Два рассказа

 ВИКТОР МЕЛЬНИКОВ 

Отчий дом

ВЕЧЕРЕЛО. Огром­ный ярко-алый закат горел за лесом, и там, где сквозь дере­вья про­све­чи­ва­ло ухо­дя­щее солн­це, каза­лось, буд­то начи­нал­ся лес­ной пожар. Отблес­ки его свер­ка­ли на реч­ке, теку­щей неда­ле­ко за дерев­ней, на зем­ле, покры­той поры­жев­шей тра­вой, осен­ней ржа­вью. Воз­дух кру­гом был чут­ким и тихим, как деви­чий вздох.

Сане­ев вышел на крыль­цо, и ему даже пока­за­лось, что в лесу дей­стви­тель­но тре­щит огонь; но потом понял — почу­ди­лось. Огля­дел­ся, оклик­нул соба­ку. Она не ото­зва­лась. Он поша­рил гла­за­ми по дво­ру, сошёл со сту­пе­ней и по пути маши­наль­но захлоп­нул двер­цу откры­то­го колод­ца. Потом, сощу­рясь, огля­дел боль­шую гор­ку кар­тош­ки: сего­дня нако­пал. Шаг­нул к ней, пута­ясь нога­ми в бот­ве, взял несколь­ко клуб­ней, опре­де­ляя — не зяб­ко ли? — но они были тёп­лы­ми, точ­но яйца из-под насед­ки.

Под­бе­жа­ла, виляя хво­стом, соба­ка.

— Это так ты двор сто­ро­жишь? — при­сты­дил её ста­рик. — А если сво­ру­ют нашу кар­тош­ку? Что тогда делать будем? Дочь при­е­дет за ней, а я что ска­жу? Лай­ма не убе­рег­ла? По чужим дво­рам бега­ла?

Соба­ка почув­ство­ва­ла: руга­ют. Поску­ли­вая, гля­ну­ла в гла­за хозя­и­ну. Сане­ев гро­моз­дил­ся над ней: высо­кий, с креп­кой спи­ной, с тяжё­лы­ми ладонями-кувалдами.

— Надо бы тебя без ужи­на оста­вить за такие дела, — вор­чал ста­рик, воз­вра­ща­ясь к дому. — Да уж лад­но… Вижу: стыд­но тебе.

Сане­ев открыл дверь, про­пус­кая соба­ку. Та радост­но шмыг­ну­ла через порог.

— Сего­дня у нас с тобой еда что ни на есть рус­ская, — объ­явил он Лай­ме, — кар­тош­ка жаре­ная с гри­ба­ми.

Соба­ка гавк­ну­ла, завер­те­лась у ног.

— Повкус­нее на сле­ду­ю­щей неде­ле есть будем. Может, и косточ­ка тебе обло­мит­ся. Юби­лей как-никак: семь десят­ков хозя­и­ну тво­е­му. Дочь вон открыт­ку при­сла­ла, на днях, навер­но, и сама будет. Небось и внуч­ку с собой при­ве­зёт. Боль­шая, коза, вырос­ла! Этой осе­нью послед­ний год в шко­лу идёт.

Ста­рик снял с пли­ты ско­во­ро­ду, поста­вил на стол. Кар­тош­ка шквор­ча­ла. Сане­ев, не торо­пясь, осту­жая, напол­нил соба­чью мис­ку. И толь­ко потом при­нял­ся есть сам. Не любил он, когда соба­ка при еде смот­рит ему в гла­за. Ел он мед­лен­но, раз­жё­вы­вая каж­дый кусо­чек. Зубы у ста­ри­ка были жёл­тые, но целые — один к одно­му.

Вдруг — буд­то пче­ла уку­си­ла — коль­ну­ло серд­це. Ста­рик от неожи­дан­но­сти открыл рот и замер. Потом боль отсту­пи­ла, но страх остал­ся. Он отло­жил лож­ку, мед­лен­но под­нял­ся, слов­но боясь шевель­нуть серд­це, и, при­дер­жи­ва­ясь то за край сто­ла, то за сте­ну, пошёл к кро­ва­ти.

Добрал­ся бла­го­по­луч­но; лёг поверх оде­я­ла и, вытя­нув ноги, закрыл гла­за. «Вот так и помрёшь один, — поду­мал он с тос­кой. — Внуч­ку бы с доче­рью пови­дать…»

По все­му телу раз­ли­лась немо­та, в ушах зве­не­ло. Но посте­пен­но назой­ли­вые коло­коль­чи­ки ста­но­ви­лись тише и тише… Поне­мно­гу отпус­ка­ло. Ста­рик лежал, гля­дя в пото­лок и на ров­но отё­сан­ные брёв­на стен. Раз­во­ды на тёмно-золотистом дере­ве скла­ды­ва­лись в при­чуд­ли­вые узо­ры: какие-то крем­ли, рощи, озё­ра.

И вспом­ни­лось преж­нее: как женил­ся, как стро­ил дом… Ведь каж­дое брёв­ныш­ко вынян­чил, как ребён­ка. Пом­нит каж­дый сучок, каж­дую тре­щин­ку на них. Они и сей­час были для него буд­то дети. Каж­дое про себя назы­вал по име­ни! Вот по этой стене лежат Васи­лий, Алек­сей, Антон, Иван, а там, где брёв­ныш­ки посла­бее, там — Ксе­ния, Мат­рё­на, Клав­дия… Рань­ше, быва­ло, раз­бу­дит жену сре­ди ночи и спро­сит:

— Слы­шишь, как шеп­чут?

— Кто? — пере­пу­га­ет­ся Анна спро­со­нья.

— Брёв­ныш­ки мои…

Аннуш­ка посме­и­ва­лась над его чуда­че­ством. Одна­ко же, когда рож­да­лись дети, назы­ва­ла их дру­ги­ми име­на­ми. Буд­то чего-то боя­лась.

Любил её Сане­ев! Ох как любил! Вся дерев­ня диви­лась. За всю жизнь не то что паль­цем не тро­нул — даже сло­вом обид­ным не попрек­нул. Да ведь не убе­рёг всё рав­но. Видать, прав­ду гово­рят, что Гос­подь напе­рёд луч­ших к Себе заби­ра­ет.

Горе­вал Сане­ев, горе­вал, да раз­ве этим вер­нёшь чело­ве­ка? Бабы сосед­ские про­бо­ва­ли сосва­тать ему кого из вдов, но ни к одной не потя­ну­лась душа. Да и как жить с дру­гой, когда каж­дая вещи­ца в доме напо­ми­на­ет ему Аннуш­ку? Так и остал­ся дожи­вать свой век.

А сыновей-то он ещё при ней схо­ро­нил. Стар­ший — моло­дой, кра­си­вый парень, копия отца, а погиб по-дурацки: в трак­то­ре под лёд про­ва­лил­ся. Вто­ро­го уби­ли на китай­ской гра­ни­це. Так тол­ком и не объ­яс­ни­ли, что и как. При­вез­ли запа­ян­ным в цин­ко­вом гро­бу да на род­ном клад­би­ще с воин­ски­ми поче­стя­ми похо­ро­ни­ли. Толь­ко одна дочь и оста­лась жива.

Зато у неё всё, кажет­ся, хоро­шо. Окон­чи­ла инсти­тут, вышла замуж. Рабо­та­ет в горо­де, в какой-то важ­ной, шиб­ко муд­рё­ной фир­ме. Кра­си­вая: стат­ная, русо­во­ло­сая, гла­за бирю­зо­вые, с хит­рин­кой, — вся в мать. Дере­вен­ские пар­ни хво­стом за ней уви­ва­лись.

— Гуляй, Лар­ка, как хочешь, где хочешь, с кем хочешь, — суро­во ска­зал ей одна­жды Сане­ев, когда она заяви­лась домой под самое утро. — Но гуляй так, что­бы никто и нико­гда не посмел свист­нуть тебе вслед.

И, надо при­знать, худо­го сло­ва про неё никто не гово­рил. Дев­ка пра­виль­ная полу­чи­лась: ну, может, малость упря­мая — тут уж сане­ев­ская кровь ска­за­лась.

Одно вот пло­хо: всё реже ста­ла к нему при­ез­жать.

Рань­ше и сама отды­ха­ла, и внуч­ку на всё лето при­во­зи­ла, а вот как закру­жи­лась эта кру­го­верть с шаль­ны­ми день­га­ми — пошло-поехало: сна­ча­ла юга, потом какие-то ост­ро­ва за гра­ни­цей. А отец-то ведь не моло­де­ет… К себе в гости тоже дав­но не при­гла­ша­ла. Сты­дит­ся, что ли, отца-старика?

— А чего ей тебя сты­дить­ся? — услы­шал он сквозь дрё­му род­ной голос Аннуш­ки. — Мы её вос­пи­та­ли, обра­зо­ва­ние дали. Выду­мы­ва­ешь ты всё. Про­сто неко­гда. Долж­ность у неё такая. А тебя она любит. Вот на юби­лей и забе­рёт к себе. Толь­ко ты сам поскром­нее будь. А то я знаю тебя! — нач­нёшь к людям при­ста­вать со сво­и­ми бай­ка­ми про вой­ну да про жизнь — и не захо­чешь, а убе­жишь.

— А я и не поеду нику­да! Что — здесь, что ли, делов нет? Ого­род надо пере­ко­пать. Ябло­ню, ту, что к забо­ру бли­же, спи­лить при­дёт­ся. Одно­му тяже­ло­ва­то, неухва­ти­сто; ну да ниче­го — может, Игна­та попро­шу помочь. Дров опять же на зиму надо заго­то­вить…

— Тоже мне хозя­ин. Забор почи­нил бы! Неужто перед сосе­дя­ми не стыд­но? Коза бок потрёт — он на неё и зава­лит­ся. Будет тогда сра­му на всю дерев­ню. А постель после стир­ки пошто не гла­дишь? На мятом спать лег­че?

— Вот зала­ди­ла… Забор, забор! А ты зна­ешь, каких денег сей­час дос­ки сто­ят? Три моих пен­сии надо на забор.

— Так схо­ди в сель­со­вет, а не помо­гут — к воен­ко­му иди. Ты сам вете­ран, да и млад­ший наш голо­ву на войне поло­жил. Помо­гут. Под лежа­чий камень вода, сам зна­ешь, не течёт.

— Тебе-то хоро­шо рас­суж­дать. А здесь нын­че вре­ме­на дру­гие. Чело­век чело­ве­ку — волк. «Рынок» это у них назы­ва­ет­ся. Да и какой из меня ходок теперь? Мощи уже не те…

— С дев­ка­ми в моло­до­сти надо было мень­ше гулять. Вот сей­час бы сила и при­го­ди­лась…

Соба­ка жалоб­но заску­ли­ла и, встав на зад­ние лапы, лиз­ну­ла ста­ри­ка в лицо. Сане­ев открыл гла­за. Боли в серд­це не было. Он опу­стил руку, погла­дил пси­ну и улыб­нул­ся.

НИ НА СЛЕДУЮЩИЙ день, ни через неде­лю дочь не при­е­ха­ла. При­го­тов­лен­ную кар­тош­ку при­шлось ссы­пать в погреб. А тут поч­та­льон­ша — не поле­ни­лась же! — при­нес­ла в дом посыл­ку. Сане­ев важ­но наце­пил очки и, отде­ляя каж­дую буков­ку, запол­нил кви­тан­цию.

В свёрт­ке ока­зал­ся пуши­стый сви­тер с полу­круг­лой гор­ло­ви­ной на резин­ке. К посыл­ке было при­ло­же­но пись­мо.

— Ты уж мне про­чти, — раз­гла­жи­вая уют­ную вяз­ку, попро­сил ста­рик.

Дочь писа­ла:

«Отец, здрав­ствуй! Изви­ни нас, что мы на твой день рож­де­ния не смог­ли при­е­хать. Езди­ли в Бель­гию поку­пать маши­ну. Они там дешев­ле, чем у нас. Не сер­чай. Жди нас в гости после ноябрь­ских. При­е­дем к тебе на новой машине».

Поч­та­льон­ша про­чи­та­ла и мол­ча отве­ла гла­за.

— Доб­рый сви­тер! Нема­лых денег сто­ит… — выда­вил ста­рик и услы­шал ска­зан­ное со сдер­жан­ной горе­чью:

— Не люб­лю я таких, кото­рые ста­ри­ков сво­их бро­са­ют.

— Слышь, Вера… Ты того… это­го… Не гово­ри нико­му про пись­мо. И вправ­ду перед людь­ми стыд­но. Ска­жи: мол, доч­ка хоте­ла при­е­хать, да захво­ра­ла внуч­ка. Или нет, не надо на неё наго­ва­ри­вать. А то и впрямь забо­ле­ет. Луч­ше ниче­го не гово­ри.

Поч­та­льон­ша вздох­ну­ла, буд­то на неё взва­ли­ли непо­мер­ную тяжесть, вски­ну­ла на пле­чо пустую сум­ку и вышла из дома.

Лари­са не при­е­ха­ла и в нояб­ре.

ЧТОБЫ зима не заста­ла врас­плох, решил ста­рик сде­лать новую лопа­ту под снег. Дол­го искал по всей деревне фане­ру, но как назло ни у кого не нашлось. И тогда забрёл в забро­шен­ный дом Ива­на Фро­ло­ва. Умер тот ещё года два назад. Дети при­е­ха­ли, похо­ро­ни­ли ста­ри­ка и сно­ва раз­ле­те­лись по сво­им горо­дам. Но дом про­да­вать не ста­ли — авось при­го­дит­ся ещё. Заби­ли толь­ко окна и две­ри крест-накрест.

В этот-то двор и зашёл Сане­ев. Не за чужим доб­ром, а так — уви­дел рас­кры­тую калит­ку. Дос­ки на две­рях были содра­ны, дом сто­ял, откры­тый настежь. Ста­рик вошёл внутрь и остол­бе­нел. На полу валя­лась гру­да пустых буты­лок, шмат­ки гли­ны от сапог, окур­ки, спич­ки, рыбьи хво­сты… «Меха­ни­за­то­ры… или город­ские гриб­ни­ки», — поду­мал с доса­дой Сане­ев. Шаг­нул в дру­гую ком­на­ту и, уви­дев на стене ико­ну, снял шап­ку. Лик Нико­лы Чудо­твор­ца был глу­бо­ко вре­зан в сте­ну и накреп­ко при­кле­ен. Образ пыта­лись выдрать, выко­лу­пать. По пле­чу свя­то­го и по стро­го­му лику тяну­лись глу­бо­кие сле­ды ножа или топо­ра. Кому-то даже при­шло в голо­ву выпи­лить ико­ну с кус­ком сте­ны, но сил, видать, не хва­ти­ло, а может, и спуг­нул кто…

«Кто мы и куда идём? Во что верим?! — мыс­лен­но кри­чал ста­рик, воз­вра­ща­ясь в свою избу. — Вот помру — и мой дом так же запо­га­нят!..» От этих мыс­лей внут­ри у него всё заны­ло и сжа­лось.

Вече­ром загля­нул Шур­ка, маль­чиш­ка сосед­ский.

— Мам­ка с бать­кой вас на пель­ме­ни при­гла­ша­ют, — ска­зал он, дипло­ма­тич­но пошмы­гав носом.

Ста­рик усмех­нул­ся.

— Ска­жи, щас при­ду.

За хозяй­скую смет­ку сосе­да зва­ли — впро­чем, без зло­сти, — Хит­рый Игнат. Ясно было, что мужик неспро­ста на пель­ме­ни зовёт, но уже то было хоро­шо, что мож­но отвлечь­ся от горь­ких мыс­лей.

Игнат с Клав­ди­ей дожи­да­лись его. Уви­дев вхо­дя­ще­го Сане­е­ва, разом вско­чи­ли, засу­е­ти­лись, буд­то перед важ­ной пер­со­ной.

Ста­рик каш­ля­нул в кулак и про­шёл к сто­лу. Накры­то было как на мала­ньи­ну сва­дьбу: кро­ме пель­ме­ней, задрав ноги, лежа­ла в глу­бо­кой тарел­ке коп­чё­ная кури­ца. Сане­ев сглот­нул слю­ну, а про себя усмех­нул­ся: «Видать, Хит­рый Игнат кро­ме кури­цы ещё кое-что при­го­то­вил».

Так оно и ока­за­лось. Когда выпи­ли по нали­воч­ке, сосед посмот­рел деду в гла­за, буд­то при­це­ни­ва­ясь, и натя­ну­то ска­зал:

— Дело у меня к тебе, дед Алек­сей…

— Ну, коли дело… выкла­ды­вай. Сооб­ща и обмоз­гу­ем.

— Я смот­рю, ты нын­че землю-то под зиму не стал пере­ка­пы­вать, — изда­ле­ка начал Игнат. — Ста­рость, как гово­рит­ся, не в радость. Како­во одному-то пере­па­хать столь­ко зем­ли? Тут не каж­дый и моло­дой оси­лит…

— Ты волынку-то не тяни. Гово­ри как есть, — пере­бил его Сане­ев, внут­ренне уже дога­ды­ва­ясь, к чему дело идёт.

— Ну, в общем, так, — хлоп­нув ладо­ня­ми по сто­лу, ска­зал Игнат. — Зем­лю у тебя хочу купить. Не всю, понят­но, а поло­ви­ну. Чего её в пустырь пре­вра­щать? А всю обра­ба­ты­вать тебе уже не по силам. А я её, роди­мую, с поль­зой…

— Ну-ну… — хмык­нул дед. — И как же ты её соби­ра­ешь­ся исполь­зо­вать?

— Луком заса­жу, а осе­нью всё про­дам. Стро­ить­ся хочу.

— Дво­рец, ста­ло быть, наду­мал выстро­ить? — съяз­вил ста­рик. — Хотеть не вред­но.

Сане­ев ото­дви­нул от себя тарел­ку с уго­ще­ни­ем:

— Толь­ко я тебе зем­лю не про­дам. Про­тив тебя ниче­го не имею, мужик ты справ­ный. А я для доче­ри дол­жен убе­речь её.

— Э-э… дочь! — усмех­нул­ся Игнат. — Ты изви­ни, я не в оби­ду гово­рю, но город­ской она ста­ла дамоч­кой. На кой хрен ей твоя зем­ля? Про­даст ведь, ей-богу про­даст, сра­зу же после тво­их похо­рон. К живому-то отцу не ездит, а уж после смер­ти и подав­но сюда доро­гу забу­дет. Это уж как пить дать.

Ста­рик мол­чал. Плес­нул налив­ки, отпил и мед­лен­но поста­вил недо­пи­тую рюм­ку на стол.

— Тут ты прав… В этом мне, кро­ме себя само­го, неко­го винить. Что посе­ял, то и жну сей­час. Где же я про­мах­нул­ся?.. Ведь вро­де бы всё хоро­шо было. Не знаю… Толь­ко вот тебе-то зачем моя зем­ля сда­лась? Сей вон у Фро­ла. Всё рав­но пусту­ет. Изба что сор­тир ста­ла. Да и задар­ма обой­дёт­ся тебе. Тоже выго­да.

— Нет, я так не могу, — пока­чал голо­вой Игнат. — Надо, чтоб всё по-людски было, чтоб всё чин-чинарём. Мне воро­ван­но­го не нуж­но. Да и тебе хоро­шо: уход за тобой будем вести… Клав­дия где пости­ра­ет тебе, где сго­то­вит. А хошь — к нам в дом пере­би­рай­ся. Зажи­вём одной арте­лью. Согла­шай­ся, дед Алек­сей!

Клав­дия под­ло­жи­ла горя­чих пель­ме­ней, Игнат налив­ки доба­вил.

— Нет, не уго­ва­ри­вай­те, — упёр­ся ста­рик. — Про­да­вать ни в жизнь не буду. Так — пущу, сажай­те, жал­ко, что ли? Денег с вас не возь­му. Луч­ку дади­те на зиму — и на том спа­си­бо. А из дома из сво­е­го ухо­дить не буду. Нель­зя жилью осты­вать. А ко мне загля­ды­вай­те. Мало ли что…

ЗИМА нача­лась в этом году рань­ше сро­ка. За три дня всё кру­гом сде­ла­лось бело, буд­то раз­ли­лись за дерев­ней молоч­ные кру­ги. Да такие высо­кие, что не вся­кий раз и трак­тор про­хо­дил. По сроч­но­му делу мож­но было добрать­ся сюда, пожа­луй, лишь на вер­то­лё­те. Но сроч­ных дел не было, да и вер­то­лё­тов тоже. Поэто­му сиде­ли в деревне, как в оса­де, не выле­зая.

Перед самым Новым годом, когда мороз малость отпу­стил, при­шла от доче­ри поздра­ви­тель­ная открыт­ка. Да чуд­ная такая! Откро­ешь её — и отту­да, слов­но из музы­каль­ной шка­тул­ки, льёт­ся мело­дия. Мяг­кая, лас­ко­вая — поне­во­ле улы­ба­ешь­ся ей. Ста­рик то и дело рас­кры­вал открыт­ку и, при­кла­ды­вая к уху, слу­шал. А доче­ри­но поже­ла­ние про­чи­тал толь­ко один раз. Сло­ва были обыч­ны­ми, душу не гре­ли — так, одна пусто­та в них.

На Новый год Хит­рый Игнат и Клав­дия при­гла­си­ли Сане­е­ва к себе. Всю ночь он смот­рел с ними цвет­ной теле­ви­зор, дивясь ярким крас­кам, пил домаш­нее вино и ел вкус­ные сала­ты. И так ему хоро­шо было в этом доме, что про­жил у них до само­го Рож­де­ства.

Вес­ной ста­рик, как и обе­щал Игна­ту, пустил его в ого­род. Сосед, вско­пав свой надел, помог и Сане­е­ву. Раз­би­ли несколь­ко гря­док под огур­цы и поми­до­ры. Так, чтоб хва­ти­ло для себя.

В кон­це мая, когда по бере­гу речуш­ки рас­пу­сти­лась черё­му­ха, при­е­ха­ла, нако­нец, дочь с зятем. Маши­на у них была в самом деле импорт­ная, с затем­нён­ны­ми стёк­ла­ми. Ста­рик уви­дел её ещё изда­ли, через окно, и вышел на крыль­цо.

Зять отво­рял воро­та и по-хозяйски заго­нял маши­ну во двор. Лари­са быст­ры­ми шага­ми поспе­ши­ла к отцу, но ста­рик не сдви­нул­ся с места, слов­но перед ним были чужие люди.

Подо­шла, при­жа­лась к нему и, смах­нув сле­зу со щеки, спро­си­ла:

— Ну как ты, пап­ка, здесь? Зима-то какая была! Ужас!

Зять тем вре­ме­нем открыл багаж­ник и выкла­ды­вал на зем­лю короб­ки, свёрт­ки, куль­ки. Потом подо­шёл:

— А дед ещё ого-го! Как трак­тор, ого­род пере­па­хал. При­дёт­ся цену наки­нуть.

Дочь посмот­ре­ла на него хму­ро, и тот сту­ше­вал­ся, умолк. Про­шли в дом. В ком­на­тах было чисто: недав­но Клав­дия всё здесь отмы­ла и пере­сти­ра­ла. Све­жим глян­цем бле­сте­ли стёк­ла окон.

— Тут никак жен­щи­ной пах­нет, — сузив и без того малень­кие глаз­ки, с непри­ят­ной усме­шеч­кой про­вор­ко­вал зять. — Тесть, ты часом не поже­нил­ся? Вот был бы номер!

— А вам бы на руку, что­бы я сдох? — вски­нул­ся ста­рик, аж нозд­ри затре­пе­та­ли.

Лари­са вздох­ну­ла вино­ва­то и как-то уста­ло:

— Ну зачем ты так, папа? У нас дей­стви­тель­но выпа­ло тяжё­лое вре­мя. Серё­жу всю зиму тре­па­ла нало­го­вая поли­ция. У меня на рабо­те тоже непри­ят­но­сти были. А с доч­кой сколь­ко хло­пот? Каких нер­вов сто­и­ла её под­го­тов­ка к инсти­ту­ту! Уйму денег на репе­ти­то­ров ухло­па­ли. Ведь хочет­ся, что­бы девоч­ка полу­чи­ла хоро­шее обра­зо­ва­ние.

— А где же она сама? — спро­сил Сане­ев мяг­чая.

— Отпра­ви­ли на юг. Пусть набе­рёт­ся сил перед экза­ме­на­ми.

— Тебя учи­ли без этих самых… как их там… И югов ника­ких не зна­ла. Посту­пи­ла ведь!

Никто ему на это не отве­тил.

Дочь при­ня­лась накры­вать на стол. Ста­рик сел на диван, наблю­дая со сто­ро­ны. Уви­дев, что она выло­жи­ла из паке­та кар­тош­ку, уди­вил­ся:

— Это­го добра у меня целый погреб. И круп­нее, и вкус­нее. Для вас сажал, а вы не при­е­ха­ли. Теперь погни­ет всё.

— Это, папа, не кар­тош­ка, — улыб­ну­лась Лари­са. — Это киви. Замор­ский фрукт. — Она раз­ре­за­ла его на доль­ки и одну про­тя­ну­ла отцу.

Ста­рик недо­вер­чи­во взял в руки, погля­дел на светло-зелёный круг­ля­шок и осто­рож­но отку­сил.

— Обе­зья­нья еда, — суро­во заме­тил он. — Наш-то кры­жов­ник повкус­нее будет.

Сели за стол. Зять из длин­ной бутыл­ки раз­лил коньяк. Дочь поло­жи­ла отцу в тарел­ку сала­та.

— Папа, за твоё здо­ро­вье.

Выпи­ли.

Ста­рик заедать не стал. Отпил лишь гло­ток виш­нё­во­го сока. Зато зять вовсю рабо­тал челю­стя­ми. «Эк у тебя руки-то рабо­та­ют! — думал Сане­ев. — Ров­но лопа­ты уголь в топ­ку кида­ют — и не усле­дишь. Жена вон наре­зать не успе­ва­ет».

Руки были ухо­жен­ные, без зем­ли под ног­тя­ми, не шер­ша­вые.

— Нет, здесь мы тебя боль­ше не оста­вим, — ска­за­ла дочь, слов­но о чём-то уже дав­но решён­ном. — Чего толь­ко за эту зиму не пере­ду­ма­ли! Хоро­шо, хоть с поч­той связь была. Позво­ню, узнаю, как твои дела, вро­де на душе лег­че ста­нет. А всё рав­но серд­це раз­ры­ва­ет­ся. Ведь ты уже ста­рый, за тобой уход нужен. А слу­чись что — кто помо­жет? Да и мне спо­кой­нее, когда будешь на гла­зах. Вон у Серё­жи луч­ший друг — док­тор. Любые лекар­ства — без про­блем.

Зять налил по вто­рой рюм­ке. Помя­ну­ли мать.

— А дом как? — спро­сил Сане­ев.

— Про­да­дим. Сей­час охот­ни­ков на зем­лю мно­го. Уже такой нашёл­ся. Серё­жа при­ве­зёт его на смот­ри­ны. Офор­мим все доку­мен­ты — и про­ва­лись эта дерев­ня! Хоть на ста­ро­сти пожи­вёшь по-человечески.

— Дом про­да­вать не буду. И нику­да отсю­да не уеду, — твёр­до ска­зал ста­рик. — Ишь чего уду­ма­ли! Здесь мать похо­ро­не­на, бра­тья твои! — крик­нул он. — Никто, окро­мя меня, за ними не при­смот­рит. На вас надеж­ды нет! Знаю уж.

— Папа, что ты опять за своё? Мы смо­жем при­ез­жать в дерев­ню, когда захо­чешь, хоть каж­дое вос­кре­се­нье. В горо­де будешь в цер­ковь ходить. Теле­ви­зор цвет­ной смот­реть. Питать­ся, нако­нец, нор­маль­но будешь.

— Позд­но, Лара. Отдал я уже ого­род сосе­ду.

— Как так «отдал»? — ото­ро­пе­ла она.

— Отдал, и всё тут. Игнат его весь луком заса­дил.

— Вот жули­ки! — вско­чил зять, так что пот на его лысине засвер­кал и пока­тил­ся.

— Не сметь! — рявк­нул Сане­ев и уда­рил кула­ком по сто­лу. — Это ты жулик! Ишь, на чужой кара­вай рот рази­нул!

— Папа, успо­кой­ся, — Лари­са поло­жи­ла руку ему на пле­чо. — Здесь, пони­ма­ешь, дело дели­кат­ное. Я тебе всё сей­час по поряд­ку рас­ска­жу, ты толь­ко не кри­чи. В инсти­тут, куда посту­па­ет наша дочь, не так лег­ко попасть. Но один про­фес­сор нам пообе­щал — он всё нала­дит, если мы ему поды­щем дом в деревне. И что­бы обя­за­тель­но рядом с рекой. А его и искать не надо! Вот он! Ну ска­жи, неуже­ли ты не помо­жешь сво­ей внуч­ке?

— Ах вот оно что! — вско­чил Сане­ев. — А я-то, ста­рый дурак, думаю, чего это они вдруг при­е­ха­ли? А они поку­пать меня яви­лись! А ну вон из мое­го дома!

Ста­рик вски­нул руку, ука­зы­вая паль­цем на дверь, но вдруг почув­ство­вал зна­ко­мую рез­кую боль в серд­це. Толь­ко на сей раз она не про­сто коль­ну­ла, а нава­ли­лась неве­ро­ят­ной тяже­стью. Сане­ев схва­тил­ся рукой за грудь, гля­нул на дочь помут­нев­ши­ми гла­за­ми, покач­нул­ся… И буд­то бы пол про­ва­лил­ся под его нога­ми.

ПОХОРОНИЛИ Сане­е­ва рядом с женой и дву­мя сыно­вья­ми. Сто­я­ла жар­кая пого­да, черё­му­ха кру­гом уже осы­па­лась и теря­ла свой запах.

Через два меся­ца при­е­хал в дерев­ню про­фес­сор. Про­да­ли сане­ев­ский дом выгод­но. Новый хозя­ин с Игна­том пого­во­рил по-человечески: усло­ви­лись на том, что Игнат дорас­тит свой лук, собе­рёт его, и на том «арен­да» закон­чит­ся.

Про­фес­сор своё сло­во сдер­жал. Внуч­ка ста­ри­ка ста­ла сту­дент­кой. Прав­да, в деревне она так и не появи­лась.

Лук у Игна­та вырос справ­ный, но уби­рал он его без радо­сти. Но всё же собрал, уло­жил акку­рат­но в ящи­ки, а потом стал при­ки­ды­вать, что с бот­вой делать.

Сгрёб остат­ки в кучу и попы­тал­ся под­жечь. Но огонь не брал под­сы­рев­ший ворох. Неожи­дан­но откуда-то выско­чи­ла Лай­ма и при­ня­лась мешать­ся под нога­ми, играя.

— Навя­за­лась ты на мою голо­ву! Кор­мишь тебя, и какая мне с это­го поль­за? Толь­ко хво­стом виля­ешь да гряд­ки топ­чешь.

Глу­пая пси­на радост­но тявк­ну­ла в ответ.

Огонь меж тем не раз­го­рал­ся. И Хит­рый Игнат сооб­ра­зил, что не худо бы схо­дить в сарай к ста­ри­ку. Лари­са ещё летом сва­ли­ла туда вся­кий мусор. Зна­чит, какая-никакая бума­га долж­на там оста­вать­ся на раз­жи­гу.

Сарай был не заперт. У поро­га валя­лись ста­рый фикус, подой­ник, ухват, две крын­ки, обло­ман­ная прял­ка и бумаж­ный хлам. Хит­рый Игнат под­нял пач­ку газет, неожи­дан­но из неё вее­ром посы­па­лись пись­ма. Да какие-то необыч­ные, без кон­вер­та, тре­уголь­ни­ка­ми. Нетруд­но было дога­дать­ся, что это сол­дат­ские пись­ма. При­сел Игнат на кор­точ­ки, стал соби­рать.

Обыч­ные тет­рад­ные листы, толь­ко пожел­тев­шие очень и погряз­нев­шие малость. Штамп цен­зу­ры и адрес кое-где раз­мок­ли, но текст при жела­нии мож­но было разо­брать.

Игнат поду­мал, потом собрал их, завер­нул отдель­но, под­хва­тил пач­ку газет и пошёл обрат­но, сопро­вож­да­е­мый соба­кой. Раз­жёг костёр и при­нял­ся рас­смат­ри­вать пись­ма, изред­ка отсту­пая, уво­ра­чи­ва­ясь от едко­го дыма. Это были фрон­то­вые пись­ма Сане­е­ва, малень­кие кусоч­ки его жиз­ни.

И слад­ко, и боль­но вдруг ста­ло Игна­ту! «Вот ведь и баб­ка Анна умер­ла, и дед Алек­сей, а всё живут, всё ведут раз­го­вор на этих вот бумаж­ных кусоч­ках! Чуд­ная шту­ка — жизнь! Вот ста­рик Сане­ев — какой замет­ный был чело­век, а что от него оста­лось? Куч­ка доку­мен­тов? А я помру — ведь и от меня оста­нет­ся не боль­ше… Что же с пись­ма­ми делать? Старик-то их берёг, ста­ло быть, доро­ги они ему были. Болью опла­че­ны, кро­вью. Ну и что теперь? Выбро­сить их? Сжечь?»

— С крас­но­ар­мей­ским при­ве­том — Алек­сей… — про­бор­мо­тал он, заво­ра­чи­вая пись­ма. — А Клав­ка небось ругать­ся будет: чего грязь раз­во­дишь? А мы ей не пока­жем. — Он сунул пакет за пазу­ху, свист­нул соба­ке: — Лай­ма, домой! — и пошёл к себе, чув­ствуя плот­ность писем на серд­це.

Христофорыч

ПИВНОЙ под­валь­чик у Дом­ско­го собо­ра в день весё­ло­го празд­ни­ка Лиго был укра­шен узор­ча­ты­ми листья­ми папо­рот­ни­ка, дубо­вы­ми вет­вя­ми, буке­та­ми рома­шек. Беле­ли ска­тер­ти с наци­о­наль­ным орна­мен­том, на сто­лах выси­лись пуза­тые гли­ня­ные кув­ши­ны с пивом.

Я про­шёл в глубь зала, высмот­рел сво­бод­ное место за сто­ли­ком. Там сидел муж­чи­на лет соро­ка пяти, кото­рый мне чем-то сра­зу понра­вил­ся.

— Мож­но? — спро­сил я.

— Сади­тесь, — кив­нул он ухо­жен­ной боро­дою и гля­нул на меня. На смуг­лом заго­ре­лом лице гла­за его, ярко-синие, стран­но све­ти­лись из-под выго­рев­ших на солн­це волос, слов­но два кусоч­ка холод­но­го риж­ско­го неба с лету­чи­ми отблес­ка­ми обла­ков и свер­ка­ю­щи­ми сме­шин­ка­ми солн­ца.

Я зака­зал себе тём­но­го иль­гу­ци­ем­ско­го пива.

— В коман­ди­ров­ке? — спро­сил мой сосед чуть насмеш­ли­во.

— Почти уга­да­ли. При­е­хал наве­стить дру­зей.

— Из Моск­вы?

— Угу. — Я сде­лал жад­ный гло­ток. — Про­жил в Риге мно­го лет, и ино­гда, как ни стран­но, тянет.

— А поче­му «как ни стран­но»?

— Да ведь осо­бен­но тянуть нече­му. Уж боль­но пас­куд­ная атмо­сфе­ра тут сло­жи­лась. А жаль. Мно­го хоро­ше­го у меня свя­за­но с этим горо­дом. Здесь про­жил луч­шие свои годы, жур­на­ли­сти­кой занял­ся — не от слу­чая к слу­чаю, а про­фес­си­о­наль­но.

— Вы жур­на­лист? — Он под­нял бро­ви, и глу­бо­кие мор­щи­ны рез­ко обо­зна­чи­лись на высо­ком кра­си­вом лбу.

— Ну да. А вы?

— Писа­тель… — отмах­нул­ся боро­дач с какой-то уны­лой без­на­дёж­но­стью и назвал своё имя.

Что-то щёлк­ну­ло у меня в голо­ве, и я его вспом­нил.

— Слу­шай­те, я ведь читал ваши рас­ска­зы!

— Да?

— Конеч­но! Осо­бен­но один мне запом­нил­ся, о при­ви­де­нии… толь­ко не вспом­ню назва­ние… Таин­ствен­ный такой… и печаль­ный. Что-то немец­кое в заго­лов­ке.

— «Фрау Мар­га­ри­та», — ска­зал он и тре­вож­но гля­нул по сто­ро­нам.

— Вот-вот! Здо­ро­во очень напи­са­но. Я тоже, зна­е­те, про­бую себя в худо­же­ствен­ной про­зе, но мне до вас дале­ко.

— Спа­си­бо.

— Да не за что. Это вам спа­си­бо. Я был потря­сён, до какой сте­пе­ни вам уда­ёт­ся вла­деть мисти­кой сло­ва. Вро­де бы всё обыч­но, а про­чтёшь — и пря­мо перед гла­за­ми вста­ёт этот при­зрак. Как вам уда­ёт­ся при­ду­мы­вать такие вещи?

— Хоти­те откро­вен­но? — Он очень серьёз­но посмот­рел на меня. — Даю сло­во чести — я ниче­го не выду­мы­ваю.

Я выта­ра­щил­ся на него.

— Да-да, — кив­нул писа­тель. — Фрау Мар­га­ри­та дей­стви­тель­но суще­ству­ет. Вот сей­час я сижу здесь и жду встре­чи с нею. Каж­дый год в Яно­ву ночь я ока­пы­ва­юсь здесь, напи­ва­юсь, потом шата­юсь по риж­ским мосто­вым и гово­рю с фрау Рит­хен.

— Как Блок с Незна­ком­кой?

Он поста­вил лок­ти на стол, сплёл заго­ре­лые паль­цы и опу­стил на них боро­ду.

— Ну, если хоти­те, — как Блок. Я ведь не знаю, как там было у Алек­сандра Алек­сан­дро­ви­ча. А для меня фрау Рит­хен — реаль­ность. Вы, конеч­но, може­те назвать это алко­голь­ным бре­дом. Пожа­луй­ста, я не оби­жусь.

— Если вы не шути­те…

— Какие шут­ки, кол­ле­га? Всё это весь­ма глу­бо­ко и не име­ет отно­ше­ния к алко­голь­но­му пси­хо­зу. Уж я-то знаю при­зна­ки белой горяч­ки. Нет-нет, тут дело гораз­до серьёз­нее.

— Но если это не шут­ка, то, навер­ное, это очень страш­но.

Он обхва­тил рука­ми голо­ву и заду­мал­ся.

— Как вам ска­зать… По пер­во­сти, лет пят­на­дцать назад, может быть, и быва­ло как-то не по себе. С чем бы срав­нить?.. Ну вот как в дет­стве на огром­ных каче­лях — серд­це зами­ра­ет и от стра­ха, и от вос­тор­га. А потом при­вык. Даже к тайне мож­но при­вык­нуть…

Полу­мрак под­валь­чи­ка ожил, затре­пе­тал папо­рот­ни­ком. Один кув­шин пива сме­нял­ся дру­гим, и вско­ре сте­ны обре­ли при­ят­ное плав­ное вра­ще­ние. Под бар­ха­ти­стое кру­же­ние мой новый при­я­тель изло­жил свою тео­рию. За бук­валь­ную точ­ность не руча­юсь, ибо поло­ви­ны я не понял из-за науч­ной тер­ми­но­ло­гии, а вто­рая поло­ви­на теря­лась во хме­лю. И всё же кое-что, как ни уди­ви­тель­но, задер­жа­лось в моей памя­ти.

По его тео­рии все город­ские объ­ек­ты в ходе сво­е­го мно­го­ве­ко­во­го суще­ство­ва­ния накап­ли­ва­ют некую куль­тур­ную обо­лоч­ку. И эта обо­лоч­ка обла­да­ет инди­ви­ду­аль­но­стью — не в пере­нос­ном, а в самом пря­мом смыс­ле это­го сло­ва. Духов­ные слои могут кон­цен­три­ро­вать­ся и вопло­щать­ся в кон­крет­ные чело­ве­че­ские обра­зы.

Я не согла­шал­ся, пытал­ся спо­рить, но писа­тель горя­чил­ся, раз­дра­жён­но гово­рил, что я ниче­го не пони­маю в нема­те­ри­аль­ном, а уж он-то на этом соба­ку съел.

— Может быть, может быть… — гово­рил я запле­та­ю­щим­ся язы­ком. — А фрау Мар­га­ри­та… Она, выхо­дит, тоже что-то вопло­ща­ет?

— О! Мы часто бесе­до­ва­ли с ней, но она усколь­за­ет, не хочет быть откро­вен­ной, лукав­ству­ет. Впро­чем, как все жен­щи­ны. Но инту­и­тив­но я чув­ствую, что она явля­ет­ся вопло­ще­ни­ем Риги — реки, что когда-то, сот­ни лет назад, тек­ла здесь и дала назва­ние это­му горо­ду. Теперь этой реки нет, в про­шлом сто­ле­тии её засы­па­ли, скры­ли, загна­ли под зем­лю. Но дух её рвёт­ся нару­жу, пенит­ся, клу­бит­ся над гра­нит­ной мосто­вой и вопло­ща­ет­ся в стран­ном при­зра­ке полу­ру­сал­ки, полу­бюр­гер­ши. Для русал­ки она слиш­ком чело­веч­на. А бюр­гер­ша… Юная бюр­гер­ша зна­ет всю исто­рию под­зем­ной реки с того само­го дня, когда вес­ной 1201 года епи­скоп Аль­берт сошёл на берег там, где сли­ва­лись неко­гда Рига и пол­но­вод­ная Дау­га­ва. И она рас­ска­зы­ва­ет свою исто­рию, нашёп­ты­ва­ет её стран­ны­ми Яно­вы­ми ноча­ми в узких улоч­ках над бле­стя­щей брус­чат­кой.

И мне уже каза­лось, что я вижу ту бес­ко­неч­но далё­кую даль, и непо­нят­но было, кто её пока­зы­ва­ет: писа­тель из туман­но плы­ву­ще­го кабач­ка или сама фрау Рит­хен с мала­хи­то­вы­ми гла­зи­ща­ми, со стру­я­щи­ми­ся до пят водорослями-волосами.

Но видел я как наяву епи­ско­па Аль­бер­та, в белых архи­ерей­ских одеж­дах, в чуд­ной высо­кой шап­ке, и отряд немец­ких рыца­рей, обла­чён­ных в гиб­кие бле­стя­щие коль­чу­ги. На боль­ших хищ­ных рыб были похо­жи они, на стаю сереб­ря­ных рыб. А за ними вслед вали­ла с палуб кораб­лей тол­па наро­да: чер­но­ряс­ни­ки, куп­цы, масте­ро­вые. Гор­тан­ный немец­кий говор мешал­ся с латы­нью, и струя лада­на тек­ла во влаж­ном реч­ном воз­ду­хе.

НАКОНЕЦ мы вылез­ли из под­валь­чи­ка. Нас штор­ми­ло, мы сту­па­ли, твёр­до и широ­ко рас­став­ляя ноги, как моря­ки. В чёр­ном небе высил­ся огром­ный силу­эт Дом­ско­го собо­ра. Мы поплы­ли мимо него, или нет — это Рига под бью­щи­ми­ся от север­но­го вет­ра пару­са­ми поплы­ла, поплы­ла мимо нас.

И где-то здесь — меж­ду Дом­ским собо­ром и высо­чен­ным шпи­ле­нос­ным хра­мом Пет­ра — я уви­дел её. Густая зелё­ная пена заклу­би­лась перед гла­за­ми, точ­но тём­ное риж­ское пиво в цвет­ном стек­лян­ном бока­ле, и из этой пены вытка­лось оча­ро­ва­тель­ное юное суще­ство с длин­ню­щи­ми воло­са­ми, в кокет­ли­вом чеп­чи­ке, в наряд­ном бюр­гер­ском пла­тьи­це и с лука­вы­ми, нево­об­ра­зи­мо боль­ши­ми оча­ми. Какой пле­ни­тель­ной была её улыб­ка, как бле­сте­ли её зуб­ки, как маняще-таинственно шеп­та­ла она что-то!..

— В-вот же она, ваша Рит­хен… — бор­мо­тал я, хва­тая за рукав сво­е­го спут­ни­ка.

И тут всё запля­са­ло и поле­те­ло в вих­ре виде­ний. Я уви­дел одно­вре­мен­но замок Орде­на мече­нос­цев и риж­ские баш­ни, отку­да мече­нос­цы и риж­ские бюр­ге­ры лупи­ли друг по дру­гу из пушек. Закру­ти­лись, завер­те­лись перед гла­за­ми пожа­ры, празд­нич­ные шествия, штур­мы и сва­дьбы. Мече­нос­цев сме­ни­ли про­те­стан­ты — с поис­ти­не иди­от­ским упор­ством они гро­ми­ли свя­щен­ную и хруп­кую кра­со­ту готи­че­ских хра­мов. Потом про­гар­це­ва­ли поля­ки, а за ними тяжё­лой пехо­той про­то­па­ли шве­ды. Загремели-заревели рус­ские пуш­ки, и в клу­бах поро­хо­во­го дыма явил­ся сам Пётр Вели­кий и всту­пил в изму­чен­ный бом­бар­ди­ров­кой, голо­дом и чумой город. Рижане с вос­тор­гом при­вет­ство­ва­ли его: кон­ча­лись ужа­сы оса­ды, и начи­нал­ся золо­той век при­бал­тий­ских нем­цев, при­зван­ных за одно сто­ле­тие пре­об­ра­зить Рос­сию.

Обра­зы мельк­ну­ли и погас­ли. И пре­лест­ное виде­ние тоже исчез­ло из глаз моих.

— Рит­хен, Рит­хен! — вос­кли­цал я, хва­тая пусто­ту.

— Немоч­ка моя… — мелан­хо­лич­но вздох­нул писа­тель и при­нял­ся с выра­же­ни­ем декла­ми­ро­вать что-то гортанно-певучее, похо­же — Гейне.

— Это вы во всём вино­ва­ты! — вспы­лил я. — Это вы заду­ри­ли мне голо­ву сво­и­ми немец­ки­ми рос­сказ­ня­ми! Почём вы зна­е­те, что она нем­ка? Может, она вооб­ще неиз­вест­но что?

— Пото­му что Рига — немец­кий город! — вдох­но­вен­но вос­клик­нул мой собе­сед­ник. — И тот, кто это­го не пони­ма­ет, — иди­от и неуч! Рига — немец­кий город! В этом, и толь­ко в этом, весь аро­мат его оба­я­ния и его фили­стёр­ский уют с непо­сти­жи­мой для рус­ско­го мелоч­ной регла­мен­та­ци­ей. Немец, и толь­ко немец мог зара­нее про­счи­ты­вать, сколь­ко пар смо­гут тан­це­вать на сва­дьбе одно­вре­мен­но. И толь­ко немец мог вытя­нуть к небе­сам эти фан­та­сти­че­ские шпи­ли, толь­ко он мог измыс­лить изви­ли­ны узких уло­чек. Изви­ли­ны… Ста­рая Рига — мозг. О, какие уди­ви­тель­ные, раз­ма­ши­стые идеи рож­да­лись в нём!

— Но поз­воль­те… — про­бор­мо­тал я. — А латы­ши?

— Ха-ха! Латы­ши! — Он демо­ни­че­ски рас­хо­хо­тал­ся. — Конеч­но, их роль в ган­зей­ской Риге была необык­но­вен­но важ­на. У них было целых два брат­ства: нос­чи­ков соли и нос­чи­ков пива. Пиво­нос­цы! Ха-ха! Ещё они сла­ви­лись льно­тре­паль­ным про­из­вод­ством. Ха! Тре­паль­щи­ки! Тако­вы­ми они были — тако­вы­ми и оста­лись!

Вдруг он замол­чал. Мы про­шли минуту-другую, и мой това­рищ пока­ян­но помо­тал голо­вой:

— Эх, не то я тебе наго­во­рил… Пого­ря­чил­ся. Что там — есть, конеч­но же, есть латыш­ское вея­ние в этой зем­ле. Да взять хоть ту же фрау Рит­хен. В ней явствен­но чув­ству­ет­ся лив­ский дух, древ­ний, дре­му­чий, доне­мец­кий…

Неожи­дан­но наша бесе­да была пре­рва­на.

— Хри­сто­фо­рыч! — Взвизг­нув тор­мо­за­ми, перед нами оста­но­вил­ся «Запо­ро­жец». Отту­да высу­нул­ся взлох­ма­чен­ный субъ­ект крайне запу­щен­но­го вида. — На рабо­ту под­бро­сить?

— Давай! — радост­но отклик­нул­ся мой спут­ник.

— На какую рабо­ту? — уди­вил­ся я. — И поче­му «Хри­сто­фо­рыч»? Вы же вро­де Иван Фёдо­ро­вич?

— Хри­сто­фо­ры­чем меня зовут за чело­ве­ко­лю­бие. Помни­те свя­то­го Хри­сто­фо­ра?

— Это кото­рый Хри­ста из реки спас?

— Да. А утром вме­сто Мла­ден­ца нашёл гру­ду золо­та. На эти день­ги и была постро­е­на Рига. Ну, я ино­гда ссу­жаю сво­их кол­лег по рабо­те, когда у них «нут­ро горит», так меня в шут­ку и про­зва­ли за сер­до­бо­лие.

— А что за рабо­та?

— Фило­соф­ская. Сади­тесь. Посмот­ри­те — не пожа­ле­е­те.

Мы поеха­ли. По доро­ге оста­но­ви­лись у мага­зи­на, и мой зна­ко­мый втис­нул в маши­ну ящик с пивом. Шум­ные, свер­ка­ю­щие све­том квар­та­лы горо­да оста­лись поза­ди. Впе­ре­ди была тьма.

— Дело в том, — печаль­но гово­рил мой при­я­тель, — что Рига — слож­ное явле­ние. Кро­ме немец­кой и литов­ской кро­ви была ещё кровь поль­ская и кровь швед­ская. Я имею в виду не толь­ко гене­ти­ку наро­да, но и гены искус­ства тоже. А еврей­ская Рига с её аро­ма­том пря­но­го иуда­из­ма? Это тоже сво­е­го рода кори­ца или гвоз­ди­ка, без кото­рых пече­нье не полу­чит­ся. И нако­нец, рус­ский эле­мент — колос­саль­ная син­те­зи­ру­ю­щая сила, она пере­со­зда­ла Ригу. Была Ган­за, пре­крас­ная, уют­ная и мелоч­ная Ган­за. А ста­ла — Импе­рия. Имен­но тогда был завер­шён духов­ный памят­ник, кото­рым была Рига.

— Была? — пере­спро­сил я.

— Конеч­но, была. В трид­ца­тые годы дра­па­ну­ли нем­цы, в Оте­че­ствен­ную — пере­би­ли евре­ев. Сей­час рус­ских выдав­ли­ва­ют. Глу­по это всё. Рань­ше Рига была перед­ним дво­ром Импе­рии, а нын­че ста­но­вит­ся задвор­ка­ми Евро­пы. Жал­ки­ми, затх­лы­ми задвор­ка­ми.

— У нас были ком­плек­сы вины, — всту­пил в раз­го­вор води­тель, — а у них — ком­плек­сы холо­па.

— Да, Петя, тут ты прав. Печаль­но, когда сиво­ла­пый лапот­ник начи­на­ет кор­чить аглиц­ко­го лор­да. Одна­ко мы при­е­ха­ли.

То, что я уви­дел, похо­ди­ло на пре­ис­под­нюю. Тьма оза­ря­лась пла­ме­нем горя­щих мусор­ных куч. Тучи чаек взви­лись, когда мы оста­но­ви­лись. Я вгля­дел­ся. Вокруг были горы спрес­со­ван­но­го мусо­ра. Мы при­е­ха­ли на свал­ку.

— Выхо­ди­те и выно­си­те его. Толь­ко, ради Бога — осто­рож­нее.

Мы вышли и выта­щи­ли ящик с пивом. Выта­щи­ли и понес­ли. Шли недол­го. Вско­ре перед нами откры­лась полуземлянка-полушалаш. Вой­дя внутрь, мы уви­де­ли роман­ти­че­скую кар­ти­ну. Око­ло уют­но потрес­ки­ва­ю­щей руби­но­вым огнём «бур­жуй­ки» сиде­ли трое: бомж Вася, быв­ший учи­тель рус­ско­го язы­ка Алек­сандр Мака­ро­вич и быв­ший ква­ли­фи­ци­ро­ван­ный рабо­чий Илья, на левой руке кото­ро­го отсут­ство­ва­ли верх­ние фалан­ги паль­цев. За исклю­че­ни­ем бом­жа Васи народ был доволь­но при­лич­ный, не опу­стив­ший­ся. Уви­дав ящик, все быст­ро при­ня­лись раз­би­рать бутыл­ки и уже через мину­ту сиде­ли на неко­ем подо­бии нар, сте­пен­но рас­суж­дая о смыс­ле бытия.

— Как же вы здесь рабо­та­е­те? — спро­сил я писа­те­ля.

— Свал­ка — очень выгод­ное место, если с умом к ней подой­ти. Тут нема­ло цен­ных вещей мож­но обна­ру­жить, даже рари­те­ты попа­да­ют­ся, если хоти­те знать. А для нас это не про­сто биз­нес. Это наша послед­няя надеж­да. Днём мы при­ез­жа­ем сюда, как на служ­бу, а ночью нашу базу сто­ро­жит Вася. Но сего­дня все задер­жа­лись. Празд­ник всё-таки. Един­ствен­ная уте­ха для без­ра­бот­ных.

— И вы без­ра­бот­ный?

— Я стал без­ра­бот­ным рань­ше всех при­сут­ству­ю­щих, — улыб­нул­ся Хри­сто­фо­рыч. — Рус­ская лите­ра­ту­ра нын­че не в чести.

Меня воз­му­ти­ла какая-то раб­ская обре­чён­ность этих людей.

— Послу­шай­те! Вы же все име­е­те обра­зо­ва­ние, навы­ки рабо­ты! Поче­му вы не пере­бе­рё­тесь в Рос­сию?

— Мы там не нуж­ны, — про­сто отве­тил Илья. — Эко­но­ми­ка в раз­ва­ле. Навер­ху — вору­ют, вни­зу — спи­ва­ют­ся. Я туда ездил недав­но. Не луч­ше, чем здесь… Нет, не луч­ше.

— Но там хотя бы свои. Здеш­них мож­но понять: тос­ку­ют о сво­ём хоро­шем про­шлом, вот и выме­ща­ют «оби­ды»…

— Да не было у них про­шло­го, — воз­ра­зил мне учи­тель Алек­сандр Мака­ро­вич, спо­кой­но про­ти­рая очки. — Миф это, раз­ду­тый и боль­ной. Перед самой вой­ной нем­цы, кото­рые здесь жили века­ми, уеха­ли в «райх», чув­ствуя угро­зу. Неко­му ста­ло отправ­лять мас­ло, слив­ки, бекон. Так и появи­лась иллю­зия изоби­лия и вос­по­ми­на­ние о преж­ней «рай­ской» жиз­ни. Потом Лат­вия вос­со­еди­ни­лась с Рос­си­ей, затем была вой­на. И если бы не она — быст­ро откры­лось бы, что ника­ко­го эко­но­ми­че­ско­го взлё­та и не было. Но это­го никто не хочет при­зна­вать. Мифа­ми жить про­ще и при­ят­ней.

— Но вы-то, вы! — тере­бил я Хри­сто­фо­ры­ча. — Вы-то с вашим талан­том были бы вос­тре­бо­ва­ны!

— Вы ниче­го не пони­ма­е­те… — тихо ска­зал он, и его яркие тёмно-синие гла­за пока­за­лись мне чёр­ны­ми. — Я не могу оста­вить этот город. Я хра­ни­тель его тра­ди­ции, той, под­лин­ной, свя­щен­ной куль­тур­ной тра­ди­ции. В извест­ном смыс­ле я и есть Рига. Как же я могу уехать сам от себя?

Про­во­жа­ли меня утром. Шофёр Петя вызвал­ся под­ки­нуть до гости­ни­цы.

— А может, всё-таки ещё уви­дим­ся? — гово­рил я запле­та­ю­щим­ся язы­ком, пихая Хри­сто­фо­ры­чу визит­ную кар­точ­ку. — Если наду­ма­е­те при­е­хать — зво­ни­те!

— Посмот­рим, — отве­тил он. — Ну, счаст­ли­во­го пути. Про­щай­те. — И под­нял руку.

Я взгля­нул на него в послед­ний раз и пора­зил­ся: он уди­ви­тель­но напо­ми­нал ста­тую свя­то­го Хри­сто­фо­ра с Мла­ден­цем на пле­че, сто­яв­шую когда-то на бере­гу Дау­га­вы. Мне даже почу­ди­лось над пле­чом у писа­те­ля какое-то сия­ние. Но я трях­нул голо­вой, виде­ние про­па­ло, и начал­ся обрат­ный путь. По доро­ге я заснул и очнул­ся лишь у гости­ни­цы.

ЕСЛИ откро­вен­но ска­зать, я до сих пор не могу понять, кто мне тогда встре­тил­ся в под­валь­чи­ке у Дом­ско­го собо­ра и встре­тил­ся ли вооб­ще; может, оча­ро­ва­тель­ная бюр­гер­ша, заку­тан­ная в тон­кие кру­же­ва, про­сто при­ви­де­лась?

Хочет­ся про­ве­рить, съез­дить в Ригу на Янов день. Да всё как-то не полу­ча­ет­ся. Дела, дела…


Вик­тор Семё­но­вич Мель­ни­ков — про­за­ик, изда­тель. И хотя он родил­ся в Казах­стане, но «милым пре­де­лом» для него ста­ла под­мос­ков­ная Колом­на. В этом горо­де он не толь­ко напи­сал свои луч­шие про­из­ве­де­ния — Мель­ни­ков осно­вал «Коло­мен­ский аль­ма­нах», насто­я­щий твор­че­ский Дом для писа­те­лей, поэтов, худож­ни­ков, пуб­ли­ци­стов Колом­ны.

День рож­де­ния, сов­пав­ший с Днём сла­вян­ской пись­мен­но­сти и куль­ту­ры, и опре­де­лил его судь­бу — стать лите­ра­то­ром. Он мно­го ездил по стране. Жил и тру­дил­ся в Сиби­ри, Баш­ки­рии, Таджи­ки­стане, Узбе­ки­стане, Лат­вии… Рабо­тал плот­ни­ком, сле­са­рем КИП, шах­тё­ром, гео­ло­гом, осмотр­щи­ком ваго­нов, кор­ре­спон­ден­том… В общем, жизнь его сло­жи­лась так, что воз­мож­но­стей для позна­ния реаль­ной, суро­вой, невы­ду­ман­ной дей­стви­тель­но­сти у него было предо­ста­точ­но.

Писа­те­ля Вик­то­ра Мель­ни­ко­ва зна­ют как креп­ко­го рас­сказ­чи­ка, зани­ма­тель­но­го повест­во­ва­те­ля, авто­ра книг «А на дво­ре была вес­на», «Зелё­ный крест», «Музею тре­бу­ет­ся экс­кур­со­вод» и дру­гих.

Сей­час про­из­ве­де­ния В.С. Мель­ни­ко­ва печа­та­ют­ся во мно­гих рос­сий­ских жур­на­лах. Он — автор две­на­дца­ти книг про­зы и поэ­зии. Член Сою­за писа­те­лей Рос­сии. Глав­ный редак­тор литературно-художественного изда­ния «Коло­мен­ский аль­ма­нах». Живёт в Коломне.

Награж­дён мно­ги­ми памят­ны­ми лите­ра­тур­ны­ми меда­ля­ми. В том чис­ле меда­ля­ми име­ни И.А.Ильина, И.И. Лажеч­ни­ко­ва, А.С. Пуш­ки­на.

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.