, пер­вый встреч­ный дол­го сто­ял на тро­туа­ре и раз­мыш­лял, пока его не сбил вело­си­пед. Сам же Петр Пет­ро­вич пошел в мага­зин за кол­ба­сой и пол­бу­хан­кой хле­ба.

Воз­вра­тясь домой, Петр Пет­ро­вич обла­чил­ся в халат и сел обе­дать в кру­гу семьи: сам Петр Пет­ро­вич, жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча и двое детей, сде­лан­ных из само­го каче­ствен­но­го кар­то­на, доб­лест­но укра­ден­но­го Пет­ром Пет­ро­ви­чем на рабо­те. И когда он собрал­ся похва­лить суп, неожи­дан­но при­го­тов­лен­ный женой Пет­ра Пет­ро­ви­ча из остав­ших­ся после набе­гов сосед­ки про­дук­тов, как зазво­нил теле­фон.

Вся семья Пет­ра Пет­ро­ви­ча друж­но поперх­ну­лась и удив­лен­но пере­гля­ну­лась. Тогда жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча вопро­ша­ет груд­ным голо­сом:

– Кому там опять ней­мет­ся? Пусть дума­ют, что нас нет дома.

Петр Пет­ро­вич про­дол­жил есть, и толь­ко он вспом­нил, что хотел похва­лить суп из уце­ле­ших после сосед­ки про­дук­тов, как некие недоб­ро­же­ла­те­ли посту­ча­ли в дверь.

«Сво­ло­чи», – поду­мал Петр Пет­ро­вич, но тут же доб­ро­же­ла­тель­но спро­сил у жены:

– А не открыть ли нам, душень­ка, дверь?

Жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча нерв­но пожа­ла пле­ча­ми и вышла из ком­на­ты, спо­ткнув­шись при этом о сво­е­го сына, сде­лан­но­го из само­го каче­ствен­но­го кар­то­на.

Жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча реши­ла впредь нико­гда не раз­го­ва­ри­вать с таким Пет­ром Пет­ро­ви­чем, кото­рый не при­слу­ши­ва­ет­ся к ее груд­но­му голо­су. Петр Пет­ро­вич открыл дверь, а там была Газе­та. Она так и пред­ста­ви­лась:

– Здрав­ствуй­те, я Газе­та. Нам про вас ваша сосед­ка писа­ла.

Петр Пет­ро­вич рас­плыл­ся в улыб­ке и под­тя­нул шта­ны от пижа­мы, кото­рые все­гда носил вме­сте с хала­том.

– Я к вашим услу­гам, – рыцар­ски отве­тил он, пред­ло­жил Газе­те стул и на вся­кий слу­чай убрал подаль­ше в холо­диль­ник кастрю­лю с супом из уце­лев­ших про­дук­тов.

Газе­та вздох­ну­ла и отва­жи­лась задать свой вопрос:

– Ска­жи­те, вы полит­кор­рект­ный чело­век? Обще­ствен­ность это очень вол­ну­ет.

Петр Пет­ро­вич по-казацки усмех­нул­ся в вооб­ра­жа­е­мые усы и отве­тил:

– Конеч­но, что вы, в наше вре­мя… как мож­но по–другому? – отма­зал­ся он.

Газе­та радост­но вско­чи­ла со сту­ла и про­пе­ла:

– Как же хоро­шо, что мне уда­лось добить­ся от вас отве­та. Поверь­те, это очень вол­ну­ет обще­ствен­ность.

– Да я что, я все­гда прес­сой очень инте­ре­су­юсь, – саха­рил Петр Пет­ро­вич.

Гла­за Газе­ты засве­ти­лись доб­рым све­том, и она ушла, не спро­сив для себя даже супу.

Петр Пет­ро­вич удо­вле­тво­рен­но закрыл дверь и вздох­нул от уста­ло­сти. Семья сно­ва села есть суп. Жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча уса­ди­ла кар­тон­ных детей за стол, и начал­ся милый семей­ный ужин.

– Вот, – поучал жену Петр Пет­ро­вич, – Газе­та – это очень хоро­шо, это уже серьез­но. С Газе­той я буду раз­го­ва­ри­вать. А пер­во­му встреч­но­му я сво­их поли­ти­че­ских взгля­дов все рав­но не открою, – руба­нул рукой воз­дух Петр Пет­ро­вич.

Вся семья как бы бла­го­го­вей­но про­дол­жи­ла ужин.

0.2.

Петр Пет­ро­вич изу­чил рынок спро­са на пони­ма­ние и одоб­ре­ние. Петр Пет­ро­вич вели­кий чело­век. Он может вер­шить судь­бы, в его руках вся Все­лен­ная пред­став­ля­ет­ся малень­ким мячи­ком неиз­вест­ной нау­ке фор­мы. Петр Пет­ро­вич – тон­кий пси­хо­лог, и даже сосед­ка счи­та­ет его нор­маль­ным мужи­ком. У Пет­ра Пет­ро­ви­ча чудес­ная жена и отвра­ти­тель­ные сво­ей послуш­но­стью дети. Какие-то недоб­ро­же­ла­те­ли пусти­ли слух, что дети у него кар­тон­ные, но это все неправ­да.

Жена Пет­ра Пет­ро­ви­ча недав­но изу­чи­ла нау­ку мол­ча­ния и ста­ла ака­де­ми­ком в этой обла­сти. Все теперь вос­хи­ща­ют­ся женой Пет­ра Пет­ро­ви­ча и целу­ют ей руч­ки. Она изу­ми­тель­но мол­чит груд­ным голо­сом, чем наве­ки пле­ня­ет серд­ца слу­ша­те­лей.

Сосед­ка Пет­ра Пет­ро­ви­ча часто захо­дит к ним, эдак по-простому, спро­сить соли или мор­ков­ки в суп. Хотя в тот раз была кар­тош­ка. Но это ничуть не ума­ля­ет досто­инств Пет­ра Пет­ро­ви­ча, не меша­ет его гени­аль­но­сти и не затме­ва­ет его заслуг перед совре­мен­ным обще­ством.

Я пре­кло­ня­юсь перед Пет­ром Пет­ро­ви­чем и голо­со­вать буду толь­ко за него, пото­му что он наш вождь и его мне­ние очень вол­ну­ет обще­ствен­ность.


Лидия Вла­ди­ми­ров­на Дро­фа роди­лась в 1987 году, с четы­рех­лет­не­го воз­рас­та живет в Орен­бур­ге. Пер­вые попыт­ки созда­ния фило­соф­ской про­зы были заме­че­ны ее роди­те­ля­ми еще в дошколь­ном воз­расте, а в стар­ших клас­сах она уже декла­ми­ро­ва­ла свои сти­хи и пере­во­ды на школь­ных празд­ни­ках. Пер­вый боль­шой рас­сказ «Мэри Рид и Анна Бон­ни…» напи­са­ла, учась в 11-м клас­се. В 2004 году посту­пи­ла на отде­ле­ние жур­на­ли­сти­ки Орен­бург­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та, сей­час учит­ся на 4-м кур­се. Пуб­ли­ко­ва­лась в аль­ма­на­хе «Баш­ня» (2003, 2005), участ­во­ва­ла во Все­рос­сий­ском сове­ща­нии моло­дых писа­те­лей (Ниж­ний Тагил, 2005), област­ном семинаре-совещании моло­дых писа­те­лей «Мы вырос­ли в Рос­сии!» 14 сен­тяб­ря 2007 года, где полу­чи­ла сер­ти­фи­кат на изда­ние этой кни­ги. Рези­дент недав­но создан­но­го лите­ра­тур­но­го клу­ба моло­дых писа­те­лей Орен­бур­га. Кро­ме лите­ра­ту­ры и жур­на­ли­сти­ки инте­ре­су­ет­ся теат­ром, кино, музы­кой и хоро­ши­ми людь­ми.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *