Иуда

 СВЕТЛАНА ЗАМЛЕЛОВА 

I

Два­дцать тысяч лун сме­ни­лось, а душа моя скор­бит смер­тель­но, и нет мне покоя ни на мгно­ве­нье. Имя моё леде­нит уста гово­ря­ще­го и колет ухо слы­ша­ще­го, образ мой гаже ось­ми­но­га, едче скор­пи­о­на. Про­клят я от Бога и сре­ди людей, но не оди­нок я в мер­зо­сти сво­ей…

Не был я дур­ным чело­ве­ком. Отец мой дер­жал тор­гов­лю чёр­ной шер­стью, и я помо­гал ему в лав­ке. Жили мы в Кери­о­те, к югу от Хев­ро­на, сре­ди каме­ни­стой пусты­ни Иудей­ской, где окрест­ные пас­ту­хи пасут чёр­ных коз и овец сво­их. Жили мы на Авра­амо­вой ули­це, в доме, сло­жен­ном из серых кам­ней и уви­том лозой вино­град­ной. Росой умы­ва­лись опа­ло­вые яго­ды, и солн­це пере­би­ра­ло их луча­ми сво­и­ми. Лет же мне было око­ло трид­ца­ти. Соби­рал­ся я женить­ся и купить бело­го осла, на кото­ро­го в кипа­ри­со­вом ков­чеж­це были отло­же­ны у меня сто пять­де­сят дина­ри­ев.

Был я как все и меч­тал, что­бы в лав­ке моей зве­не­ли тет­ра­д­рах­мы, и детиш­ки мои игра­ли под­ле меня, и отец спо­кой­но дожи­вал дни свои. Что­бы белый осёл кри­чал у ворот моих, а Есфирь ноча­ми обжи­га­ла меня лас­ка­ми.

И как все иудеи ждал я Мес­сию. Сколь­ко думал я о Мес­сии! В час полу­ноч­ный, не смы­кая век, пред­став­лял я, как вста­нет он на бере­гу мор­ском, и по сло­ву его при­не­сёт море жем­чуг и все сокро­ви­ща свои и поло­жит у ног его. И оде­нет он народ свой в баг­ря­ни­цу и голо­ву каж­до­го укра­сит кида­ром1. И вку­сит народ иудей­ский ман­ну небес­ную сла­ще той, что ели отцы наши в пустыне. Дома же у нас люби­ли повто­рять: «Раз­ве не дол­жен Мес­сия прий­ти вско­ре? Раз­ве не обе­щал Бог наро­ду сво­е­му?.. То-то наста­нет вре­мя!.. Не нуж­но будет возить­ся с воню­чей шер­стью – все наро­ды Зем­ли будут слу­жить евре­ям!» «Когда же это будет?», – спра­ши­вал я у отца. «Раз­ве мы заме­ча­ем, – отве­чал отец, – как ночь сме­ня­ет­ся утром, зима – вес­ною? Не заме­тим, как новое цар­ство сме­нит ста­рое… Век наш не прейдёт, как всё сие будет…»

II

При­бли­жал­ся же празд­ник при­но­ше­ния дров, когда со всей стра­ны при­но­си­ли в Иеру­са­лим дро­ва для жерт­вен­ни­ка. И вот, отец мой ска­зал мне: «Пой­ди, посмот­ри – одни гово­рят: “Вели­кий про­рок вос­стал меж­ду нами…”, дру­гие гово­рят: “Мес­сия!..” Раз­ве могут в Иеру­са­ли­ме не заме­тить Мес­сии?..»  И я оста­вил всё и пошёл.

Вой­дя же в Иеру­са­лим сквозь Ессей­ские воро­та, напра­вил­ся я к хра­му, золо­той купол кото­ро­го, похо­жий на пере­вер­ну­тую квер­ху дном лод­ку, воз­вы­шал­ся над горо­дом и сле­пил вся­ко­го, кто под­ни­мал гла­за свои на него. И на дво­ре иуде­ев стал искать я место в кры­той гале­рее, где бы спря­тать­ся от солн­ца. Но не сра­зу нашёл себе место, ибо мно­же­ство наро­ду со всей Иудеи и Гали­леи собра­лось в хра­ме. Тут и там сиде­ли рав­ви­ны со свит­ка­ми Зако­на, и вокруг них соби­ра­лись уче­ни­ки и любо­пыт­ные. Мно­гие же из них спо­ри­ли, и я спро­сил у чело­ве­ка в поло­са­том кето­не­те2:

– О чём это они спо­рят?

И он отве­чал мне:

– Неуже­ли ты, при­дя в Иеру­са­лим, не зна­ешь о про­ис­шед­шем?

Я же спро­сил:

– О чём?

Он ска­зал мне в ответ:

– Что было с рас­слаб­лен­ным из Дома мило­сер­дия, кото­рый трид­цать восемь лет ждал исце­ле­ния, и неко­му было опу­стить его в купаль­ню, а Гали­лей­ский про­рок исце­лил его Сво­им Сло­вом? Но было это в суб­бо­ту, и началь­ни­ки наши иска­ли убить Его за то, что такие дела дела­ет в суб­бо­ту… Да вот, пой­ди, посмот­ри сам!

Собра­лась же в при­тво­ре Соло­мо­но­вом тол­па наро­да, и мно­гие из них кри­ча­ли, и спор под­нял­ся вели­кий. Я же, подой­дя, спро­сил:

– О чём это кри­чат меж­ду собою?

И сра­зу несколь­ко чело­век отве­ча­ли мне из тол­пы:

– Или ты не слы­шал о Гали­лей­ском про­ро­ке, исце­ляв­шем в суб­бо­ту, когда Закон наш не велит наде­вать в суб­бо­ту баш­ма­ки, под­ко­ван­ные гвоз­дя­ми? Фари­сеи же иска­ли убить Его за то, что нару­ша­ет суб­бо­ту и Отцом Сво­им назы­ва­ет Бога, делая себя…

Но я уже не слу­шал их.

– Истин­но, истин­но гово­рю вам, – раз­дал­ся голос чистый как весен­ний дождь, спо­кой­ный как воды Иор­да­на, – …дела, Мною тво­ри­мые, сви­де­тель­ству­ют о Мне…

И, про­тис­нув­шись сквозь тол­пу, я уви­дел Его.

Оде­тый в белый хитон, был Он высок и немно­го суту­ло­ват. В гла­зах Его – тём­ных, как пло­ды каш­та­на, мяг­ких, как самое тон­кое вер­блю­жье покры­ва­ло – не было и тени лукав­ства, груст­но смот­рел Он вокруг себя, точ­но сожа­лея о всех. Не было в Нём ни сует­ной забо­ты, ни гру­бой чув­ствен­но­сти, ни гор­де­ли­вой отстра­нён­но­сти. Не было ни стра­ха, ни зло­бы. И гля­дя на Него, я про­шеп­тал: «Ты – Сын Божий, Ты – Царь Изра­и­лев…»

III

Ни дом наш, уви­тый лозою, ни тон­кое, как волос, пере­но­сье Есфи­ри, ни ночь, зата­ив­ша­я­ся в гла­зах её – ничто не мог­ло вырвать у души моей вос­тор­га такой силы, как сло­ва Его. Серд­це моё раз­мяг­ча­лось, как кусок высох­шей кожи, бро­шен­ный в воду. Поза­быв отца, Есфирь и сто пять­де­сят дина­ри­ев, отло­жен­ные в кипа­ри­со­вом ков­чеж­це, я пошёл за Ним. И вме­сте с дру­ги­ми ходил под паля­щи­ми луча­ми полу­дня и спал под тихим мер­ца­ни­ем звёзд.

При­шли же к озе­ру Ген­ни­са­рет­ско­му, и народ во мно­же­стве стал тес­нить Его. Взо­шёл Он в лод­ку и начал гово­рить к ним. День кло­нил­ся к вече­ру, и солн­це, похо­жее на спе­лую яго­ду, за спи­ной Его сколь­зи­ло в воду. Каза­лось, от тела Его исхо­дит сия­ние, и нель­зя было не любо­вать­ся Им. Голос Его лас­кал слух, и сло­ва баль­за­мом капа­ли на серд­це. Когда насту­пи­ла ночь, взо­шёл Он на гору Карн-Хоттин для молит­вы, а утром, обра­тив­шись к дожи­дав­шим­ся Его, ска­зал, что над­ле­жит Ему избрать две­на­дцать уче­ни­ков. И, встре­ча­ясь в тол­пе гла­за­ми, стал под­зы­вать к себе. Когда же один­на­дцать были рядом с Ним, обра­тил­ся ко мне. И так, вста­ли вокруг Него: Симон-Пётр из Виф­са­и­ды и брат его Андрей; Иаков и Иоанн, сыны Зеве­дея; мытарь из Капер­на­у­ма Левий; Нафа­наил, сын Толо­мея из Каны; Филипп из Виф­са­и­ды; Симон, быв­ший преж­де зело­том; Фома, про­зван­ный «Близ­нец»; Иуда Фад­дей; Иаков Алфе­ев и я – Иуда, сын Симо­на из Кери­о­та, что в нагор­ной стране Иудей­ской.

Не был я дур­ным чело­ве­ком. Пётр был хваст­лив, гнев­лив Иоанн, а рав­но и Иаков. Алчен Мат­фей, без­рас­су­ден, как все зело­ты, Симон, подо­зри­те­лен Фома – не здо­ро­вые име­ли нуж­ду во вра­че! Я же хотел иметь гла­го­лы веч­ной жиз­ни, но в Кери­о­те оста­ва­лась лав­ка, и отец ждал меня, и в кипа­ри­со­вом ков­чеж­це были отло­же­ны сто пять­де­сят дина­ри­ев. Вспо­ми­нал я неве­сту и бело­го осла, а в ушах моих зву­ча­ли сло­ва: «…Я при­шёл раз­де­лить чело­ве­ка с отцом его…», «…Не соби­рай­те сокро­вищ на зем­ле…», «…Вра­ги чело­ве­ку домаш­ние его…» А у неве­сты моей Есфи­ри воло­сы чер­нее неба над полу­ноч­ным Иеру­са­ли­мом, гла­за ярче звёзд, кожа белее мра­мо­ра хра­ма… И вот, пер­вые сомне­ния лиз­ну­ли ум мой шер­ша­вы­ми язы­ка­ми. Бла­го­слов­ля­ет Бог име­ни­ем, потом­ством и дол­го­ле­ти­ем – так вери­ли отцы наши. Он же учил про­тив­но­му. Сле­пые про­зре­ва­ли, мёрт­вые вос­кре­са­ли, про­ка­жён­ные очи­ща­лись – но что про­ку от этих чудес? Мес­сия ли Он, а не месит3, пора­жа­ю­щий вооб­ра­же­ние про­ста­ков?

IV

Созвал Он Две­на­дцать и ска­зал: «Вот, Я посы­лаю вас, как овец сре­ди вол­ков… Ходя же, про­по­ве­дуй­те, что при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное. Боль­ных исце­ляй­те, про­ка­жён­ных очи­щай­те, мёрт­вых вос­кре­шай­те, бесов изго­няй­те…» И пошли по двое, я же пошёл с Иоан­ном. Про­хо­дя по селе­ни­ям, бла­го­вест­во­ва­ли и исце­ля­ли. Но стал как бы голос гово­рить со мной. И я слу­шал его и полю­бил слу­шать его. «Вот, ты ходишь за Ним и видел селе­ния и горо­да. Он дал тебе дары – ты исце­ля­ешь болез­ни, и духи нечи­стые пови­ну­ют­ся сло­ву тво­е­му. Но дома опа­ло­вый вино­град тяго­тит лозу, и Есфирь одна томит­ся ноча­ми… Дол­го ли будешь ты ходить из горо­да в город? И готов ли за дары Его забыть себя? Да и мно­го ли ты полу­чил от Него – хле­ба ли, что­бы не алкать, воды ли живой, что­бы не жаж­дать вовек?.. Но смо­жешь ли теперь ты про­сто уйти? Что если сде­ла­ют Его царём Иудей­ским? Не ста­нешь ли ты, доса­дуя, рвать на себе воло­сы и катать­ся по зем­ле, кусая в бес­силь­ной зло­бе при­до­рож­ные кам­ни?..»

И, про­хо­дя по Иудее, при­шли в Иеру­са­лим. И вот, бро­дил я в Ниж­нем горо­де по тор­го­вым ули­цам, раз­гля­ды­вал ков­ры и тка­ни, гли­ня­ные горш­ки и золо­тые укра­ше­ния. В лав­ке у сирий­ца уви­дел я жен­ское покры­ва­ло, соткан­ное из гиа­цин­та, шар­ла­ха и пур­пу­ра – неж­ное, как утрен­няя заря, тон­кое, как лепест­ки цве­тов. И захо­те­лось мне укра­сить голо­ву неве­сты гиа­цин­то­вым покры­ва­лом. Имел я при себе денеж­ный ящик, куда про­хо­дя­щие опус­ка­ли моне­ты. И, не раз­ду­мы­вая, достал сто дина­ри­ев, как про­сил сири­ец. Он же со сло­ва­ми льсти­вы­ми пере­дал мне покры­ва­ло. Ликуя, соби­рал­ся я ухо­дить, как вдруг услы­шал за спи­ной у себя:

– Зачем ты купил жен­ское покры­ва­ло, Иуда? Раз­ве сре­ди Две­на­дца­ти есть жен­щи­ны? – спра­ва поза­ди от меня сто­ял Иоанн. – Или ты хочешь сде­лать пода­рок какой-нибудь блуд­ни­це?

Дерз­кий! Так гово­рил он со мной – маль­чиш­ка, гали­ле­я­нин, ам-хаарец4!

– Нет, Иоанн, – отве­чал я спо­кой­но, – покры­ва­ло купил я сво­ей неве­сте.

– Раз­ве твоя неве­ста ходит с нами, что ты поку­па­ешь ей подар­ки на наши день­ги? А, может, ты из нас кого-нибудь счи­та­ешь сво­ей неве­стой? – так он сме­ял­ся надо мной.

Лавочник-сириец с без­раз­ли­чи­ем раз­гля­ды­вал нас. Со сто­ро­ны Суд­ных ворот слы­ша­лись кри­ки ослов и окри­ки погон­щи­ков. Гром­ко, о неточ­ной сда­че, пере­ру­ги­ва­лись где-то тор­го­вец с покуп­щи­ком. И про­кля­тия, кото­ры­ми они осы­па­ли друг дру­га, были слыш­ны дале­ко. Жен­ское стре­ко­та­нье, смех маль­чи­шек, улю­лю­ка­нье зазы­вал – шум тор­го­во­го горо­да окру­жал нас.

– Раз­ве я житель Содо­ма, Иоанн? – отве­чал я и пошёл прочь от лав­ки сирий­ца.

– Не знаю… – в спи­ну мне бро­сил Иоанн.

V

Вер­нул­ся я один в Гали­лею. Собра­лись вокруг Него Две­на­дцать, и ска­зал им, что­бы отдох­ну­ли немно­го. Поплы­ли все вме­сте через озе­ро Ген­ни­са­рет­ское к Виф­са­и­де Юли­и­ной, к югу от кото­рой лежа­ла рав­ни­на Эл-Батиха – место уеди­нён­ное и необи­та­е­мое. Но, при­плыв, уви­де­ли, что мно­же­ство наро­да, при­шед­ше­го из Капер­на­у­ма, ожи­да­ет лод­ку у бере­га. И были они как овцы заблуд­шие, пото­му что хоте­ли слы­шать, чему Он учит. И начал Он гово­рить с ними. Когда же насту­пил вечер, спро­сил у Филип­па, ука­зы­вая на тол­пив­ший­ся народ:

– Филипп, где нам купить хле­бов, что­бы их накор­мить?

Отве­чал Филипп, гово­ря:

– Им и на две­сти дина­ри­ев не доволь­но будет хле­ба…

Я же мол­чал, пото­му что ящик мой был пуст после покуп­ки гиа­цин­то­во­го покры­ва­ла. Знал о том Иоанн, но и он мол­чал. Подо­шёл Андрей и ска­зал:

– Здесь есть у одно­го маль­чи­ка пять хле­бов и две рыб­ки. Но что это для тако­го мно­же­ства?

Тогда Он велел наро­ду воз­лечь на зелё­ной тра­ве, и доли­на, как цве­та­ми, покры­лась ярки­ми пят­на­ми одежд. И, бла­го­сло­вив хле­бы и рыбок, стал раз­да­вать воз­лег­шим. И, сколь­ко их было, все насы­ти­лись.

Нико­гда ещё чело­век не сотво­рил тако­го чуда! И, гля­дя на умно­же­ние хле­бов, я думал с вос­тор­гом: «Рав­ви! Ты – Сын Божий!.. Ты – Царь Изра­и­лев!..» И все, кто был там, вос­кли­ца­ли: «Это истин­но тот про­рок, кото­рый дол­жен прий­ти в мир!» Пото­му что никто до Него не мог обра­тить кам­ни в хле­бы и насы­тить ими чело­ве­че­ство, обре­чён­ное добы­вать хлеб свой в поте лица сво­е­го.

Подо­шли из тол­пы к Симо­ну Зело­ту и ска­за­ли:

– Отче­го бы не сде­лать Его царём над Изра­и­лем?

Пото­му что пом­ни­ли ещё о борь­бе Иуды Гав­ло­ни­та, тоже быв­ше­го зело­том и не раз под­ни­мав­ше­го вос­ста­ние. А гали­ле­яне ни на что так охот­но не подви­га­лись, как на устро­е­ние мяте­жа.

Опа­са­ясь, созвал Он Две­на­дцать и ска­зал, что­бы плы­ли в Капер­на­ум. Когда же вошли в лод­ку, спро­сил я:

– Где Рав­ви?

Пётр же отве­чал, что уда­лил­ся Он на гору для молит­вы. И поплы­ли без Него. Когда были на сере­дине озе­ра, подул с запа­да ветер, и под­ня­лась буря, так что вол­ны швы­ря­ли лод­ку как иве­рень. Пётр и Иаков сиде­ли на вёс­лах, но лод­ка не слу­ша­лась вёсел их. Вдруг высту­пил Он из мра­ка ноч­но­го и маре­ва брызг белым силу­этом, и я в стра­хе упал на дно лод­ки и кри­чал. И Фома сле­дом возо­пил:

– Это при­зрак!

Но Он ска­зал:

– Не бой­тесь…

Пётр, бро­сив вес­ло, про­тя­нул к Нему руки и взмо­лил­ся:

– Гос­по­ди, если это Ты, пове­ли мне прий­ти к Тебе!

Он же ска­зал:

– Иди!

Пётр пере­шаг­нул через борт, и все засви­де­тель­ство­ва­ли, что и он пошёл по воде, как по твер­ди. И в стра­хе все диви­лись. Пётр же, дой­дя до сере­ди­ны, оста­но­вил­ся и огля­нул­ся на лод­ку. И вода тот­час рас­сту­пи­лась под ним и – ковар­ная! – накры­ла вол­ной, как вос­кры­ли­ем тал­ли­фа5. Пётр вскри­чал:

– Гос­по­ди, спа­си меня!

Он ска­зал груст­но:

– …Зачем ты усо­мнил­ся?

И едва про­тя­нул Пет­ру руку, как сомкну­лись воды, и Пётр сно­ва пошёл по воде, как по твер­ди.

Вошли они в лод­ку. Пётр же дро­жал и, пере­сту­пив через борт, вос­клик­нул:

– Рав­ви! Истин­но Ты Сын Божий!

И все мы пали перед Ним в стра­хе и смя­те­нии. Ветер к тому вре­ме­ни утих, и вода сде­ла­лась спо­кой­ной.

VI

При­плы­ли в Капер­на­ум. И вот, мно­гие из тех, кого Он накор­мил пятью хле­ба­ми в долине Эл-Батиха, при­шли в Капер­на­ум наут­ро. И, не остав­ляя мыс­ли сде­лать Его царём, ста­ли искать Его. Най­дя же в сина­го­ге, при­сту­пи­ли к Нему, гово­ря:

– Рав­ви, как Ты сюда при­шёл? – пото­му что не виде­ли, как сту­пал Он по воде.

Но Он, опе­ча­лив­шись силь­но, ска­зал:

– Вы ищи­те Меня.., пото­му что ели хлеб и насы­ти­лись. Ста­рай­тесь не о пище тлен­ной…

Я же дивил­ся Его печа­ли.

Они спро­си­ли:

– Что нам делать, что­бы тво­рить дела Божии?

– Вот дело Божие: что­бы вы веро­ва­ли в Того, Кого Он послал, – так отве­чал Он им.

Они же поня­ли, что гово­рит Он о себе и ста­ли иску­шать Его, гово­ря:

– Отцы наши вери­ли Мои­сею, пото­му что он дал им ман­ну. А Ты что дела­ешь?

Он ска­зал им:

– …Я хлеб живой, сшед­ший с небес… Яду­щий Мою Плоть и пию­щий Мою Кровь име­ет жизнь веч­ную… Сло­ва, кото­рые гово­рю Я вам, суть дух и жизнь.

А я вос­клик­нул неволь­но:

– Какие стран­ные сло­ва! Кто может это слу­шать?..

И мно­гие тогда, даже из тех, кто ходил с Ним до сего дня, ото­шли от Него. И мно­гие сме­я­лись над Ним, гово­ря: «Безум­ный Рав­ви! Раз­ве может такой поко­рить мир евре­ям?»  Он же спро­сил у Две­на­дца­ти:

– Не хоти­те ли и вы отой­ти?..

Но я не ушёл от Него тогда. Если бы я толь­ко разо­ча­ро­вал­ся, я бы ушёл, как это сде­ла­ли дру­гие. Я вер­нул­ся бы в Кери­от, и с моло­дой женой забыл бы вско­ре о чуд­ном про­по­вед­ни­ке из Наза­ре­та, умев­шем исце­лять болез­ни и тво­рить див­ные дела. Но я не мог уйти, пото­му что сомне­ния раз­ры­ва­ли меня. И я хотел видеть раз­вяз­ку – вели­че­ствен­ную и неиз­беж­ную. Я не мог уйти, пото­му что, слу­шая дол­го Сло­во Его, я уже не был сво­бо­ден от Него. Я не мог уйти, пото­му что для мало­душ­но­го лег­че украсть, неже­ли про­сить, лег­че убить, неже­ли рас­про­щать­ся.

Но я не мог с Ним остать­ся, пото­му что не мог быть как Он. И всё, чего Он хотел от меня, было пре­крас­но, но неис­пол­ни­мо. И в Кери­о­те оста­ва­лась лав­ка, и неве­ста Есфирь жда­ла меня, и день­ги были отло­же­ны на бело­го осла. И всё, от чего Он звал отречь­ся, было дра­го­цен­но для меня и вожде­лен­но мною. И Сло­во Его, пада­ю­щее в мою душу, заглу­ша­лось вско­ре тер­ни­я­ми.

Полю­бил я смот­реть на Него украд­кой. И два чув­ства, как быва­ет порой, когда смот­ришь на пре­крас­ный цве­ток, боро­лись во мне: упо­е­ние кра­со­той и жела­ние втоп­тать в зем­лю. Но Он под­ни­мал на меня гла­за и, каза­лось мне, ниче­го не видел, кро­ме меня. Точ­но не было вокруг ни шум­ной тол­пы, ни серых кам­ней Иудеи, ни пёст­рых гали­лей­ских лугов. А толь­ко Он и я, толь­ко печаль в Его гла­зах и нена­висть в моих. Но моя нена­висть тону­ла в Его печа­ли, я опус­кал гла­за и сно­ва слы­шал голо­са тол­пы, чув­ство­вал запа­хи пыли и кожи, и сно­ва солн­це пек­ло мне шею.

И стал я думать о том, что­бы Он исчез, как буд­то не суще­ство­вал нико­гда, и никто не слы­шал голо­са Его! Если бы толь­ко не оста­лось сле­дов Его на пыль­ных сте­зях Иудеи, и Сло­во Его пере­ста­ло зву­чать над роща­ми Гали­леи! Если бы сорвал­ся Он с горы на ост­рые кам­ни, или ехид­на обви­ла бы руку Его и прон­зи­ла кожу ядо­ви­тым зубом. Или скор­пи­он, устро­ив­ший­ся ночью в Его сан­да­лии и запу­тав­ший­ся в ремеш­ках, уку­сил бы наут­ро ногу, опу­стив­шу­ю­ся на обыч­ное место. Тогда бы я стал сво­бо­ден!..

Так я хотел обма­нуть себя.

VII

При­шли в Заи­ор­да­нье. И мно­го учил Он прит­ча­ми. Когда выхо­ди­ли в путь из Ефраи­ма, под­бе­жал к Нему, запы­хав­шись, юно­ша. Был он богат и началь­ство­вал над мест­ной сина­го­гой, а пото­му все зна­ли его. Под­бе­жав и пав на коле­ни, спро­сил:

– …Что мне делать, что­бы насле­до­вать жизнь веч­ную?..

Он же отве­чал, гово­ря:

– …Пой­ди, про­дай име­ние твоё и раз­дай нищим; и будешь иметь сокро­ви­ще на небе­сах; и при­хо­ди и сле­дуй за Мною.

Сму­тив­шись сло­ва­ми Его, юно­ша, опе­ча­лен­ный, ото­шёл прочь.

Он же ска­зал:

– Удоб­нее вер­блю­ду прой­ти сквозь иголь­ные уши, неже­ли бога­то­му вой­ти в Цар­ство Божие.

И все, кто слы­шал эти сло­ва, изу­ми­лись, пото­му что «Иголь­ны­ми уша­ми» назы­ва­ли в Иеру­са­ли­ме узкие лазы в город­ской стене, сквозь кото­рые, когда закры­ва­лись на ночь воро­та, про­хо­ди­ли запоз­да­лые пут­ни­ки.

И я вос­клик­нул неволь­но:

– Кто же может спа­стись?!.

Он же, гля­дя на меня, ска­зал:

– …Кто оста­вит домы, или бра­тьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или зем­ли, ради име­ни Мое­го, полу­чит во сто крат и насле­ду­ет жизнь веч­ную.

И я ото­шёл. И с того дня знал я навер­ня­ка, что мне не быть с Ним вме­сте. Пото­му что с того само­го дня я не мог выно­сить Его, как гла­за живу­ще­го во тьме не могут выно­сить сол­неч­но­го све­та.

И когда все спа­ли, я не спал и смот­рел на звёз­ды. Звёз­ды дро­жа­ли, и серд­це моё дро­жа­ло как звез­да. А днём, когда все сиде­ли вокруг Него и слу­ша­ли Сло­во Его, садил­ся я поодаль, скре­стив ноги. И, набрав пол­ную при­горш­ню мел­ких камеш­ков, бро­сал их по одно­му, взры­вая при­до­рож­ную пыль.

 

VIII

Когда были в Вифа­нии Перей­ской, при­шёл некто Иосиф в про­пы­лён­ном кето­не­те и объ­явил, что Лазарь, брат Мар­фы и Марии, тяже­ло болен. Но Он ска­зал:

– Не бой­тесь, эта болезнь не к смер­ти, но к сла­ве Божи­ей.

И были ещё два дня в Вифа­нии Перей­ской, и Иосиф был с нами. Дул с юга ветер и гонял по доро­гам Переи пыль, взвих­ри­вая и закру­чи­вая вин­та­ми. На тре­тий день ветер стих, и Он ска­зал, что пой­дёт в Вифа­нию, где жили Лазарь, Мария и Мар­фа. Стал Пётр про­сить Его, гово­ря:

– Рав­ви! Дав­но ли иудеи иска­ли побить Тебя кам­ня­ми, и Ты опять идёшь туда?

Ска­зал же так, пото­му что зимой, когда были в Иеру­са­ли­ме на празд­ни­ке Обнов­ле­ния, иудеи иска­ли схва­тить Его и побить кам­ня­ми за то, что Он, будучи чело­век, делал себя Богом.

Отве­чал Он Пет­ру:

– …Кто ходит днём, тот не спо­ты­ка­ет­ся… Лазарь умер; и раду­юсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уве­ро­ва­ли; но пой­дём к нему.

Тогда Фома ска­зал:

– Пой­дём и мы умрём с Ним.

И пошли в Вифа­нию, где жили Лазарь, Мария и Мар­фа. Я же пошёл в Кери­от пови­дать отца мое­го. Едва всту­пил я на глад­кие камен­ные пли­ты наше­го дво­ра, как радост­ная, обни­ма­ю­щая небо паль­ма мах­ну­ла мне вет­кой, и печаль­ный кипа­рис, похо­жий на ста­ри­ка, закры­ва­ю­ще­го лицо рука­ми, кив­нул мне, и маг­но­лия рас­сме­я­лась навстре­чу аро­мат­ной стру­ёй, и отец, вышед из дома, пал на грудь мою.

Зако­лол отец для меня ягнён­ка, и воз­лег­ли с ним обе­дать. Сме­шав тём­ное вино с водой, про­из­нёс он бла­го­сло­ве­ние. После раз­ре­зал хлеб и, обмак­нув в соль, подал мне кусок. Когда же окон­чи­ли тра­пе­зу, отец, соби­рая остав­ши­е­ся крош­ки, спро­сил меня:

– Что же Мес­сия?..

Но я мол­чал и не знал, что отве­чать ему. Тогда, вздох­нув, отец ска­зал:

– Над­ле­жит Мес­сии прий­ти из Виф­ле­е­ма, из Гали­леи даже про­рок не может прий­ти… Но, вид­но, мёд или пато­ку вино­град­ную исто­ча­ют уста Гали­ле­я­ни­на, если ты, ски­та­ясь за Ним, и нуж­ды не име­ешь, что неве­ста твоя ста­ла женой Симо­на – сына булоч­ни­ка с Хев­рон­ской ули­цы?..

Душа моя вышла из меня, когда отец гово­рил!.. Где ты, Есфирь воз­люб­лен­ная, где ты, слад­чай­шая! Но не отзы­ва­лась Есфирь, и рев­ность как меч рас­ка­лён­ный рас­сек­ла и опа­ли­ла моё серд­це. Не быть мне с воз­люб­лен­ной моей, не вды­хать аро­ма­та волос её, мяг­ких как руно, тём­ных как лет­няя ночь. Не укра­сить голо­ву её гиа­цин­то­вым покры­ва­лом, плеч не цело­вать и гру­ди не сжи­мать в ладо­нях.

Пошёл я из горо­да и ски­тал­ся в горах, где пас­ту­хи пасут чёр­ных коз и овец сво­их. Лишь наут­ро воз­вра­тил­ся я к отцу мое­му.

IX

Был месяц нисан, и бли­зи­лось пол­но­лу­ние, когда иудеи обык­но­вен­но празд­ну­ют Пас­ху. Отпра­вил­ся я в Иеру­са­лим, что­бы про­ве­сти там дни очи­ще­ния. И отец мой, запе­рев лав­ку, пошёл со мной, пото­му что соби­рал­ся про­дать в хра­ме двух ягнят. Прой­дя сквозь Ове­чьи воро­та, где про­го­ня­ли рань­ше овец для омо­ве­ния перед жерт­во­при­но­ше­ни­ем, отец мой повер­нул к хра­му, я же спу­стил­ся в Ниж­ний город. При­дя в хар­чев­ню, купил жаре­ной саран­чи, мис­ку супа и слад­ко­го вина гали­лей­ско­го. И когда ел, услы­шал, что гово­рят вокруг о Лаза­ре из Вифа­нии, и спро­сил у чело­ве­ка за сосед­ним сто­лом, пив­ше­го в оди­но­че­стве иду­мей­ский уксус:

– Друг, что это гово­рят они о Лаза­ре?

На что отве­чал он:

– Раз­ве ты не зна­ешь о Лаза­ре вос­крес­шем? Четы­ре дня был он в гро­бу, в Вифа­нии, но Гали­лей­ский про­рок вос­кре­сил его Сво­им сло­вом. Теперь пол­нит­ся Иеру­са­лим слу­ха­ми. Одни гово­рят, что Он истин­но про­рок и доб­рый. Дру­гие – что Он силой бесов­ской тво­рит чуде­са и народ вво­дит в заблуж­де­ние. Пер­во­свя­щен­ни­ки же поло­жи­ли взять и убить Его…

Вздрог­нул я на этих сло­вах и сно­ва спро­сил:

– Раз­ве сде­лал Он что-нибудь достой­ное смер­ти?..

– Нет… Ниче­го не нару­шил Он из Зако­на наше­го…

Пошёл я в Вифа­нию на гору Еле­он­скую, что­бы само­му видеть Лаза­ря вос­крес­ше­го. Встре­ти­ли меня Мар­фа и Мария, и брат их Лазарь. От них я услы­шал, как про­зву­ча­ли гро­мом сло­ва «Гря­ди вон!», и вышел Лазарь из гро­ба, пеле­на­ми пови­тый. И сно­ва, не сдер­жав слёз, думал я: «Рав­ви! Ты – Сын Божий, Ты – Царь Изра­и­лев…»

И остал­ся ждать Его и уче­ни­ков в Вифа­нии, пото­му что все они сно­ва отбы­ли в Ефра­им. Оста­ва­лась неде­ля до Пас­хи, когда вер­ну­лись они из Переи и с вели­ки­ми поче­стя­ми вошли в Иеру­са­лим. Когда же на дру­гой день при­шли в храм, то на дво­ре языч­ни­ков, где был боль­шой рынок жерт­вен­ных живот­ных, и менов­щи­ки меня­ли любые чуже­зем­ные день­ги на моне­ты хра­ма, уви­дел я отца мое­го. Жал­кий ста­рик с дву­мя чёр­ны­ми ягня­та­ми по пяти дина­ри­ев каж­дый!

Но услы­шал я шум и, обер­нув­шись, уви­дел, что опро­ки­нул Он сто­лы менов­щи­ков и сто­лы про­да­ю­щих голу­бей. И, рас­сы­пав день­ги, сде­лал бич из верё­вок и стал гнать живот­ных со дво­ра хра­ма. При этом так гово­рил о хра­ме:

– …Вы сде­ла­ли его вер­те­пом раз­бой­ни­ков!..

Но когда щёлк­нул бич и упал на спи­ны живот­ных, а с опро­ки­ну­тых сто­лов посы­па­лись со зво­ном и пока­ти­лись по мра­мор­но­му полу моне­ты, сде­ла­лось во дво­ре хра­ма стол­по­тво­ре­ние. Менов­щи­ки и гур­тов­щи­ки кри­ча­ли, и каж­дый пытал­ся спа­сти своё име­ние. И уви­дел я, что отца мое­го оттес­ни­ли в сто­ро­ну, а чёр­ных ягнят обе­зу­мев­шие живот­ные повлек­ли к вра­там хра­ма.

Отец мой стал метать­ся, поте­ряв сво­их ягнят. И уви­дел я слё­зы в жело­бах мор­щин его. Я же мало­душ­но отвер­нул­ся и пошёл туда, где сле­пые и хро­мые обсту­пи­ли уже Его, ища исце­ле­ния. И Он исце­лял их.

С того дня не видел я отца мое­го.

X

На дру­гой день сно­ва пошли в Вифа­нию. Взой­дя же на гору Еле­он­скую, стал Он скор­беть об Иеру­са­ли­ме, гово­ря:

– …Не оста­нет­ся здесь кам­ня на камне; всё будет раз­ру­ше­но…

И ещё мно­го про­ро­че­ство­вал. Я же дивил­ся: может ли Мес­сия хотеть гибе­ли горо­да Дави­до­ва? И, отой­дя от Него, подо­шёл к обры­ву и стал смот­реть, как мел­кие камеш­ки лете­ли вниз из-под моей сан­да­лии. И, отска­ки­вая от скло­на горы, уда­ря­лись о ство­лы дере­вьев и теря­лись в тра­ве.

Подо­шёл Иоанн сза­ди и тихо спро­сил:

– Не хочешь ли ты прыг­нуть, Иуда?

Я же ниче­го не отве­чал ему.

На дру­гой день собра­лись в Вифа­нии в доме у Симо­на, кото­ро­го исце­лил Он от про­ка­зы. При­шла же Мария, сест­ра Лаза­ря вос­кре­шён­но­го, и при­нес­ла ала­васт­ро­вый сосуд. И как никто не обра­тил на неё вни­ма­ния, вста­ла у Него за спи­ной, а сосуд дер­жа­ла в руках. Опу­стив­шись на коле­ни, раз­би­ла шей­ку сосу­да, что­бы нико­му боль­ше не смог послу­жить он. И ком­на­та про­ка­жён­но­го напол­ни­лась бла­го­уха­ни­ем, пото­му что в сосу­де при­нес­ла Мария нар­до­вое миро – чистое, дра­го­цен­ное. И все, кто был в ком­на­те, повер­ну­лись к Марии. Но она, как бы не видя нико­го, воз­ли­ла мас­ло на голо­ву Ему. Точ­но душу свою про­стёр­ла перед Ним и серд­це своё бро­си­ла к ногам Его. Все же мол­ча­ли, него­дуя на Марию за то, что не хра­ни­ла в себе сво­их чувств, и что никто не имел столь­ко люб­ви к Нему. Я же засме­ял­ся гром­ко и ска­зал:

– Миро нар­до­вое ценит­ся на вес золо­та, такой сосуд сто­ит дина­ри­ев… три­ста! Мож­но было бы про­дать его и раз­дать день­ги нищим.

И неко­то­рые согла­си­лись со мной и ста­ли роп­тать, гово­ря:

– К чему такие тра­ты?..

Иоанн же, подой­дя ко мне, шеп­нул:

– Вор…

Но Он воз­ра­зил всем, ска­зав:

– Оставь­те её; она сбе­рег­ла это на день погре­бе­ния Мое­го. Ибо нищих все­гда име­е­те с собою, а меня не все­гда…

Но я уже вышел из ком­на­ты, пото­му что прав был Иоанн: думал я не о нищих, а о том, что три­ста дина­ри­ев – это два белых осла. Была же ночь, и тем­но­та раз­лив­ша­я­ся укры­ла меня. Вый­дя из Вифа­нии, рас­сте­лил я на зем­ле сим­лу6 и, улег­шись, стал смот­реть, по обык­но­ве­нию сво­е­му, на звёз­ды. Как вдруг одна звез­да сорва­лась с неба и пока­ти­лась вниз. И тот­час вздох­нул филин, рас­хо­хо­та­лась гие­на, и где-то в селе­нии осёл крик­нул три­жды. Под­нял­ся я и побе­жал с горы Еле­он­ской к Иеру­са­ли­му. По вре­ме­нам закры­вал я гла­за и, каза­лось мне, что лечу в про­пасть. И ящик с день­га­ми, кото­рый носил я, под­пры­ги­вал на бегу, и моне­ты в нём со зво­ном под­пры­ги­ва­ли, и звон их под­го­нял меня, точ­но уда­ры ким­ва­ла.

Вбе­жал я во двор языч­ни­ков, куда воро­та были откры­ты до тре­тьей стра­жи. Обра­тил­ся к леви­там, в чьём попе­че­нии были все зда­ния хра­ма, и попро­сил доло­жить обо мне пер­во­свя­щен­ни­ку, ска­зав, что знаю я нечто об Иису­се Наза­ря­нине. Пер­во­свя­щен­ни­ком же на тот год был Иосиф, назы­ва­е­мый Каиа­фой. Был он сад­ду­ке­ем. А сад­ду­кеи, не веря в вос­кре­се­ние по смер­ти, вери­ли, что зем­ны­ми бла­га­ми воз­да­ёт Гос­подь за пра­вед­ность.

Была ночь, и веле­ли мне ждать во дво­ре языч­ни­ков, где тре­тье­го дня рас­те­рял отец мой ягнят. И в ожи­да­нии стал я читать над­пись на гре­че­ском язы­ке, что висе­ла на решет­ча­той огра­де, раз­де­ляв­шей двор языч­ни­ков и двор иуде­ев. Над­пись же гла­си­ла: «Нико­му из ино­род­цев не поз­во­ля­ет­ся вхо­дить за огра­ду свя­ти­ли­ща хра­ма. Кто будет схва­чен, сам будет вино­вен в после­ду­ю­щей за этим смер­ти».

Вер­нул­ся слу­га и повёл меня в при­хо­ро­мок, где жили началь­ни­ки хра­ма. Вышел ко мне Каиа­фа, сле­дом за ним – тесть его Анна и ещё несколь­ко свя­щен­ни­ков и началь­ни­ков хра­ма. И страх объ­ял меня, и вме­сте с ним дру­гое чув­ство – буд­то совер­ша­е­мое мною без­гра­нич­но.

– Мир тебе, пер­во­свя­щен­ник, – покло­нил­ся я до зем­ли Каиа­фе, как отец наш Авра­ам покло­нил­ся стран­ни­кам у дуба Мам­врий­ско­го.

– Кто ты такой? – спро­сил он, ути­рая руки хол­щё­вым поло­тен­цем, язы­ком же высво­бож­дая оско­лок зелё­но­го лука, остав­ший­ся в зубах.

Под­нял я гла­за на него, облиз­нул иссох­шие губы и спро­сил:

– Что вы дади­те мне, если я ука­жу вам вре­мя, когда Иисус Наза­ря­нин, Кото­ро­го вы ищи­те, будет один, и вы смо­же­те взять Его?

Ска­зал же так не пото­му, что хотел награ­ду, но пото­му, что знал: не смо­гу объ­яс­нить пер­во­свя­щен­ни­кам, зачем я здесь. Пото­му и ска­зал: «Что вы дади­те мне». Они же хоте­ли взять Его тай­но, пото­му что боя­лись, что вос­ста­нет за Него народ. И торо­пи­лись отдать Его рим­ской вла­сти – все зна­ли жесто­кость и непри­язнь к евре­ям Пила­та, пято­го про­ку­ра­то­ра Иудеи, сме­нив­ше­го Вале­рия Гра­та, и не раз уже усми­ряв­ше­го народ мечом и кну­том. Так было, когда сме­шал он кровь гали­ле­ян, воз­буж­дав­ших народ к мяте­жу про­тив идо­лов, с кро­вью жертв. Так было, когда захо­тел Пилат устро­ить в Иеру­са­ли­ме водо­про­вод, для чего упо­тре­бил свя­щен­ный клад, назы­ва­е­мый Кар­ван. И было тогда боль­шое воз­му­ще­ние в наро­де. Пилат же велел бить их кну­та­ми. И мно­гие были заби­ты тогда, мно­гие же рас­топ­та­ны.

И вот, пере­гля­ну­лись пер­во­свя­щен­ни­ки. И потем­не­ли гла­за Каиа­фы, и над­ло­ми­лась бровь.

– Как ты пре­дашь Его? – спро­сил он.

Но я повто­рил то, что уже ска­зал ему:

– Я могу ука­зать вам вре­мя, когда Иисус Наза­ря­нин, Кото­ро­го вы ищи­те, будет один, и вы смо­же­те взять Его.

Кив­нул слу­ге Каиа­фа, и тот подал мне коше­лёк. Я же, не счи­тая моне­ты, торо­пил­ся спря­тать его.

– Ска­жешь о том зара­нее, – были послед­ние сло­ва пер­во­свя­щен­ни­ка.

Он уда­лил­ся, и осталь­ные ушли за ним. Поспе­шил я в Вифа­нию. В дом Мар­фы, Марии и Лаза­ря. И вот, когда выхо­дил я из хра­ма, кош­ка бро­си­лась мне под ноги, ворон изга­дил одеж­ду, ветер швыр­нул пес­ком в лицо. Пере­счи­тал я моне­ты, быв­шие в кошель­ке. Ров­но трид­цать сиклей – цену раба, цену блуд­ни­цы – отме­ри­ли мне пер­во­свя­щен­ни­ки иудей­ские.

XI

На дру­гой день ска­зал Он Пет­ру и Иоан­ну:

– При­го­товь­те нам есть пас­ху…

И пошли в Верх­ний город в дом Мар­ка, уче­ни­ка из семи­де­ся­ти, и там при­го­то­ви­ли пас­ху. Когда воз­лег­ли и ста­ли есть, ска­зал Он:

– Один из вас пре­даст Меня…

И все, сколь­ко их было в ком­на­те, при­тих­ли и ста­ли пере­гля­ды­вать­ся меж­ду собой. И страх про­шёл меж­ду ними, обдав холод­ным дыха­ни­ем. Я же не под­ни­мал глаз. Когда по одно­му ста­ли с робо­стью спра­ши­вать Его: «Не я ли, Рав­ви?..», и боя­лись услы­шать ответ, воз­вёл я гла­за и уви­дел, что со скор­бью смот­рит Он на меня. И что­бы не выдать себя перед осталь­ны­ми, спро­сил и я:

– Не я ли, Рав­ви?.. – и сно­ва поту­пил гла­за.

И услы­шал в ответ:

– Ты ска­зал…

Иоанн, сидев­ший рядом с Ним, опу­стил голо­ву на грудь Ему. Бла­го­сло­вил и пре­ло­мил Он хлеб и, обмак­нув кусок в поли­ву, подал мне. Упа­ли с кус­ка кап­ли и омо­чи­ли – но пока­за­лось мне, ожгли – мои руки. И, взгля­нув, убе­дил­ся, что как бы кап­ли кро­ви оста­лись на руках моих. Тогда, испу­гав­шись, вско­чил и, уро­нив кусок, вышел вон. Вслед же услы­шал:

– Что дела­ешь, делай ско­рее…

Выскольз­нул я из дома и побе­жал к Хра­мо­вой горе. Вый­дя из Верх­не­го горо­да, пере­шёл по мосту над доли­ной Тера­пи­он и ока­зал­ся у хра­ма. Был празд­ник, и все хра­мо­вые воро­та были рас­пах­ну­ты.

Когда же был ещё в Верх­нем горо­де, в какой-то узень­кой, кри­во­ко­лен­ной улоч­ке, зате­нён­ной пере­ки­ну­ты­ми от дома к дому арка­ми, при­вя­за­лась ко мне соба­чон­ка. Мел­кая, покры­тая кло­чья­ми бес­цвет­ной шер­сти. При­вя­за­лась и бежа­ла за мной, пыта­ясь уку­сить за ногу.

– Пошла!.. Пошла, про­кля­тая!.. – топал я на неё и раз даже бро­сил кам­нем.

Но она, исче­зая, появ­ля­лась вновь. Тогда нава­ли­лась на меня тос­ка, и знал я, что виной тому соба­чон­ка.

И толь­ко у двор­ца Иро­да Вели­ко­го, где задер­жал­ся я на крат­кий миг, исчез­ла куцая, бес­цвет­ная соба­чон­ка со сва­ляв­шей­ся шер­стью. Дво­рец, окру­жён­ный тер­ра­са­ми садов, неви­дан­ных в Иеру­са­ли­ме, поме­щал­ся на воз­вы­ше­нии. От кол­ло­на­ды, раз­би­вав­шей дво­рец на два кры­ла, лете­ла вниз мра­мор­ная лест­ни­ца, бле­стя­щая белиз­ной, испус­кав­шая в лун­ном све­те сла­бое све­че­ние, похо­жее на под­ни­ма­ю­щий­ся туман. Доно­си­лись до меня люд­ские голо­са и лепет воды, играв­шей в фон­та­нах.

Слы­шал не раз я о богат­ствах, хра­ни­мых во двор­це. О моза­ич­ных полах и колон­нах из розо­во­го пор­фи­ра, о брон­зо­вых све­тиль­ни­ках и шёл­ко­вых ков­рах, пест­ре­ю­щих узо­ра­ми, о мед­ных ста­ту­ях и рез­ных баш­нях для руч­ных голу­бей… Но лишь оста­но­вил­ся я про­тив лево­го кры­ла двор­ца, как соба­чон­ка, воз­ник­шая вдруг, впи­лась мне в ногу. Отбро­сив её с про­кля­тья­ми, побе­жал я вдоль сте­ны, ограж­дав­шей дво­рец и тер­ра­сы садов, и на пло­ща­ди перед кол­ло­на­дой и мра­мор­ной лест­ни­цей, повер­нул напра­во к хра­му.

И вот остал­ся поза­ди дво­рец Иро­да Вели­ко­го, и даже Гип­пи­ко­ва баш­ня, самая север­ная из трёх башен двор­ца, ока­за­лась у меня за спи­ной. Впе­ре­ди пря­мо пере­до мной све­ти­лась мато­во в лун­ных лучах белая глы­ба хра­ма.

XII

– Кого я поце­лую, Тот и есть, – так гово­рил я Каиа­фе и пер­во­свя­щен­ни­кам иудей­ским. Пото­му что поце­лу­ем при­вет­ство­ва­ли мы друг дру­га. Дол­жен был ука­зать я на Него в тем­но­те, но ска­зать явно: «Вот Этот… Возь­ми­те Его…», – я не мог. Явным для меня само­го ста­ло бы пре­да­тель­ство моё. Хотел я ото­рвать­ся от Него, но не хотел гре­шить про­тив Зако­на наше­го и не хотел делать­ся дур­ным чело­ве­ком. И я обма­ны­вал себя, когда наде­ял­ся, что поце­луй скра­сит урод­ство и смо­ет грязь. И что никто – даже я сам – не поду­ма­ет, буд­то пре­дал я, и не ука­жет на меня как на сына поги­бе­ли.

Тот­час посла­ли в замок Анто­нию, и рим­ская спи­ра7, быв­шая в рас­по­ря­же­нии пер­во­свя­щен­ни­ка, при­бы­ла во гла­ве с три­бу­ном к хра­му. Ещё не пока­за­лись сол­да­ты, но дрог­ну­ла зем­ля от мер­но­го, часто­го шага мно­же­ства ног. Вышел на двор языч­ни­ков Каиа­фа и, мах­нув мне плат­ком, – а я был в сто­роне и читал над­пись на гре­че­ском язы­ке – велел подой­ти бли­же. Подо­шёл я, и, ука­зав на меня, ска­зал Каиа­фа:

– Кого он поце­лу­ет, Тот и есть. Возь­ми­те Его и свя­зан­ным доставь­те к дому пер­во­свя­щен­ни­ка Анны.

Собра­лась боль­шая тол­па и, желая уго­дить пер­во­свя­щен­ни­кам и раз­го­ря­чая себя, воору­жи­лись колья­ми, хотя зна­ли, что не на раз­бой­ни­ка идут, и нет у Него ника­ко­го ору­жия, кро­ме Сло­ва. И так: рим­ская спи­ра с три­бу­ном во гла­ве, сле­дом же тол­па, сре­ди кото­рой были слу­ги пер­во­свя­щен­ни­че­ские, началь­ни­ки хра­ма и ста­рей­ши­ны народ­ные – дви­ну­лись к долине Кед­рон, к горе Еле­он­ской. Я же шёл впе­ре­ди всех.

Знал я, что будет Он в Геф­си­ма­нии, пото­му что не раз име­ли ноч­лег там, сре­ди мас­лин и смо­ков­ниц или же в гро­те, быв­шем неко­гда мас­лич­ной давиль­ней. Перей­дя ручей, вошли в сад, и уви­де­ли Его, иду­щим навстре­чу. Обра­до­вал­ся я, но, вспом­нив о тол­пе, ужас­нул­ся и не хотел, что­бы дума­ли, что это я при­вёл их. Обо­гнав тол­пу, при­бли­зил­ся к Нему и кос­нул­ся губа­ми сво­и­ми щеки Его. Щека была холод­на и влаж­на, а на губах моих остал­ся вкус соли. И, что­бы не мол­чать, ска­зал я тихо:

– Радуй­ся, Рав­ви…

И Он, гля­дя на меня с сожа­ле­ни­ем, отве­чал мне так же тихо:

– Друг, для чего ты при­шёл?..

И пове­ли Его к дому Анны, что­бы пре­дать для нача­ла суду мало­го синед­ри­о­на. Но как, по Зако­ну наше­му, синед­ри­он не мог соби­рать­ся после зака­та, но толь­ко с рас­све­том, хоте­ли дер­жать Его до рас­све­та под стра­жей. Дом же Анны сто­ял на южном подо­ле Сио­на, пото­му пове­ли Его мимо дико­вин­но­го памят­ни­ка Авес­са­ло­мо­ва к южным воро­там. И когда обо­гну­ли город­скую сте­ну, некто Симон, слу­га Каиа­фы, и мно­гие сле­дом за ним хоте­ли вой­ти в город через Гной­ные воро­та. Пред­ла­га­ли же ради пору­га­ния и осме­я­ния Его, Симон же – что­бы уго­дить гос­по­ди­ну сво­е­му. Ибо Гной­ные воро­та слу­жи­ли для уда­ле­ния из горо­да нечи­стот. Дру­гие хоте­ли идти даль­ше, к воро­там Ессе­ев, кото­рые при­хо­ди­лись напро­тив дома Анны. И была меж­ду ними рас­пря.

Но рим­ский три­бун, выслу­шав их, при­ка­зал идти к воро­там Ессе­ев, пото­му что этот путь был крат­чай­шим.

И пови­но­ва­лись.

XIII

При­шли к дому пер­во­свя­щен­ни­ка Анны. Вышел Анна и, как не имел пово­да к обви­не­нию, спро­сил Его:

– Чему же Ты учишь в сина­го­гах и на стог­нах?.. Кто уче­ни­ки Твои?..

Он же отве­чал:

– Что спра­ши­ва­ешь Меня? Спро­си слы­шав­ших, что Я гово­рил им…

Тогда выско­чил из тол­пы Симон, слу­га Каиа­фов, и уда­рил Его со сло­ва­ми:

– Так отве­ча­ешь Ты пер­во­свя­щен­ни­ку?

Но Он ска­зал толь­ко:

– Если Я отве­чал худо, пока­жи, что худо; а если хоро­шо, что ты бьёшь Меня?

Ска­зал же так, пото­му что Закон наш запре­щал бить суди­мо­го.

Анна, не имея ни сви­де­те­лей, ни обви­ни­те­лей, а, пото­му, не желая про­дол­жать допрос, отпра­вил Его к Каиа­фе. Дом же Каиа­фы был неда­ле­ко от дома Анны. И пошли всей тол­пой туда.

От Геф­си­ма­нии сле­до­ва­ли в отда­ле­нии за тол­пой Пётр и Иоанн. Дру­гие уче­ни­ки раз­бе­жа­лись. Во дво­ре пер­во­свя­щен­ни­ка Анны Пётр при­сел к кост­ру и грел­ся со слу­га­ми. Когда все пошли к пер­во­свя­щен­ни­ку Каиа­фе, я не видел Пет­ра.

Иоанн же, при­дя во двор к Каиа­фе, под­нял­ся с тол­пой наверх, в покои, где засе­дал вели­кий синед­ри­он. Под­нял­ся и я со сви­де­те­ля­ми и обви­ни­те­ля­ми, кото­рые нашлись во мно­же­стве. И, встав у вхо­да так, что­бы не встре­чать­ся гла­за­ми с Иоан­ном, смот­рел и слу­шал, как судят Его. Был же я уве­рен тогда, что отло­жат суд до рас­све­та, пото­му что была чет­вёр­тая стра­жа ночи. Знал я, что боль­шо­го зла не при­чи­нят Ему, пото­му что ниче­го, достой­но­го смер­ти, Он не сде­лал. Но, нака­зав, вышлют Его в Гали­лею, туда, где был Он рож­дён и где плот­ни­чал преж­де. Что­бы никто уже не сму­щал­ся уче­ни­ем Его.

На низ­ких дива­нах рас­се­лись полу­кру­жи­ем чле­ны синед­ри­о­на в чёр­ных тогах и белых тал­ли­фах, в цен­тре же сел Каиа­фа. При­шли два сон­ных пис­ца с пер­га­мен­та­ми и сели внутрь полу­кру­жия, одес­ную – писец защи­ты, ошу­юю – обви­не­ния.

При­ве­ли Его и поста­ви­ли перед синед­ри­о­ном. Тогда под­нял­ся Каиа­фа и ска­зал:

– Не будь­те несве­ду­щи, что погуб­ля­ю­щий одну душу из сре­ды Изра­и­ля, при­зна­ёт­ся погуб­ля­ю­щим весь мир; спа­са­ю­щим душу – спа­са­ю­щим весь мир. Кровь лож­но обви­ня­е­мо­го до кон­ца века вме­нит­ся лже­сви­де­те­лю, но и на того, кто ута­и­ва­ет, ложит­ся бре­мя ответ­ствен­но­сти. Посе­му при­и­ди­те и пока­жи­те, что вы истин­но зна­е­те о Чело­ве­ке сем…

И вот, при­шли люди и ста­ли по одно­му сви­де­тель­ство­вать. Кто-то ска­зал:

– Чело­век этот ворож­бою исце­лял болез­ни…

Дру­гой же ска­зал:

– Он пред­ла­гал нам есть плоть свою…

Тре­тий ска­зал:

– Он при­зы­вал не пла­тить подать кеса­рю…

Я же недо­уме­вал, что такое гово­рят они? Пото­му что были это пустые сло­ва. И не было двух сви­де­те­лей, повто­рив­ших одно сви­де­тель­ство, как тре­бо­вал Закон наш. Но вот вышел один ста­рик и ска­зал:

– Он гово­рил: раз­рушь­те храм сей, и Я в три дня воз­двиг­ну его…

Я же дивил­ся, пото­му что не слы­шал от Него таких слов.

При­ве­ли сле­дом Еле­аза­ра – дрес­си­ров­щи­ка голу­бей с Дамас­ской ули­цы в Ниж­нем горо­де – и под­твер­дил он:

– Слы­шал я, как три года назад в хра­ме на празд­ни­ке Пас­хи, Чело­век сей гово­рил: «Раз­ру­шу храм сей руко­тво­рен­ный и через три дня воз­двиг­ну дру­гой неру­ко­тво­рен­ный».

И мно­гие тогда вско­чи­ли и ста­ли кри­чать:

– Что ещё нам нуж­но? Вот хула на свя­тое место и Закон!..

Но дал им знак Каиа­фа, и успо­ко­и­лись, и рас­се­лись по сво­им местам. И ста­ли тогда испы­ты­вать сви­де­те­лей, что сви­де­тель­ству­ют об одном.

Сно­ва ска­зал ста­рик: «Раз­рушь­те храм сей…» Еле­азар же ска­зал: «Раз­ру­шу храм сей…»

Ста­ли сове­щать­ся и сове­ща­лись дол­го. Хму­ри­ли бро­ви, кача­ли голо­ва­ми и при­зна­ли, нако­нец, что сви­де­тель­ство недо­ста­точ­но, пото­му что было у сви­де­те­лей раз­но­гла­сие.

Все замол­ча­ли и не зна­ли, в чём обви­нить Его. Тогда вышел впе­рёд Каиа­фа и, прой­дясь перед Ним, оста­но­вил­ся вдруг и спро­сил:

– Что же Ты ниче­го не отве­ча­ешь? Что они про­тив тебя сви­де­тель­ству­ют?

Он же мол­чал.

Каиа­фа воз­гла­сил:

– Всем сви­де­те­лям уда­лить­ся из зала! При­тво­рить плот­но две­ри и не пус­кать нико­го!

И вот отсту­пи­ла тол­па, мно­гие спу­сти­лись на двор. И ста­ли ждать, чем закон­чит­ся суд.

XIV

Рас­пах­ну­лись две­ри, и вышел Каиа­фа. И вид его был как бы в лихо­рад­ке: гла­за бле­сте­ли как доро­гие кам­ни, и щёки пла­ме­не­ли. И тога его была разо­рва­на от воро­та до поя­са. Был же у иуде­ев обы­чай рвать на себе одеж­ду, когда слы­ша­ли они хулу на Бога Изра­и­ле­ва. За хулу же поби­ва­ли винов­но­го кам­ня­ми. И понял я: вырва­ли у Него хулу и поста­но­ви­ли пре­дать Его смер­ти.

И уве­ли Его свя­зан­ным. Я же остал­ся сто­ять, пото­му что вдруг точ­но бес оста­вил меня, и горяч­ка ото­шла прочь – уви­дел я дела свои, и страх объ­ял меня. И понял я, что не могу боль­ше быть ни с Ним, ни с иуде­я­ми.

Вер­нул­ся в разо­рван­ной тоге Каиа­фа, кото­рый выхо­дил куда-то. И я про­шёл за ним в покои, где дожи­да­лись его дру­гие чле­ны синед­ри­о­на. Он же, зави­дев меня, уди­вил­ся и гово­рил так:

– Чего же ты ждёшь? Сту­пай в дом свой есть опрес­но­ки и агн­ца с горь­ки­ми тра­ва­ми…

Я же, раз­гля­ды­вая, как чёр­ный бле­стя­щий волос кур­ча­вит­ся на гру­ди его, спро­сил:

– Раз­ве Закон наш доз­во­ля­ет брать под стра­жу без жало­бы сви­де­те­лей?

– Раз­ве это твоё дело думать о Законе? Раз­ве ты книж­ник?.. Или, может быть, пер­во­свя­щен­ник?.. Ам-хаарец!..

И, пере­гля­нув­шись с пер­во­свя­щен­ни­ка­ми, ста­ли сме­ять­ся.

– Сту­пай себе!..

Мах­нул лени­во рукой Каиа­фа, и в рубин на его паль­це упал луч от све­тиль­ни­ка. И кро­ва­вая змей­ка, вспых­нув где-то внут­ри кам­ня, на мгно­ве­ние рас­сек­ла его лома­ной диа­го­на­лью. Но исчез­ла, и камень потух, и сно­ва сде­лал­ся чёр­ным.

– Вы при­ве­ли в сви­де­те­ли Еле­аза­ра, когда все зна­ют, что он дрес­си­ру­ет голу­бей…

Думал я, что он велит выгнать меня, но он повер­нул­ся и слу­шал меня со вни­ма­ни­ем.

– Раз­ве мог­ли вы соби­рать синед­ри­он ночью?

Тогда усмех­нул­ся Каиа­фа:

– Не Он ли учил: не чело­век для суб­бо­ты?..

Я же ска­зал:

– Раз­ве и ты уче­ник Его?

Послы­ша­лись сло­ва воз­му­ще­ния от пер­во­свя­щен­ни­ков и ста­рей­шин, и лик­тор, быв­ший рядом, шаг­нул в мою сто­ро­ну. Но Каиа­фа, сде­лав ему жест оста­вать­ся на месте, ска­зал:

– Так ли уж важен Закон, когда весь народ может погиб­нуть?

Вос­клик­нул я:

– О наро­де ли иудей­ском печёшь­ся ты, пер­во­свя­щен­ник? А может, про­сто боишь­ся поте­рять, что име­ешь?..

Но он тихо спро­сил меня:

– А ты? Не пото­му ли и ты пре­дал нам Его?

Тогда достал я коше­лёк и, гля­дя себе под ноги на розо­вый моза­ич­ный пол, ска­зал:

– Согре­шил я, пре­дав кровь невин­ную…

Но он мол­чал. Когда под­нял я на него гла­за, уви­дел, что был он весел. Смех играл в гла­зах его и дёр­гал за угол­ки губ. И, оска­лив зубы, ска­зал Каиа­фа:

– Что нам до того?.. Смот­ри сам…

Тогда швыр­нул я коше­лёк ему под ноги и бро­сил­ся вон. Вслед мне поле­тел его смех – смех побе­ди­те­ля, не зна­ю­ще­го поща­ды и жало­сти.

XV

Вый­дя от Каиа­фы, заме­тал­ся я, пото­му что не знал, куда идти теперь. И бежав через весь город, ока­зал­ся у Ове­чьих ворот. Перей­дя Кед­рон, под­нял­ся на гору Ско­пус. Было утро, и слы­шал я, как леви­ты в хра­ме вос­тру­би­ли трое­крат­но в сереб­ря­ные тру­бы. Тогда вспом­нил я о покры­ва­ле, кото­рое поку­пал для Есфи­ри и кото­рое все­гда носил с собой. Бро­сил я теперь в пыль его и стал топ­тать, точ­но хотел втоп­тать в зем­лю. И гиа­цинт из голу­бо­го сде­лал­ся грязно-серым, а шар­лах – бурым. Тогда схва­тил я край тка­ни и рва­нул у себя из-под ног. И тон­чай­шее покры­ва­ло, соткан­ное из гиа­цин­та, шар­ла­ха и пур­пу­ра – неж­ное, как утрен­няя заря, тон­кое, как лепест­ки цве­тов – разо­дра­лось надвое. Я же, раз­бро­сав кус­ки, сел на зем­лю и, раз­ма­зав по лицу солё­ную вла­гу, стал смот­реть на Иеру­са­лим, на купол хра­ма, око­ван­ный золо­том, под­ни­ма­ю­щий­ся над серым горо­дом, как цве­ток над гно­и­щем.

И вот, когда поле­те­ли над Иеру­са­ли­мом сло­ва «Jesum Nazarenum, subversorem gentis, contemptorem Caesaris et falsum Messiam, ut majorum suae gentis testimonio probatum est, ducite ad communis supplicii locum et cum ludibrio regiae Majestatis in medio duorum latronum cruci affigite»8, уви­дел я на отвес­ном краю дере­во засох­шее, смо­ков­ни­цу бес­плод­ную, уце­пив­шу­ю­ся кор­ня­ми за кам­ни, вет­ви же голые про­стёр­шую над обры­вом. И, подой­дя, снял с себя пояс, наки­нул конец его на сук. Сде­лав же пет­лю, воз­ло­жил на выю себе и шаг­нул с обры­ва. Но ветвь пре­ло­ми­лась, и тело, не успев рас­стать­ся с душою, свер­зи­лось вниз. И ост­рые кам­ни рас­по­ро­ли чре­во, и внут­рен­но­сти исторг­лись. Ехид­на обви­ла руку и прон­зи­ла кожу ядо­ви­тым зубом. Скор­пи­он уку­сил ногу…

И уви­дел я, что Иудой нача­лось цар­ство Зако­на иудей­ско­го, Иудой же пере­ста­ло быть. В то самое вре­мя, как закла­ли иудеи пас­халь­но­го агн­ца, при­но­си­мо­го ими в жерт­ву каж­дый год в память об исхо­де все­го наро­да еврей­ско­го из пле­на еги­пет­ско­го, заклал Лон­гин Агн­ца Новой Пас­хи. И в тот же час заве­са в хра­ме разо­дра­лась, и опу­стел храм иудей­ский, ибо Тай­на поки­ну­ла его.

И уви­дел я, что вре­мя и про­стран­ство отпа­ли как скор­лу­па оре­ха, как коро­ста про­ка­зы. И сила жела­ний, что недав­но дви­га­ли мною, рас­та­я­ла вдруг, и жела­ния раз­ле­те­лись, оста­вив меня лёг­ким и сво­бод­ным, вну­шая если не самый вос­торг, то пред­вку­ше­ние вос­тор­га.

Но, длив­шись недол­го, исчез­ло…

Возо­пил я тогда:

– Мог ли я не пре­дать?

И как бы голос отве­чал мне:

– Ты был сво­бо­ден…

– Но Ты не печа­лил­ся обо мне!

– Ты не при­шёл ко Мне…

– Но я рас­ка­ял­ся…

– Ты не при­шёл ко Мне…

И вот, судь­ба моя неза­вид­на, участь моя посты­ла. От тех дней со мной покры­ва­ло, что купил я сво­ей неве­сте. Но гиа­цинт так и остал­ся серым, шар­лах же – бурым…

____________

1 Кидар – голов­ное свя­щен­ное укра­ше­ние Иудей­ско­го пер­во­свя­щен­ни­ка, в виде чал­мы, из вис­со­на (тон­ко­го, чисто­го бело­го полот­на), кото­рым обви­ва­лась голо­ва. На перед­ней сто­роне его посред­ством голу­бо­го шну­ра при­креп­ля­лась золо­тая дощеч­ка с над­пи­сью: Свя­ты­ня Гос­по­ду (Исх.28:4 , 36–38). Слу­жил зна­ком чисто­ты, чести и досто­ин­ства. Нель­зя опре­де­лен­но ска­зать, какая была пер­во­на­чаль­ная фор­ма кида­ра; по мне­нию одних, он делал­ся на подо­бие тиа­ры, а по дру­гим — состав­лял про­сто голов­ную повяз­ку.

2 Кето­нет – муж­ское пла­тье изра­иль­тян, про­стор­ная туни­ка с широ­ким поя­сом, нис­па­да­ю­щая почти до зем­ли. То же, что хитон.

3 Месит (арам.) – совра­ти­тель, лже­учи­тель, обман­щик.

4 Ам-хаарец (евр.) – народ зем­ли.  Пре­зри­тель­ная клич­ка, озна­чав­шая «муж­лан», «дере­вен­щи­на». Так книж­ни­ки назы­ва­ли про­стых людей, не рев­ност­ных в вере и пло­хо раз­би­рав­ших­ся в Законе.

5 Тал­лиф – осо­бый про­дол­го­ва­тый плат, наде­ва­е­мый на пле­чи.

6 Сим­ла – плащ из гру­бой шер­сти, слу­жив­ший под­стил­кой на ночь.

7 Спи­ра – когор­та, 1/10 часть леги­о­на. В спи­ре насчи­ты­ва­лось 500–600 чело­век.

8 Иису­са Наза­ря­ни­на, вра­га наро­да, пре­зри­те­ля Цеза­ря и лож­но­го Мес­сию, как пока­за­но сви­де­тель­ством ста­рей­шин его наро­да, веди­те на место общей каз­ни и при осме­я­нии цар­ско­го вели­чия сре­ди двух раз­бой­ни­ков рас­пни­те (лат.)


Свет­ла­на Геор­ги­ев­на Замле­ло­ва роди­лась в Алма-Ате. Дет­ство про­шло на бере­гу Кар­ско­го моря в п. Амдер­ма (Ненец­кий АО). Окон­чи­ла Рос­сий­ский Госу­дар­ствен­ный Гума­ни­тар­ный Уни­вер­си­тет (Москва). Про­за­ик, пуб­ли­цист, кри­тик, пере­вод­чик. Автор рома­нов «Блуд­ные дети», «Сквер­ное про­ис­ше­ствие. Исто­рия одно­го чело­ве­ка, рас­ска­зан­ная им посмерт­но», фило­соф­ской моно­гра­фии «При­бли­зил­ся пре­да­ю­щий… Транс­грес­сия мифа об Иуде Иска­ри­о­те в XX-XXI вв.», книг «Гно­сти­ки и фари­сеи» (рас­ска­зы и пове­сти), «Разо­ча­ро­ва­ние» (рас­ска­зы и фелье­то­ны), «Посад­ские сказ­ки» и др. Член Сою­за писа­те­лей и Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии. Член-корреспондент Пет­ров­ской Ака­де­мии Наук и Искусств. Глав­ный редак­тор сете­во­го лите­ра­тур­но­го жур­на­ла «Камер­тон». Кан­ди­дат фило­соф­ских наук (МГУ), защи­ти­ла кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию на тему «Совре­мен­ные тео­ло­ги­че­ские и фило­соф­ские трак­тов­ки обра­за Иуды Иска­ри­о­та».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.