Россия, Матерь моя…

 ЕВГЕНИЙ МАРТЫШЕВ 

* * *

Рос­сия,
Матерь моя!
Русь!
В лихое вре­мя – вре­мя сму­ты –
не уко­рю,
Не отре­кусь,
не оскорб­лю сло­веч­ком лютым.
Не бро­шусь к рас­пя­той тебе
твои обша­ри­вать кар­ма­ны
и, упо­до­бив­шись судье,
не ста­ну биче­вать изъ­я­ны!
Когда невер­ные сыны
тобой тор­гу­ют, слов­но шлю­хой,
и, вино­ва­той без вины,
сулят бес­че­стье и раз­ру­ху,
когда лику­ют лже­дру­зья,
твои
все опле­вав свя­ты­ни,
и урка­га­ны, как кня­зья,
а добродетели-рабыни,
я гово­рю себе: «Ништо!
Всё это было и не ново.
Их было тьмы над­мен­ных,
кто
Рос­сию тщил­ся зрить в око­вах.
От пече­не­га и Орды
до огол­те­ло­го гер­ман­ца
свои
бес­сла­вия сле­ды
оста­ви­ли в тво­их про­стран­ствах.
Воро­ний Камень на Чуд­ском,
Козельск и Поле Кули­ко­во,
и Про­хо­ров­ка под Орлом
кара­ли их весь­ма суро­во.
Как тщи­лись недру­ги твои
тебя разъ­ять! Сте­реть! Раз­ру­шить!
На поле боя не смог­ли,
но есть иное поле – души!
Кол­бас­ным раем увлек­ли.
Шмо­тьё – един­ствен­ная радость!
О, Русь! –
шестая часть зем­ли –
род­ная,
что с тобою ста­лось!
Лежишь, повер­жен­ная в прах,
под вой кли­куш, под брань сосе­дей.
Какой же зуд у них в руках:
— Добить бы рус­ско­го мед­ве­дя!
Не вый­дет – ясно напе­рёд.
Всё будет сыз­но­ва, как преж­де:
Рос­сия низ­ко упа­дёт
и вновь воз­вы­сит­ся мятеж­но.
Когда, от сча­стья без ума,
отпля­шут недру­ги на тризне,
из гря­зи,
хля­би,
из дерь­ма
она под­ни­мет­ся, как при­зрак.
Пле­ча­ми воль­но пове­дёт:
«Что тут за шум, «дру­зья» и гости?»
И ски­нет наг­лый этот сброд,
как ядо­ви­тую коро­сту.
И осе­нён­ная, как бы,
побед­ны­ми кры­ла­ми Ники
пой­дёт на зов сво­ей судь­бы
мно­го­стра­даль­ной и вели­кой.

За это
исто­во молюсь.
Коль жить,
так лишь тебе во сла­ву,
Рос­сия,
матерь моя!
Русь!
Моя любовь!
Моя дер­жа­ва!

* * *

Кто поёт о люб­ви,
дол­жен быть непре­мен­но влюб­лён.
Тако­ва уж пла­ни­да
себя посвя­ща­ю­щих песне.
Если это­го нет,
то фаль­шив звук любов­ных кан­цон.
Как себя ни гно­би,
содер­жа­нье полу­чит­ся прес­ным.
О, не тро­гай стру­ны
и себя пона­прас­ну не мучь,
если при­швар­то­вал себя
проч­ным кана­том к при­ча­лу,
но вку­си, что обрёл,
и сочти, что без­мер­но везуч,
пото­му как покой,
близ­кий круг и доста­ток – не мало.
И отнюдь не пороч­но,
забыв вдох­но­ве­ния бредь,
посвя­ще­нье себя и семье,
и доход­но­му делу.
Ведь любовь – изна­ча­лье,
она – что­бы это иметь.
А когда всё при­шло,
к токо­ва­нью душа охла­де­ла.
Но для тех, кто отме­чен
боже­ствен­ной метой Твор­ца,
но для тех, в ком поня­тия:
пес­ня и жизнь – одно­знач­ны,
невлюб­лён­ность – стра­да­нье,
тер­но­вые жала вен­ца,
немо­та – погру­же­нье
и гибель в боло­те сто­я­чем.
И одна­жды взры­ва­ет­ся
бла­го­по­луч­ный мирок,
нело­гич­но­стью кра­ха
досу­жий умок пора­жая,
и лома­ют­ся судь­бы
в обмен на сомни­тель­ный прок,
отвер­га­ют­ся бла­га
во имя фан­том­но­го рая.
В оке­ане стра­стей,
где порой сума­сшед­ше штор­мит,
так пья­ня­ще лететь
за чудес­ной меч­тою вдо­гон­ку!
Но любов­ные лод­ки тре­щат,
раз­би­ва­ясь о быт,
увле­кая невин­ных
в кипя­щую зло­бой ворон­ку.
Это – горь­кая пла­та.
Опас­но быть рядом с пев­цом.
Он – несчаст­ный залож­ник
ему нис­по­слан­но­го дара,
и не в силах ина­че.
Таин­ствен­ным зовом вле­ком,
он летит напро­лом
с без­рас­суд­ной отва­гой Ика­ра
и лома­ет кры­ла.
Но из гибель­ной боли сво­ей,
в кровь макая перо,
при­спу­стив утом­лён­ные веж­ды,
созда­ёт тот шедевр,
что потом окры­ля­ет людей,
дарит свет и любовь
и все­ля­ет в серд­ца их надеж­ды.
Толь­ко так,
своё серд­це без­удерж­ной стра­стью спа­ля,
толь­ко так,
не рядясь в позла­щён­ные ризы авгу­ра,
и воз­мож­но создать,
что наве­ки запом­нит зем­ля,
что достой­но люб­ви
Ната­ли,
Беат­ри­че,
Лау­ры!

* * *

В гла­за загля­ну осто­рож­но,
покой не нару­ша,
в себе подуста­лом
сомне­нья и сму­ты глу­ша,
и неж­но — хру­сталь­ный,
про­зрач­ный род­ник обна­ру­жу
в краю запо­вед­ном,
кото­рый зовёт­ся – ДУША.
Здесь мир и покой,
здесь уют­но,
свет­ло
и отрад­но.
Здесь све­та пото­ки
стру­ит бирю­зо­вая высь.
И ветер в тра­ве
выпе­ва­ет моти­вы невнят­но,
и радуж­ный мост
на незри­мых кана­тах повис.
Вой­ду в этот мир лишь на миг,
не сло­мив ни былин­ки,
не смяв ни тра­вин­ки
и с дре­ва листа не сорвав,
в род­ник загля­ну,
где тече­нье взды­ма­ет пес­чин­ки,
и плав­ны дви­же­нья
под­вод­ных стру­я­щих­ся трав.
Мне нету нуж­ды
наблю­дать в нём своё отра­же­нье,
мне нету нуж­ды
уто­лять свою жаж­ду вза­хлёб.
Лишь кап­лю покоя,
мину­ту без слов и дви­же­нья,
забыв все напа­сти,
не мор­щить раз­ду­мья­ми лоб.
Уйду неза­мет­но,
ты даже шагов не услы­шишь.
Гла­за отве­ду и,
пожа­луй­ста,
я уже вне.
Все­го – то и было…
но всё осталь­ное – излишне.
Все­го – то и было…
но я уже счаст­лив вполне.

* * *

В свет­лом хра­ме, с мона­шьим сми­ре­ньем,
пред ико­ной поста­вя све­чу,
я у Бога про­сил Вдох­но­ве­нья:
— Помо­ги! Я тру­дом опла­чу!

Я не денег про­шу, не карье­ру,
но того, что воз­вы­си­ло б дух,
укре­пи­ло бы силы и веру,
обост­ри­ло бы зре­нье и слух!

Я не ста­ну лука­вить напрас­но,
что меня обна­дё­жил Гос­подь.
Нет! Гля­дел он туман­но — бес­страст­но,
как бы вдаль, как бы сквозь мою плоть.

И не подал мне знак.
Над гла­вою
золо­ти­стый не вспых­нул огонь.
Не упа­ло перо голу­бое
из — под купо­ла хра­ма в ладонь.

Мчал я к дому в авто­бу­се тес­ном,
ощу­щая в себе мае­ту:
— То ли внял мне Отец Под­не­бес­ный?
То ль я тщет­но взы­вал в пусто­ту?

Я рабо­тал потом тер­пе­ли­во
(Бог – то Бог, но и сам будь с усам),
но душе не хва­та­ло поры­ва,
как могу­чих вет­ров пару­сам.

И, бес­плод­ность потуг сво­их видя,
от хло­пот обес­си­ля пустых,
— Бог не внял мне, — решил я с оби­дой. –
Не услы­шал моле­ний моих!

Но одна­жды вес­ною гре­му­чей,
сре­ди зво­на на сто голо­сов
белой пти­цей, звез­дою паду­чей
в серд­це власт­но про­ник­ла Любовь.

И душа в небы­ва­лом смя­те­нье
зазве­не­ла тугою стру­ной.
И при­шло, нако­нец, вдох­но­ве­нье,
и поли­ла стро­ка за стро­кой.

Ста­ло всё абсо­лют­но воз­мож­ным,
как вол­шеб­ни­ку, всё – по пле­чу.
Опу­стить­ся на полюс? – Не слож­но!
Про­ле­теть над зем­лёй? – Про­ле­чу!

Понял я: если дело бла­гое,
Бог при­хо­дит на выруч­ку нам
и дару­ет Любовь, осталь­ное…
Осталь­ное ты дела­ешь сам.

* * *

Зави­дую мучи­тель­но и боль­но
все­му и вся, что свя­за­но с тобой:
Лист­ку, что тихо пал в твои ладо­ни,
цвет­ку, что ты погла­ди­ла рукой,

воз­душ­но­му пото­ку, что по — свой­ски
раз­во­ро­шил смеш­ные завит­ки.
Зави­дую той тре­пет­ной берёз­ке,
к кото­рой ты при­льну­ла у реки.

Зави­дую лучу, что отра­зил­ся
в гла­зах, что повлаж­не­ли на вет­ру,
зави­дую соли­ру­ю­щим пти­цам,
кото­рым ты вни­ма­ешь поут­ру.

Зави­дую все тем, кого уви­дишь
ты в этот день
и зав­тра,
и потом!
Зави­дую!
Зави­дую – ты слы­шишь? –
всем тем счаст­лив­цам,
кто с тобой зна­ком!

Зави­дую, и нету мне покоя,
постыд­но,
как бога­то­му бед­няк.
Зави­дую себе, когда с тобой я!
Абсурд­но и смеш­но,
но это так!

* * *

Мне, по сове­сти, не нуж­ны
необъ­ят­ные день­жи­щи.
Быть вла­дель­цем шахт и фаб­рик,
как-то тоже ни к чему.
Мне доста­точ­но зар­пла­ты,
но пус­кай не будет нищих
и в кон­тей­нер­ных отбро­сах
хлеб не ищут ста­ри­ки.

Мне, по сове­сти, не нуж­но
боль­ше сча­стья, чем у мно­гих.
Лишь бы дети не хво­ра­ли,
были живы мать с отцом,
Лишь люби­мая встре­ча­ла б
после служ­бы на поро­ге,
лишь бы люди не счи­та­ли
наг­ле­цом и под­ле­цом.

Мне, по сове­сти, не нуж­ны
ни Кана­ры, ни Гаваи,
пусть на них я и не ездил,
пусть на них не отды­хал.
Мне доста­точ­на Кам­чат­ка
и пред­го­рия Алтая,
ени­сей­ские раз­ли­вы
и, конеч­но же, Бай­кал!

Мне, по сове­сти, не нуж­но,
чтоб меня бого­тво­ри­ли,
чтоб ова­ци­ей встре­ча­ли
сло­во, бро­шен­ное мной.
Мне доста­точ­но, ей — Богу,
чтоб одна меня люби­ла,
та, в отсут­ствие кото­рой
нету жиз­ни ника­кой!

* * *

Я так люб­лю, что неж­но­сти моей
пре­де­ла нет. Она непо­сти­жи­ма,
как этот свет от сол­неч­ных лучей,
как этот мир, созда­те­лем хра­ни­мый.

Она во мне, как тре­пет­ный огонь,
как некий Абсо­лют тыся­че­свеч­ный.
Не вери­те? На грудь мою ладонь
кла­ди­те. Вы не чув­ству­е­те НЕЧТО?

Не слы­ши­те ль взыс­ку­ю­щие Вы
под паль­ца­ми нечут­ки­ми сво­и­ми
мело­дии воз­вы­шен­ной люб­ви,
моих виб­ра­ций ток неуло­ви­мый?

А ты, моя един­ствен­ная, что ж?
Уже­ли из бро­ни твои покро­вы,
что так бес­страст­но рядыш­ком идёшь,
не слы­ша мои окли­ки и зовы?

И, вро­де бы, и здесь. И наяву.
Нахму­ри­лась. Кого — то взгля­дом ищешь.
— Люби­мая! – отча­ян­но зову. –
Люб­лю тебя!
О, Гос­по­ди, не слы­шишь!

* * *

Ты – есть!
И, зна­чит, сущее окрест
освя­ще­но тво­им суще­ство­ва­ньем.
На всём печать
добра и сози­да­нья,
люб­ви и состо­яв­ших­ся надежд!

Во всём есть смысл,
Боже­ствен­ная суть,
род­ня­щая про­стран­ство и мгно­ве­нья,
взду­ва­ю­щая
пла­мя вдох­но­ве­нья
и к звёз­дам ука­зу­ю­щая путь.

В чару­ю­щей гар­мо­нии вокруг
про­стёр­ся мир,
и я – его созда­нье –
в вели­че­ствен­ном гимне миро­зда­нья
отнюдь не дис­со­ни­ру­ю­щий звук.

Пою,
не в силах радо­сти избыть,
гля­жу на мир свет­ло,
без уко­риз­ны.
И нет вопро­са:
«Быть или не быть?»
Ты – есть!
Чего ещё желать от жиз­ни?

* * *

Люби­мая жен­щи­на
к телу при­льнёт, как лоза,
в кро­ви раз­бу­див
неуём­ный огонь пер­во­быт­ный,
Как пти­ца ноч­ная,
вплот­ную при­бли­зит гла­за,
обшеп­чет лицо
бла­го­дар­но — счаст­ли­вой молит­вой.
Люби­мая жен­щи­на
неж­ным каса­ни­ем губ
раз­бу­дит, согре­ет,
как сол­ныш­ком высве­тит душу,
раз­ве­ет все сму­ты,
собой засло­нит от пагуб,
пою­щее небо,
сме­ясь, вам не пле­чи обру­шит.
Люби­мая жен­щи­на,
слов­но кудес­ник, про­чтёт
завет­ную мысль,
уга­да­ет любое жела­нье,
пода­рит себя,
как вол­шеб­но — таин­ствен­ный плод,
в себе рас­тво­рит,
слов­но свет – глу­би­на миро­зда­нья,
даст силы и волю,
даст жаж­ду побед и борь­бы,
чтоб духом взле­тел,
устре­мил своё серд­це к полё­ту.
Люби­мая жен­щи­на –
это пода­рок судь­бы,
кото­рый не зря,
непре­мен­но во имя чего — то!
Захо­чешь, в отва­ге,
любо­вью её напо­ён,
шаг­нуть сквозь огонь,
и шаг­нёшь, упо­вая на чудо,
бал­ла­ду сло­жить,
чтоб от зави­сти сник Апол­лон,
и сло­жишь,
най­дя для неё сло­ве­са — изу­мру­ды.
Взой­ти на вер­ши­ну?
Взой­дёшь на любую из них!
Взле­теть выше звёзд?
И взле­тишь в клу­бах огня и дыма.
Нет подви­гов в мире
и нету дея­ний таких,
кото­рых не смо­жешь
во имя и ради люби­мой!
Жизнь непо­сти­жи­ма!
Нема­ло чудес­но­го в ней.
А в чём её смысл,
доко­па­ет­ся ль кто до раз­гад­ки?
А, может быть, в том,
что­бы рядом с люби­мой сво­ей
любить и стра­дать,
посвя­тив ей себя без остат­ка?

* * *

Влюб­лён­ная жен­щи­на –
вы заме­ча­ли? –
пре­крас­на!
В ней, слов­но в лам­па­де,
мер­ца­ет Боже­ствен­ный свет.
Его пога­сить иль рас­се­ять –
поту­ги напрас­ны,
бес­плод­ны уси­лья,
сме­шон самый стро­гий запрет.
Как непо­сти­жи­мо
быва­ет её пре­вра­ще­нье:
вче­ра – непри­мет­на,
не вдруг отли­чишь от дру­гих,
сего­дня – о, чудо! –
пре­крас­ное Божье Тво­ре­нье,
свя­щен­ный сосуд
в орео­ле лучей золо­тых!
Какая напол­нен­ность
све­то­лю­би­вою сутью!
Как взгляд усколь­за­ющ:
то здесь, то – полу­за­бы­тьё.
Не так ли зача­тую жизнь
она носит под гру­дью,
сияя от сча­стья,
хра­ня, как зени­цу, её!
Иная поход­ка,
иная осан­ка влюб­лён­ной.
А если улыб­ка,
её не пой­мут и волх­вы.
О, что Мона Лиза!
Любая из жен­щин – мадон­на,
когда её серд­ца
кос­нёт­ся дыха­нье люб­ви.
И нет ниче­го,
что мог­ло б усто­ять перед нею:
твер­дынь непри­ступ­ных
и непро­хо­ди­мых гра­ниц!
Пред нею, пре­крас­ной,
в агн­цов пре­вра­ща­лись зло­деи,
кру­ши­лись двор­цы,
отво­ря­лись воро­та тем­ниц.
И смерть насту­па­ла,
отбро­ся сви­ре­пую косу,
люби­мо­го ей воз­вра­щая
из небы­тия.
Люби­мая жен­щи­на –
это ответ на вопро­сы,
в чём суть нашей жиз­ни
и в чём дра­го­цен­ность ея!
Ничто перед нею
карье­ры, при­зна­ние, зла­то!
Ничто перед нею –
печать муд­ре­ца на челе!
Влюб­лён­ная жен­щи­на –
глав­ная в жиз­ни награ­да!
Суб­стан­ция Бога!
Апо­стол Его на зем­ле!

* * *

Кому при­шлось воз­де­лы­вать сады,
того нет смыс­ла мучить гово­риль­ней:
какие кро­пот­ли­вые тру­ды
нуж­ны, чтоб уро­жаю быть обиль­ней.

Тот зна­ет сам, когда он не лопух,
что преж­де чем пло­ды сры­вать в кор­зи­ну,
вско­пай зем­ли­цу, чтоб была, как пух,
и чер­но­зё­ма натас­кай на гли­ну.

Потом в про­стор­ной ямке поса­ди
свой саже­нец (твой выбор без­услов­ный)
и кореш­ков его не повре­ди,
рас­правь, как косу деви­чью, любов­но.

Полей его обиль­но, от души,
пока зем­ли­ца при­ни­ма­ет воду,
и к палоч­ке воткну­той при­вя­жи,
чтоб ствол не повре­ди­ла непо­го­да.

Потом, являя выдерж­ку и прыть,
борись с тра­вою сор­ною рети­во,
чтоб сол­ныш­ка не сме­ли засло­нить,
посад­кам лебе­да или кра­пи­ва.

Тогда, Бог даст, уроч­ною порой,
когда при­хо­дит осень золо­тая,
вку­сишь спол­на и радость, и покой,
и сла­дост­ную соч­ность уро­жая.

А что любовь? Не тот же это сад,
что тре­бу­ет забо­ты и ухо­да,
где сор­ня­ком взме­та­ет­ся раз­лад
и гнёт к зем­ле житей­ская невзго­да?

Где, как вода, потреб­на доб­ро­та,
как сол­ныш­ко – тер­пе­ние и неж­ность,
О, сколь­ко ж его надоб­но — тру­да,
чтоб сохра­нить накал её и све­жесть!

Но если ты к тако­му не готов,
всё, похо­дя: сбли­же­нья и раз­бор­ки,
не будет в запо­вед­ни­ке пло­дов,
а если будут, то кис­лы и горь­ки.

* * *

Обго­раю, как вет­ка сухая,
ело­вая.
И душа в запре­дель­ную пада­ет высь,
слов­но пти­ца вол­шеб­ная,
блед­но – лило­вая
в зача­ро­ван­ный сад — пара­диз.

Обго­раю, как вет­ка,
всей кожею чув­ствуя
жар и клё­кот живо­го огня,
не взы­вая о помо­щи,
не бого­хуль­ствуя,
нико­го и ни в чём не виня.

Обго­раю, как вет­ка,
и кажет­ся, кажет­ся
рас­тво­ря­юсь в про­стран­стве, вовне.
Кто я? Что я? Зачем?
Ах, какая мне раз­ни­ца
воз­дух я или отблеск в окне…

Обго­раю в аккор­дах
боже­ствен­ной музы­ки
с неиз­быв­ным вос­тор­гом в гру­ди.
Слов­но дверь рас­пах­ну­ли несчаст­но­му узни­ку
и ска­за­ли: «Сво­бо­ден! Иди!»

Обго­раю,
как буд­то впа­даю в бес­па­мят­ство.
Боже,
кто мне теперь судия?
О, любовь!
Ты – из всех – вели­чай­шее таин­ство!
Ты – не жизнь!
Ты – рубеж бытия!

* * *

Малень­кие радо­сти люб­ви…
кои не все­гда и заме­ча­ем,
коим и зна­че­нья — то, увы,
в сует­но­сти дня не при­да­ём…
Малень­кие радо­сти люб­ви…
у крыль­ца люби­мая встре­ча­ет.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
в доме вкус­но пах­нет пиро­гом.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
при­не­сти люби­мой на рас­све­те
неж­ные, таёж­ные цве­ты
с кап­ля­ми росы на лепест­ках,
выдох­нуть: Пре­крас­ней­шей – тебе!»
тёп­лой, после сна полу­оде­той,
радость и сму­ще­ние про­чтя
в широ­ко рас­пах­ну­тых гла­зах.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
подой­ти к хло­по­чу­щей люби­мой,
сза­ди осто­рож­но при­об­нять,
взять губа­ми неж­ный зави­ток,
нюхом обострён­ным уло­вить
трав­ный его дух непо­вто­ри­мый,
соб­ствен­ное серд­це услы­хав,
гул­ко коло­тя­щее в висок.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
уго­стить люби­мую череш­ней,
вме­сте с поце­лу­ем отправ­лять
ягод­ку в уста из уст сво­их,
в роще, взяв­шись за руки, бро­дить
в цар­стве тиши­ны и без­мя­те­жья,
упи­вать­ся сказ­ка­ми зимы,
рос­ко­шью узо­ров кру­жев­ных.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
воду из люби­мых пить ладо­шек,
слы­шать дол­го­ждан­ное: «Алло!»,
полу­чить изве­стье на лист­ке.
Малень­кие радо­сти люб­ви…
Сколь­ко их у любя­щих! О, Боже!
Каж­дое – сле­пя­щий брил­ли­ант
в памя­ти – бес­цен­ном сун­дуч­ке!
Может быть, когда — нибудь потом,
жизнь когда пока­тит­ся к зака­ту
или поло­сою неудач
бытия укро­ет небо­свод,
вскро­ем дра­го­цен­ный этот ларь,
выз­во­лим, что доро­го и свя­то,
сно­ва воз­вра­тим ушед­ший миг,
сбро­сив бре­мя тягот и забот.
Сно­ва обнов­лён­ная душа
вос­па­рит, на сча­стье упо­вая,
пти­цей, про­буж­дён­ною от сна,
поле­тит на звёзд­ные огни.
Малень­кие радо­сти люб­ви
малень­ки­ми вовсе не быва­ют.
Малень­кой быва­ет толь­ко жизнь,
в коей не слу­чи­ли­ся они.

* * *

Когда ухо­дит жен­щи­на,
какая б ни при­чи­на,
что б ни было навер­че­но,
вино­вен ты – муж­чи­на.

Пусть логи­ка и дово­ды
твои неоспо­ри­мы,
они отнюдь не пово­ды,
чтоб быть навек люби­мым.

Пусть зва­нья есть и доб­ле­сти,
постиг­нет отчуж­де­ние,
коль нет в тебе спо­соб­но­сти
на чудо­со­вер­ше­ние,

коль жаж­ды нет нова­ции,
отваж­но­го безу­мия,
а в серд­це лишь пуль­са­ции,
а не огонь Везу­вия.

Запом­ни же, отверг­ну­тый,
при­тих­ший оди­но­ко,
что любя­щая жен­щи­на
все­гда пода­рок Бога.

Цени же с ней мгно­ве­ния,
не усла­дись поко­ем!
Стань без­услов­ным гени­ем,
отча­ян­ным геро­ем!

Сло­жи бла­гое, вещее,
чтоб чув­ства рас-тре-во-жи-вать!
И не поки­нет жен­щи­на.
Хотя…кто зна­ет? Может быть…

* * *

«Дет­ство. Мой отец – воен­ный лёт­чик.
У реки Сучан – аэро­дром
«Яки» крас­но­звёз­дые роко­чут
с само­го рас­све­та за окном.

Из домаш­ней ради­о­та­рел­ки
музы­ка тор­же­ствен­ная льёт.
В ком­му­наль­ной кухонь­ке сосед­ка
что — то аппе­тит­ное печёт.

Мне шесть лет. Мне мама соби­ра­ет
сум­ку с неза­тей­ли­вой едой.
«Суп – в бидоне, — стро­го настав­ля­ет:
Отне­сёшь и сра­зу же домой».

Выхо­жу на ули­цу из дома.
Солн­це луче­зар­но бьёт в гла­за.
А доро­ги до аэро­дро­ма
ходом малы­ша на пол­ча­са.

Я бре­ду по узень­кой тро­пин­ке
сквозь ореш­ник и через овраг.
На лист­ве – хру­сталь­ные росин­ки.
Аро­ма­том веет каж­дый злак.

За колю­чей про­во­ло­кой – поле,
под «колюч­кой» юрк­нуть – пустя­ки.
Впе­ре­ди, как лод­ки на при­ко­ле,
замер­ли в шерен­ге яст­реб­ки.

Как они гроз­ны маши­ны эти!
Каж­дая – былин­ный кла­де­нец.
В надув­ном оран­же­вом жиле­те
под кры­лом в тра­ве сидит отец.

Моло­дой, в пилот­ском шле­мо­фоне…
Я гля­жу, как он, суров на вид,
лож­кой суп чер­па­ет из бидо­на,
и яйцо в газет­ку шелу­шит.

В тра­вах не смол­ка­ет гул пче­ли­ный.
А отец, при­хлё­бы­вая чай,
пред­ла­га­ет мне: «Залазь в каби­ну.
Ты ведь сын пило­та. При­вы­кай».

Миг, дру­гой и я в пилот­ском крес­ле.
Цифер­бла­ты фос­фо­ром горят.
Мне не по себе: слу­чай­но если,
я взле­чу, то как потом назад?

А отец, скло­нив­шись надо мною,
смот­рит свер­ху, как изда­ле­ка.
А над нами – небо голу­бое,
и, как кара­вел­лы – обла­ка.

* * *

Мама на кухне. У папы полё­ты.
Май на исхо­де. Дур­ма­нит сирень.
А в гар­ни­зоне сего­дня суб­бо­та –
это закон­ный помы­воч­ный день.

Есть на отши­бе котель­ная. Рядом
бань­ка – кир­пич­ный, неброс­кий домок.
К бань­ке тро­па мимо ста­ро­го сада –
он за огра­дой из вет­хих досок.

Мама, обед к воз­вра­ще­нью спро­во­ря,
в ёмкую сум­ку неспеш­но кла­дёт
мыла бру­сок и мочал­ку, кото­рой
до крас­но­ты мою спи­ну натрёт.

Сло­же­но стоп­кою наше бельиш­ко,
сня­та со щами кастрю­ля с огня.
Мама берёт акку­рат­но под­мыш­ку
эма­ли­ро­ван­ный таз для меня.

Вме­сте шага­ем тро­пою при­выч­ной.
Я семе­ню, успе­вая едва.
Над голо­вой сине­ва без­гра­нич­на.
Запа­хом терп­ким дур­ма­нит тра­ва.

Оче­редь жен­ская бдит воз­ле бани.
Столь ново­стей и любая – важ­на!
Здесь и сосед­ка Игна­то­ва Таня.
С нею дру­жу. Мол­ча­ли­ва она.

Куп­лен биле­тик и мы в раз­де­вал­ке.
А из помы­воч­ной сдер­жан­ный гам.
Кто-то помыл­ся. Они, как русал­ки –
мок­рые пря­ди стру­ят по пле­чам.

Жар их раз­не­жил, но зри­ма сно­ров­ка
в каж­дом дви­же­нье и в позе любой.
Мне лишь четы­ре, но очень нелов­ко
Я пони­маю, что я… не такой.

Мама вер­шит мой помыв дело­ви­то,
голо­ву мылит: «Зажмурь­ся, сынок!»
— Мама, я сам! – воз­ра­жаю сер­ди­то,
пере­хва­тив у ней мыль­ный бру­сок.

Жен­щин фигур­ки в пару, как в тумане.
Глу­хо зву­чат голо­са, как в лесу.
Непо­да­лё­ку Игна­то­ва Таня
с пуп­сом пласт­мас­со­вым мле­ет в тазу.

После помы­ва хру­стя­щей про­стын­кой
насу­хо мама меня обо­трёт.
Я неуме­ло шну­рую ботин­ки.
Сам. Я же взрос­лый – пусть видит народ.

Маме сосед­ка с при­твор­ным уко­ром
мол­вит, гла­за изум­лён­но ско­ся:
— Лиля, сынка-то женить уже впо­ру.
В жен­скую баню тако­му нель­зя.

Ох, как уела меня тётя Поля,
на чуже­род­ность мою намек­нув!
Я выбе­гаю из бани на волю,
лям­ки шта­ни­шек едва застег­нув.

Всё! – я вну­шаю доро­гой упря­мо.
Боль­ше, мол, с тётя­ми в баню – ни-ни!
— Лад­но, сынок, – улы­ба­ет­ся мама, -
С папою будешь ходить. Изви­ни.

Вме­сте шага­ем. Счаст­ли­вые оба.
Радость в душе от гря­ду­щих новизн.
Май на исхо­де. Сирень бес­по­доб­на.
И впе­ре­ди ещё целая жизнь.

* * *

Волк попал в кап­кан доволь­но глу­по
(избе­жать соблазн не уда­лось).
Лязг­ну­ли искус­ствен­ные зубы.
Хруст­ну­ла раз­дроб­лен­ная кость.

Боль ожгла, как буд­то прыг­нул в пла­мя
или егерь жах­нул из ство­лов.
Снег, как облак, взвил­ся над куста­ми.
Вой спуг­нул заду­мав­ших­ся сов.

Сты­лое желе­зо мёрт­вой хват­кой
впи­лось в кость – попро­буй убе­ги!
Бил­ся зверь в сугро­бе, как в при­пад­ке,
о кап­кан кро­ша свои клы­ки.

Как же так? Ведь толь­ко что! Ведь толь­ко
(О, непо­сти­жи­мость бытия!)
мчал тро­пой зве­ри­ною окол­ком,
был гро­зой и ужа­сом зве­рья.

Мог в прыж­ке настичь любую жерт­ву –
лось… олень… – сва­лить любо­го с ног.
А теперь, в сугро­бах рас­про­стёр­тый,
уяз­вим и жалок, как щенок.

Кто его жесто­ко пока­ле­чил?
Плен­ник огля­дел­ся, уязв­лён.
Вот же! Как он был им не заме­чен –
след, едва снеж­ком при­по­ро­шён.

Чело­ве­чий. Кис­лый дух овчи­ны,
еле раз­ли­чи­мый – таба­ка.
Утром при­ка­на­ет мужи­чи­на,
бах, как в тире, из дро­бо­ви­ка!

И свер­нёт­ся небо в чёр­ный сви­ток,
и навек погас­нет свет в гла­зах.
И кур­жак сып­нёт печа­лью с веток,
навсе­гда ути­ша боль и страх.

И почуя, что ухо­дят силы,
для чего, не ведая вполне,
волк пополз, вла­ча кап­кан посты­лый
по полу­за­сы­пан­ной лыжне.

Утром вышел егерь из избуш­ки,
зева­нул (видать, был сла­док сон),
глядь,
сре­ди дере­вьев на опуш­ке
волк в кап­кане, болью изну­рён.

Скорб­ный взгляд в обид­чи­ка уста­вил.
Вздрог­нул егерь, слов­но вино­ват.
Буд­то бы при­шёл ожив­ший Авель
к Каи­ну: «За что ты меня, брат?»

И слу­чи­лось! Что — то вско­лых­ну­лось
в очерст­ве­лом серд­це мужи­ка.
Подо­шёл к матё­ро­му, суту­лясь,
из сталь­но­го выз­во­лил зам­ка,

впра­вил кость. Повя­зоч­ка – поту­же,
шин­ка – подо­шёл вполне лубок.
Волк тер­пел, при­жав к затыл­ку уши.
Волк тер­пел, как вряд ли кто бы смог.

А потом, когда, весь­ма доволь­ный,
пот со лба утёр про­мыс­ло­вик,
оба взгля­дом встре­ти­лись неволь­но:
— Как, мол? Ниче­го?
— Уже при­вык.

Мед­лен­но, на лапу при­се­дая,
но зато на всех на четы­рёх
ухо­дил гро­за лес­но­го края
в чащу, в запо­вед­ный уго­лок.

И гля­дел вослед полу­оде­тый
егерь, слов­но впав­ший в забы­тьё,
и махор­ку сыпал в клок газе­ты,
не попав ни крош­кою в неё

* * *

Так уж выщ­ло. В зоо­пар­ке, для чего – не объ­яс­ни­ли
(может, в целях вос­пи­та­нья, может, про­сто каран­тин)
в обособ­лен­ную клет­ку мед­ве­жон­ка отса­ди­ли.
Рядом – пара­ми и груп­пой, а вот в этой – он один.

А уже сгу­щал­ся вечер. Посе­ти­те­лей – не мно­го.
В отда­ле­нье попу­гаи вере­ща­ли про своё.
Мед­ве­жон­ку было пло­хо, было очень оди­но­ко.
Не хва­та­ло очень мамы, тела тёп­ло­го её.

Всё, навер­ное, каза­лось малы­шу сплош­ною жутью:
этот сумрак, эти люди в оде­я­ни­ях сво­их.
Он пытал­ся их раз­дви­нуть – метал­ли­че­ские пру­тья.
Он про­тис­нуть­ся пытал­ся сквозь суро­вый гре­бень их.

Он ста­рал­ся, бедо­лаж­ка. Он, рас­тра­чи­вая силы,
неокреп­ши­ми ког­тя­ми сталь упря­мую скоб­лил –
ниче­го не полу­ча­лось. Ниче­го не выхо­ди­ло.
Малы­шок в мед­ве­жьей шку­ре от отча­я­нья ску­лил.

Но слу­чай­но ока­за­лась посе­ти­тель­ни­ца рядом.
И она запри­чи­та­ла, как над соб­ствен­ным дитём:
— Миша, милый, успо­кой­ся! Миша, малень­кий, не надо!
Ну не плачь ты, мой роди­мый! Нету мамоч­ки – най­дём!

И уж столь­ко было в этой вор­котне её уча­стья,
столь­ко лас­ки мате­рин­ской голос чув­ствен­ный вобрал,
что на зад­ние под­нял­ся, обод­рясь, малыш несчаст­ный,
подой­дя к фрон­то­ну клет­ки, испо­ве­до­вать­ся стал.

На мед­ве­жьем диа­лек­те он печа­лил­ся ей горь­ко,
что ему невы­но­си­мо в этой клет­ке одно­му,
что ему спо­кой­ней было б где – нибудь забить­ся в нор­ке,
пото­му как он не взрос­лый и не силь­ный пото­му.

Он ста­рал­ся тороп­ли­во сооб­щить о самом глав­ном,
что ему пора бы к маме. Где-то рядыш­ком она.
А навстре­чу ему голос, обво­ла­ки­вая плав­но,
слов­но пение сире­ны, погру­жал в объ­я­тья сна.

И не выдер­жал мишут­ка. Лёг под пру­тья­ми уста­ло.
Погру­зил­ся в сон глу­бо­кий, морд­ку лапою при­крыв.
А «сире­на» вор­ко­ва­ла, вор­ко­ва­ла, вор­ко­ва­ла,
а потом ушла тихонь­ко, сно­ва встре­чу посу­лив.

Вот и всё. Такой вот слу­чай. Есть и вывод непре­лож­ный.
Для себя по край­ней мере я сумел ура­зу­меть:
жизнь без жен­ско­го уча­стья абсо­лют­но невоз­мож­на!
И при этом не суть важ­но: чело­век ты иль мед­ведь.

* * *

Как слав­на при­ро­да почти на исхо­де вес­ны,
когда все сады, слов­но в кипе­ни белой при­боя,
и небо над Вами – без­дон­ное и голу­бое,
и май­ские вет­ры от слад­ких дур­ма­нов пья­ны.

Когда всё окрест, про­бу­див­шись от зим­не­го сна,
встреч солн­цу спе­шит – напи­тать­ся могу­чих энер­гий,
Ско­рее, ско­рей – из зем­ли выпол­за­ют побе­ги.
Cко­рее, ско­рей, пока негу стру­ит выши­на.

Ско­рее, ско­рее – тре­зво­нит про­зрач­ный ручей.
Ско­рее, ско­рей мель­те­шат в кро­нах клё­нов сини­цы.
Ско­рее, ско­рей вылез крот из под­зем­ной тем­ни­цы
и замер, раз­не­жась, в пото­ке горя­чих лучей.

Все­му, что на све­те, отпу­щен при­жиз­нен­ный срок
и некий ресурс, невоз­мож­но кото­рый оспо­рить.
И надо успеть свой при­ход содер­жа­ньем напол­нить,
осо­бен­ным смыс­лом, назва­нье кото­ро­му – прок.

И я исклю­че­ньем себя не счи­таю. Отнюдь.
Хотя соот­вет­ство­вать про­жи­тым летам пыта­юсь,
Но пью эту све­жесть, и буй­ством хмель­ным напол­ня­юсь,
гото­вый при встре­че любую пре­гра­ду свер­нуть.

Да здрав­ству­ет жизнь! Невоз­мож­но её раз­лю­бить.
Да здрав­ству­ет жизнь! Я неистов и счаст­лив, поку­да
льёт солн­це с небес – это непо­сти­жи­мое чудо! –
све­жа сине­ва – необъ­ят­ность её не избыть!

Поку­да в зыбя­щем­ся маре­ве тает про­стор,
и пти­чьи рула­ды с рас­све­та окрест­но­сти будят.
Поку­да есть жен­щи­на та, что люби­ма и любит,
и рядом пото­мок, кото­ро­му гла­жу вихор.

Ухо­дят мгно­ве­нья. Любо­му не ска­жешь: «Вер­нись!»
Не вымо­лишь небо: «Поз­воль пере­жить по ино­му».
Гря­дёт и послед­нее, но и в пред­смерт­ной исто­ме
шеп­ну бла­го­дар­но: «Спа­си­бо! Да здрав­ству­ет жизнь!»

* * *

Радуй­ся каж­до­му мигу,
кото­рым судь­ба ода­ри­ла,
пусть в нём, кон­крет­ном,
тебе и не очень лег­ко,
пусть тебе худо,
пусть напрочь оста­ви­ли силы,
ТАМ – мно­го хуже,
посколь­ку ТАМ нет ниче­го.
Радуй­ся каж­до­му вздо­ху
и каж­до­му серд­ца уда­ру,
хлеб­ной кра­юш­ке,
глот­ку золо­то­го вина.
Щебет синиц за окном
при­ни­май, как пода­рок.
Снег под луной
пусть лиша­ет покоя и сна.
Радуй­ся сол­неч­ным брыз­гам,
как самой огром­ной уда­че.
Ветер навстре­чу – ну что ж! –
всею гру­дью вдох­ни!
Дождь сыпа­нул?
О, пус­кай, озор­ной, он поска­чет!
Вымок? Про­дрог? –
Нико­го ни за что не кля­ни!
Не нагру­жай своё серд­це
тяжё­лою кла­дью доса­ды.
Не засо­ряй его
мусо­ром мел­ких обид.
Боль и стра­да­нье?
При­ми! Не про­тивь­ся – так надо!
Кто не стра­дал,
тот достой­но­го не сотво­рит.
Да не стра­шат тебя
смут­ных вре­мён ката­клиз­мы!
Всё при­ни­май
и напрас­ных иллю­зий не строй!
Радуй­ся (слы­шишь?)
все­му, что отпу­ще­но жиз­нью!
Жизнь корот­ка
и обид­но – не будет дру­гой.


Мар­ты­шев Евге­ний Фёдо­ро­вич – член Сою­за писа­те­лей и Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии, руко­во­ди­тель лите­ра­тур­но­го объ­еди­не­ния «Моло­дость», автор 12 сти­хо­твор­ных ска­зок и пяти поэ­ти­че­ских сбор­ни­ков, обла­да­тель несколь­ких лите­ра­тур­ных пре­мий (им. мит­ро­по­ли­та Иоан­на, им. рав­ноап­о­столь­ных Кирил­ла и Мефо­дия, им. С. Есе­ни­на, им. Н. Гарина-Михайловского). Живет в Ново­си­бир­ске.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.