Красный день календаря

 СВЕТЛАНА ЗАМЛЕЛОВА 

I

В пят­ни­цу, шесто­го нояб­ря, часов в семь вече­ра в деревне Шабур­но­во, что на трак­те, оста­но­вил­ся авто­бус. Это был ста­рый и обвет­ша­лый авто­бус. Один из тех, кои вме­сто того, что­бы пря­мё­хонь­ко отпра­вить­ся на слом, по сей день коле­сят по рос­сий­ским доро­гам, изви­няя своё дол­го­ле­тие извеч­ной бед­но­стью Оте­че­ства наше­го.

Авто­бус шёл со стан­ции. И пока не кон­чил­ся город, оста­нав­ли­вал­ся доволь­но часто, выпус­кая одних пас­са­жи­ров и наби­рая новых. Пас­са­жи­ры тол­ка­ли друг дру­га, кри­ча­ли и пере­ру­ги­ва­лись. Но когда высо­кие камен­ные короб­ки за окна­ми сме­ни­лись зелё­ны­ми шаля­ми ёлок и белы­ми шар­фа­ми берёз, все как-то успо­ко­и­лись и при­тих­ли, точ­но это город так воз­буж­да­ю­ще дей­ство­вал на людей. Оста­нов­ки ста­ли ред­ки­ми. И чем даль­ше от горо­да, тем мало­люд­нее ста­но­ви­лось у пави­льо­нов.

Зва­ли сестёр так: Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. Стар­шей из них, Алев­тине Пан­те­лей­мо­новне, было не боль­ше шести­де­ся­ти двух лет. Млад­шей, Неонил­ле Пан­те­лей­мо­новне, – не мень­ше пяти­де­ся­ти семи.

В Шабур­но­во, когда две­ри со скре­же­том рас­пах­ну­лись, из авто­бу­са вышли четы­ре жен­щи­ны, оде­тые в доволь­но бес­фор­мен­ные курт­ки с капю­шо­на­ми и в рези­но­вые сапож­ки. В руках у каж­дой было по два тяжё­лых, наби­тых до отка­за паке­та. Ока­зав­шись на ули­це, жен­щи­ны пер­вым делом заме­та­лись из сто­ро­ны в сто­ро­ну — нуж­но было перей­ти доро­гу, а они никак не мог­ли решить­ся, с какой сто­ро­ны луч­ше все­го обой­ти авто­бус. Нако­нец авто­бус, гро­мы­хая и брен­ча, неук­лю­же тро­нул­ся с места, выпу­стив при этом в лица сво­им быв­шим пас­са­жир­кам струю чёр­но­го дыма.

Жен­щи­ны пере­ста­ли метать­ся, про­пу­сти­ли авто­бус и тогда толь­ко пере­шли доро­гу.

Дав­но стем­не­ло. Снег ещё не выпал, и дерев­ня осве­ща­лась лишь ред­ки­ми туск­лы­ми фона­ря­ми да окош­ка­ми домов. Едва жен­щи­ны всту­пи­ли на дере­вен­скую ули­цу, как в бли­жай­ших дво­рах зала­я­ли, загре­ме­ли цепя­ми соба­ки. А вско­ре уже не оста­лось тако­го дво­ра, где бы не шуме­ли обес­по­ко­ен­ные охран­ни­ки.

Жен­щи­ны шли ско­рым шагом, вре­мя от вре­ме­ни оста­нав­ли­ва­ясь и пере­кла­ды­вая паке­ты из одной руки в дру­гую. Меж­ду собой они почти не раз­го­ва­ри­ва­ли. И лишь изред­ка обме­ни­ва­лись какими-то заме­ча­ни­я­ми. Было вид­но, что они очень торо­пят­ся.

И вот кон­чи­лась дерев­ня. Кон­чил­ся раз­би­тый асфальт, кон­чи­лись туск­лые фона­ри. Жен­щи­ны шаг­ну­ли в тем­но­ту и вско­ре исчез­ли из виду.

А спу­стя недол­го, жёл­тые пят­на фона­рей в лужах покры­лись мел­кой зыбью. Соба­ки, попря­тав­ши­е­ся от дождя в кону­ры, затих­ли. И Шабур­но­во сно­ва погру­зи­лось в тиши­ну, поза­быв о жен­щи­нах с боль­ши­ми паке­та­ми. И толь­ко дождь шеп­тал о чём-то, про­бе­гая по кры­шам, голым дере­вьям и бле­стя­ще­му асфаль­ту.

II

Жен­щи­ны, так неожи­дан­но появив­ши­е­ся в Шабур­но­во и взвол­но­вав­шие окрест­ных псов, были извест­ные в горо­де сёст­ры Сви­но­лу­по­вы.

Если где-то побли­зо­сти слу­ча­лось про­да­вать­ся задё­ше­во хоро­шей вещи, мож­но было не сомне­вать­ся, что Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на не про­сто изы­щет день­ги, но, изыс­кав, купит, а после пере­про­даст с такой нацен­кой, что оста­нет­ся толь­ко раз­ве­сти рука­ми и ска­зать: «Дал же Бог талант!» 

Зва­ли сестёр так: Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. Стар­шей из них, Алев­тине Пан­те­лей­мо­новне, было не боль­ше шести­де­ся­ти двух лет. Млад­шей, Неонил­ле Пан­те­лей­мо­новне, – не мень­ше пяти­де­ся­ти семи.

Каж­дая из сестёр была чем-нибудь заме­ча­тель­на. Так, об Алев­тине Пан­те­лей­мо­новне сёст­ры гово­ри­ли, что «она у нас самая доб­рая». Это была очень высо­кая и худая осо­ба с испу­ган­ны­ми гла­за­ми в рыжих рес­ни­цах и похо­жим на пуго­ви­цу носом. Доб­ро­та её заклю­ча­лась в том, что она все­гда кого-нибудь жале­ла и пла­ка­ла при этом так горь­ко, что, слу­ча­лось, зара­жа­ла сле­за­ми окру­жа­ю­щих.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, верт­ля­вая и подвиж­ная, как мар­тыш­ка, счи­та­лась «самой дело­вой». Если где-то побли­зо­сти слу­ча­лось про­да­вать­ся задё­ше­во хоро­шей вещи, мож­но было не сомне­вать­ся, что Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на не про­сто изы­щет день­ги, но, изыс­кав, купит, а после пере­про­даст с такой нацен­кой, что оста­нет­ся толь­ко раз­ве­сти рука­ми и ска­зать: «Дал же Бог талант!» Дом Луке­рьи Пан­те­лей­мо­нов­ны был бит­ком набит ред­ки­ми, необык­но­вен­ны­ми веща­ми, на вопро­сы о про­ис­хож­де­нии кото­рых Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на небреж­но отве­ча­ла: «Так… Купи­ла по слу­чаю…» И дела­ла неопре­де­лён­ный жест рукой.

Вален­ти­ну Пан­те­лей­мо­нов­ну назы­ва­ли «самой умной», пото­му что «она всё, ну, абсо­лют­но всё зна­ет!» И дей­стви­тель­но, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на мог­ла под­дер­жи­вать раз­го­вор реши­тель­но на любую тему. Речь свою она все­гда начи­на­ла сло­ва­ми: «А вы зна­е­те, что…» При этом она скло­ня­ла голо­ву набок, под­ни­ма­ла бро­ви и насмеш­ли­во смот­ре­ла на собе­сед­ни­ка из-под полу­при­кры­тых век. Выска­зы­ва­ния её носи­ли исклю­чи­тель­но сен­са­ци­он­ный харак­тер. Объ­яс­ня­лось это про­сто. Ото­всю­ду, изо всех источ­ни­ков инфор­ма­ции: будь то кни­ги или газе­ты, радио или теле­ви­де­ние, сло­во, бро­шен­ное слу­чай­ным про­хо­жим, или рас­сказ экс­кур­со­во­да – ото­всю­ду Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на пыта­лась извлечь что-нибудь необык­но­вен­ное, пора­жа­ю­щее вооб­ра­же­ние. И всё для того толь­ко, что­бы потом, при слу­чае, уди­вить, сра­зить, про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние. Слу­ча­лось, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на попа­да­ла впро­сак. Выхва­чен­ные ею фак­ты ока­зы­ва­лись зача­стую либо недо­сто­вер­ны­ми, либо невер­но ею же истол­ко­ван­ны­ми. Но это нико­гда не сму­ща­ло Вален­ти­ну Пан­те­лей­мо­нов­ну, и на недо­умён­ные вопро­сы она отве­ча­ла корот­ко: «Не знаю…» Внеш­но­стью сво­ей Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на напо­ми­на­ла пинг­ви­на, пото­му что при ходь­бе широ­ко рас­став­ля­ла нос­ки, а пле­чи зачем-то сво­ди­ла впе­рёд, отче­го и руки её ока­зы­ва­лись тор­ча­щи­ми впе­рёд, как у пинг­ви­на кры­лья. К тому же, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на была малень­ко­го роста и то, что назы­ва­ет­ся, «в теле».

Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на была высо­кой, стат­ной и очень сте­пен­ной. Слу­жи­ла она в Москве, где-то в Мини­стер­стве обра­зо­ва­ния, и слы­ла сре­ди сестёр «самой куль­тур­ной». Ходи­ла она мед­лен­но и с боль­шим досто­ин­ством. Гово­ри­ла мало, а всё боль­ше взды­ха­ла, зака­ты­ва­ла гла­за и, каза­лось, все­гда быва­ла чем-нибудь недо­воль­на. Если же Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на и под­дер­жи­ва­ла раз­го­вор, то с одним усло­ви­ем: что­бы раз­го­вор этот был на «умную тему». Речь свою она неиз­мен­но пере­сы­па­ла цита­та­ми и почти все­гда пред­ла­га­ла собе­сед­ни­кам либо назвать авто­ра при­во­ди­мых ею строк, либо же, начав цити­ро­вать, пред­ла­га­ла осталь­ным закон­чить. Если вдруг сре­ди при­сут­ству­ю­щих нахо­дил­ся хоть один, спо­соб­ный спра­вить­ся с её зада­ни­я­ми, Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на очень удив­ля­лась. Если же тако­вых не ока­зы­ва­лось, Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на при­ни­ма­лась взды­хать и зака­ты­вать гла­за, давая понять тем самым, как невы­но­си­мо тяже­ло быва­ет чело­ве­ку куль­тур­но­му ока­зать­ся в обще­стве невежд. Гля­дя на Неонил­лу Пан­те­лей­мо­нов­ну, мож­но было поду­мать, что у неё есть свои осо­бые взгля­ды на то, как при­ста­ло вести себя чинов­ни­ку её уров­ня. И она этих взгля­дов неукос­ни­тель­но при­дер­жи­ва­ет­ся.

Вырос­ли сёст­ры Сви­но­лу­по­вы с мате­рью и бабуш­кой. Отец же их погиб в Вели­кую Оте­че­ствен­ную.

Ска­за­лось ли на том отсут­ствие муж­чин в семье, а может, были иные при­чи­ны, но толь­ко лич­ная жизнь каж­дой из сестёр как-то не зала­ди­лась. Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на рано овдо­ве­ла, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на недол­го про­бы­ла заму­жем, раз­ве­дясь после несколь­ких лет бра­ка. Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на име­ла и мужа, и дочь, но отно­ше­ния её с домаш­ни­ми оста­ва­лись почему-то все­гда про­хлад­ны­ми. Что же каса­ет­ся Неонил­лы Пан­те­лей­мо­нов­ны, она, несмот­ря на своё обще­ствен­ное и слу­жеб­ное поло­же­ние, так и оста­лась веко­ву­хой.

Как бы то ни было, сёст­ры Сви­но­лу­по­вы пред­по­чи­та­ли дер­жать­ся друг дру­га. Выход­ные и празд­ни­ки они про­во­ди­ли все вме­сте, здесь почти не было исклю­че­ний. И имен­но поэто­му как-то в нача­ле нояб­ря Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на ска­за­ла:

– А поедем­те на празд­ни­ки ко мне на дачу, в Тол­сто­ухо­во!.. Седь­мое – суб­бо­та. Шесто­го при­е­дем, пере­но­чу­ем. Седь­мо­го там, вось­мо­го обрат­но… Отдох­нём, погу­ля­ем…

Сна­ча­ла пред­ло­же­ние Луке­рьи Пан­те­лей­мо­нов­ны пока­за­лось осталь­ным сёст­рам неле­пым. И Луке­рью Пан­те­лей­мо­нов­ну под­ня­ли на смех. Ещё бы! Отпра­вить­ся на дачу позд­ней осе­нью да ещё на несколь­ко дней. Жить в доме без элек­три­че­ства, без газа и водо­про­во­да, самим топить печ­ку, самим колоть для это­го дро­ва!.. Но Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, от при­ро­ды речи­стая и вос­тор­жен­ная, так соч­но опи­сы­ва­ла пре­ле­сти дере­вен­ской жиз­ни, что мало-помалу сёст­ры сда­лись. И уже виде­ли себя то с коро­мыс­ла­ми – иду­щи­ми по воду; то с охап­ка­ми хво­ро­ста и дров – соби­ра­ю­щи­ми­ся топить рус­скую печ­ку; то с огар­ка­ми све­чей – гля­дя­щи­ми из тёп­лой гор­ни­цы на про­лив­ной дождь за окна­ми. Дру­ги­ми сло­ва­ми, сестёр при­влек­ло имен­но то, что обыч­но при­вле­ка­ет в подоб­ных, рис­ко­ван­ных на пер­вый взгляд, меро­при­я­ти­ях: умыш­лен­ное и само­воль­ное нару­ше­ние при­выч­но­го поряд­ка и обра­за жиз­ни.

– Дро­виш­ки постре­ли­ва­ют, от печи жар идёт, – при­щу­рив чёр­ные лука­вые гла­за, живо­пи­са­ла Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, – на улице-то холод соба­чий, дождь лив­мя льёт, а мы сидим себе в теп­ле, посме­и­ва­ем­ся… Еды с собой возь­мём, шам­пан­ско­го! Ноче­вать там есть где – места пол­но!..

И вот в назна­чен­ный день сёст­ры отпра­ви­лись в Тол­сто­ухо­во.

III

Надоб­но ска­зать, что дере­вуш­ка Тол­сто­ухо­во – дей­стви­тель­но пре­лест­ный уго­лок. До бли­жай­шей авто­бус­ной оста­нов­ки, что в Шабур­но­во, три вер­сты. Три вер­сты широ­кой колеи, запол­нен­ной в лет­нее вре­мя мяг­кой серой пылью. Идёшь, а ноги уто­па­ют в горя­чей пуд­ре. Рядом тихонь­ко сколь­зят голу­бые тени облач­ков. Вдоль доро­ги рас­се­лись гра­чи, погру­зив свои белые клю­вы в зем­лю. Пёст­рые жаво­рон­ки то кам­ня­ми пада­ют вниз, то сно­ва взмы­ва­ют и раз­ли­ва­ют­ся в небе сереб­ря­ны­ми тре­ля­ми.

А сколь­ко зву­ков кру­гом, сколь­ко запа­хов! Вся­кая тварь раду­ет­ся теп­лу и поёт, не стес­ня­ясь, тем голо­сом, что Гос­подь дал. Поёт, про­слав­ляя, как может, Его волю. Вся­кая тра­вин­ка, вся­кий лепе­сток спе­шит заявить о себе сво­им неяр­ким и под­час нека­зи­стым запа­хом. Но как милы все эти дере­вен­ские запа­хи! И даже запах наво­за кажет­ся при­ят­ным и чем-то необ­хо­ди­мым, без чего и деревня-то пока­за­лась бы нена­сто­я­щей, а точ­но какой-то бута­фор­ской.

С трёх сто­рон окру­же­но Тол­сто­ухо­во густым сме­шан­ным лесом, где в чаще день и ночь кри­чат пти­цы, а в овра­ге бежит ручей. Вода в ручье желе­зи­стая, и даже бере­го­вые кам­ни покры­ты как буд­то ржав­чи­ной. А во рту после той воды оста­ёт­ся метал­ли­че­ский вкус.

С чет­вёр­той же сто­ро­ны, сле­ва от доро­ги, если идти в Тол­сто­ухо­во, к деревне вплот­ную под­сту­па­ет кол­хоз­ное поле. И на межу, что раз­де­ля­ет наде­лы и ниву, серебристо-зелёной вол­ной набе­га­ет овёс. Спра­ва же, бли­же к деревне, выхо­дит к доро­ге сос­но­вая роща. Души­стой про­хла­дой доно­сит отту­да в жар­кие дни. В час пред­за­кат­ный, когда не ску­пит­ся све­ти­ло на крас­ки, ство­лы сосен зани­ма­ют­ся крас­ным сия­ньем…

В деревне две сло­бо­ды, по пяти дво­ров в каж­дой. Дома здесь боль­шие, ста­рые, из тём­но­го выщерб­лен­но­го кир­пи­ча. Гра­ни­цей меж­ду сло­бо­да­ми слу­жит зелё­ный пруд, что в самом цен­тре дерев­ни. Пруд име­ет заводь, зарос­шую ракит­ни­ком. А ещё рас­тёт на бере­гу пру­да ста­рая берё­за. Ствол её так при­чуд­ли­во изо­гнул­ся и навис над водой, что кажет­ся, буд­то берё­за собра­лась усесть­ся в пруд.

Когда-то, польстив­шись на тиши­ну, уеди­нён­ность и раз­но­об­раз­ность ланд­шаф­та, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на купи­ла в Тол­сто­ухо­во пол­до­ма и совсем неболь­шой кусо­чек зем­ли, наме­ре­ва­ясь обу­стро­ить здесь дачу. Но посколь­ку добрать­ся до Тол­сто­ухо­во было непро­сто, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на так и не сде­ла­лась дач­ни­цей. А дом, про­сто­яв несколь­ко лет нетоп­ле­ным, очень ско­ро как-то весь сжал­ся, точ­но соста­рил­ся рань­ше сро­ка, и поко­сил­ся.

IV

Сна­ча­ла свет шабур­нов­ских фона­рей ещё све­тил им в спи­ны, выхва­ты­вая из тем­но­ты ство­лы дере­вьев, бли­куя в лужах. Но потом доро­га рез­ко ушла впра­во, и за пово­ро­том сра­зу вдруг ста­ло тем­но. Всё сли­лось в густую тьму: небо, поле, дере­вья. Ни еди­но­го силу­эта нель­зя было раз­ли­чить кру­гом. Тьма – кро­меш­ная, пер­во­здан­ная тьма – оку­та­ла пут­ни­ков.

Шёл мел­кий, зануд­ный дождь. Небо, оче­вид­но, было сплошь затя­ну­то туча­ми, и ни луна, ни звёз­ды не пока­зы­ва­лись. Навстре­чу дул холод­ный, мок­рый ветер. Пах­ло гря­зью и пре­лой лист­вой. То, что летом было лас­ко­вой пылью, пре­вра­ти­лось теперь в тём­ную, вяз­кую жижу, неми­ло­серд­но хва­тав­шую за ноги и норо­вив­шую стя­нуть сапо­ги.

Шли мол­ча. И толь­ко изред­ка пере­кли­ка­лись, что­бы не заблу­дить­ся и не поте­рять друг дру­га. Бла­го, доро­га лежа­ла не вро­вень с полем, а чуть ниже. И укло­няв­ший­ся с доро­ги в сто­ро­ну, вся­кий раз чув­ство­вал, как упи­ра­ют­ся нос­ки сапог в мяг­кую, мок­рую зем­лю. Чув­ство­вал и воз­вра­щал­ся в колею.

Обо­гнув сос­но­вый лесок, доро­га опять повер­ну­ла впра­во. И тут уж идти ста­ло лег­че – пока­за­лись све­тя­щи­е­ся окош­ки Тол­сто­ухо­во. Све­ту они дава­ли мало, но зато, точ­но маяч­ки, ука­зы­ва­ли вер­ный путь и обо­зна­ча­ли собой конец уто­ми­тель­но­му и не очень при­ят­но­му путе­ше­ствию.

Пред­чув­ствие теп­ла и отды­ха, пред­вку­ше­ние сухой одеж­ды и горя­че­го чая заста­ви­ли сестёр при­ба­вить шагу. И вско­ре они уже шли по деревне, кото­рая встре­ти­ла их соба­чьим лаем. Сна­ча­ла из край­ней усадь­бы донёс­ся недо­воль­ный брех, потом откуда-то изда­ле­ка, из дру­гой сло­бо­ды…

V

И вот сёст­ры сто­ят воз­ле боль­шо­го, в пять окон дома, уже сна­ру­жи раз­де­лён­но­го на две поло­ви­ны неким подо­би­ем пиляст­ры. Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на дол­го возит­ся с клю­ча­ми и даже роня­ет их на зем­лю. И дол­го потом нащу­пы­ва­ет клю­чи в мок­рой тра­ве. Нако­нец, клю­чи най­де­ны. Лежат они в запол­нен­ной водой ямке чьего-то сле­да.

Кто-то из сестёр пред­ла­га­ет Луке­рье Пан­те­лей­мо­новне белый носо­вой пла­ток, сло­жен­ный вчет­ве­ро. Не гля­дя, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­ни­ма­ет и, оте­рев клю­чи, суёт его себе в кар­ман.

В доме холод­но, тем­но и так влаж­но, что труд­но дышать. Кажет­ся, вот-вот зака­па­ет с потол­ка вода. К тому же, едва рас­пах­ну­ли дверь, как в лица уда­ря­ет тяжё­лый запах сыро­сти и гни­ли. Тот самый запах, что все­гда охот­но селит­ся в ста­рых необи­та­е­мых домах.

Вой­дя, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на шарит рукой за при­то­ло­кой и доста­ёт отту­да спич­ки и кусок жёл­той све­чи. Отсы­рев­шие спич­ки шипят и гас­нут. Нако­нец, на одной пла­мя задер­жи­ва­ет­ся, и Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на успе­ва­ет раз­жечь све­чу. И так, впе­ре­ди Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на со све­чой в при­под­ня­той руке, за ней осталь­ные, про­дви­га­ют­ся сёст­ры в глубь дома.

Дом состо­ит из двух поме­ще­ний. В доволь­но боль­ших сенях, слу­жа­щих кух­ней, к про­ти­во­по­лож­ной от вхо­да стене при­ко­ло­чен, непо­нят­но отку­да здесь взяв­ший­ся, ряд теат­раль­ных кре­сел с откид­ны­ми сиде­нья­ми. Крес­ла, их штук десять, обтя­ну­ты крас­ной тка­нью; сиде­нья, как во вре­мя антрак­та, при­жа­ты к спин­кам. И толь­ко на одном сиде­нье сто­ит боль­шая тём­ная кор­зи­на. Прой­дя через кух­ню, сёст­ры попа­да­ют в ком­на­ту с рус­ской, крас­но­го кир­пи­ча печью. Пря­мо из печ­ки, из щели в клад­ке, тор­чит высох­ший цве­ток ромаш­ки. А с лежан­ки смот­рит на вошед­ших боль­шой букет таких же сухих рома­шек. И от буке­та исхо­дит терп­ко­ва­тый запах. Пах­нет летом.

За печ­кой спря­та­лась желез­ная кро­вать. У сте­ны напро­тив при­мо­сти­лись в ряд низень­кий шифо­ньер­чик, тре­льяж без зер­кал, диван с при­ко­ло­той к спин­ке вяза­ной сал­фет­кой и гор­ба­тый сун­дук. Посре­ди ком­на­ты сто­ят круг­лый стол и несколь­ко раз­но­маст­ных сту­льев. Ещё в ком­на­те есть круг­лое крес­ло с обо­рван­ной синей обив­кой. Влаж­ное и необык­но­вен­но зло­вон­ное, так что и садить­ся в него непри­ят­но. Одна­ко при всей сво­ей непри­вле­ка­тель­но­сти синее крес­ло име­ет леген­ду. Пого­ва­ри­ва­ют, буд­то бы крес­ло сто­я­ло в некой усадь­бе, где во вре­мя оно слу­ча­лось бывать Нико­лаю Васи­лье­ви­чу Гого­лю. Но, как не пред­став­ля­ю­щее инте­ре­са и не под­ле­жа­щее вос­ста­нов­ле­нию, крес­ло из усадь­бы, уже дав­но став­шей музе­ем, спи­са­ли и совсем уж было собра­лись выбро­сить. Но тут-то его и пере­хва­ти­ла Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на. И крес­ло пере­еха­ло в Тол­сто­ухо­во.

С тех пор вся­ко­му, кто попа­дал к ней на дачу, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на рас­ска­зы­ва­ла, буд­то бы в этом рва­ном, заплес­не­ве­лом крес­ле сижи­вал сам Нико­лай Васи­лье­вич Гоголь, и пред­ла­га­ла неза­мед­ли­тель­но при­сесть, что­бы таким обра­зом при­об­щить­ся к вели­ко­му…

По сте­нам, вопре­ки дере­вен­ской тра­ди­ции раз­ве­ши­вать фото­гра­фии, висят пасте­ли в белых рамах. На каж­дой напи­са­ны поле­вые цве­ты. Изоб­ра­же­ния туск­лые, так как стёк­ла покры­ты сло­ем серой пыли и чёр­ны­ми точ­ка­ми — сле­да­ми муши­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти.

Вой­дя в ком­на­ту, сёст­ры при­стра­и­ва­ют свои паке­ты в гого­лев­ское крес­ло и тот­час начи­на­ют обу­стра­и­вать­ся.

Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на доста­ёт при­ве­зён­ные с собой све­чи, а Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­но­сит из кух­ни май­о­нез­ные бан­ки. Све­чи в бан­ках рас­став­ля­ют по всей ком­на­те: на стол, на тре­льяж, на под­окон­ни­ки и даже на шифо­ньер. Ста­но­вит­ся свет­ло. Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на отправ­ля­ет­ся за водой, а Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, вызнав у Луке­рьи Пан­те­лей­мо­нов­ны, где топор, – колоть дро­ва, сва­лен­ные в кучу пря­мо на откры­том дво­ре.

И вско­ре мок­рые поле­нья уже поко­ят­ся акку­рат­ной гор­кой воз­ле топ­ки. А сёст­ры, поми­нут­но отжи­мая в вед­ре с водой тряп­ки, выдан­ные всем Луке­рьей Пан­те­лей­мо­нов­ной, отмы­ва­ют гор­ни­цу.

Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на и Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, сло­жив­шись попо­лам и широ­ко рас­ста­вив ноги, раз­ма­ши­сто моют пол, про­дви­га­ясь навстре­чу друг дру­гу. Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на дви­жет­ся от окна к две­ри, Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на – от две­ри к окну. Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на мел­ки­ми, бели­чьи­ми дви­же­ни­я­ми трёт под­окон­ни­ки. Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на любов­но, точ­но погла­жи­вая, обчи­ща­ет мебель. Сна­ча­ла рабо­та­ют мол­ча. Слыш­но толь­ко, как по вре­ме­нам пле­щет­ся вода в вед­ре, да шур­шат тряп­ки. Потом вдруг Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на запе­ва­ет. Поёт она низ­ким, каким-то дере­вян­ным голо­сом. При этом лицо у неё вытя­ги­ва­ет­ся, а бро­ви скла­ды­ва­ют­ся «доми­ком».

Ско­ро о-осень. За окна­ми а-август!..

Почему-то на сло­вах «осень» и «август» Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на не сра­зу попа­да­ет в ноты. А подыс­ки­вая нуж­ные, посте­пен­но пере­би­ра­ет всю окта­ву, отче­го пение её в этих местах силь­но сма­хи­ва­ет на под­вы­ва­ние.

Дру­гие сёст­ры на секун­ду остав­ля­ют рабо­ту, смот­рят на Алев­ти­ну Пан­те­лей­мо­нов­ну, но тут же под­хва­ты­ва­ют, запе­ва­ют в схо­жей мане­ре.

От дождя-а-а потем­не­ли кусты-и-и.

И я зна-а-аю, что я тебе нра-а-авлюсь,

Как когда-а-а-то мне нра­вил­ся ты-и-и-и…

 

С пес­ней рабо­та идёт весе­лее. И несмот­ря на то, что в доме всё ещё холод­но – печ­ку не начи­на­ли топить, – и от воды ломит руки, ста­но­вит­ся как-то уют­нее и как буд­то теп­лее. Запах­ло све­же­вы­мы­тым полом, цве­ты на пасте­лях сде­ла­лись ярче, исчез­ли со сто­ла мёрт­вые мухи – гор­ни­ца начи­на­ет обре­тать жилой вид. Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на доста­ёт откуда-то ста­рые газе­ты. Ими наби­ва­ют топ­ку и под­жи­га­ют. Влаж­ная бума­га сна­ча­ла горит неохот­но, но потом листы про­сы­ха­ют и раз­го­ра­ют­ся хоро­шим, жар­ким огнём. И Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­стра­и­ва­ет в топ­ку несколь­ко мок­рых поле­ньев.

Поле­нья сох­нут мед­лен­но и никак не хотят раз­го­рать­ся, так что пер­вое вре­мя огонь при­хо­дит­ся под­дер­жи­вать при помо­щи газет. Но вот одно поле­но зани­ма­ет­ся огнём, потом дру­гое… Воз­ле печ­ки ста­но­вит­ся по-настоящему жар­ко. Сёст­ры суе­тят­ся, раду­ют­ся и все разом заго­ва­ри­ва­ют. Доста­ют из паке­тов и выкла­ды­ва­ют на стол хлеб, мас­ло, варё­ную кар­тош­ку в малень­кой кастрюль­ке, яйца, жаре­ную кури­цу в боль­шой жестя­ной короб­ке из-под кон­фет, две бутыл­ки шам­пан­ско­го, тер­мос с чаем.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­но­сит две рас­кла­душ­ки и тюфяк для желез­ной кро­ва­ти. Рас­кла­душ­ки раз­би­ра­ют и уста­нав­ли­ва­ют на реб­ро воз­ле печ­ки; тюфяк тоже при­стра­и­ва­ют побли­же к теп­лу, но так, что­бы не попа­ли искры, выле­та­ю­щие из рас­кры­той топ­ки. Ком­на­та посте­пен­но про­гре­ва­ет­ся. И вско­ре уже сёст­ры реша­ют, что мож­но раз­деть­ся и пове­сить сушить одеж­ду. Так и дела­ют. С собой при­вез­ли всё сухое, и теперь с удо­воль­стви­ем пере­оде­ва­ют­ся. И так при­ят­но ощу­тить на себе све­жее, сухое бельё, пах­ну­щее не то мылом, не то ещё чем-то души­стым и уют­ным – домаш­ним! А после того, как пере­оде­лись и раз­ве­си­ли про­мок­шую одеж­ду у огня, сра­зу вдруг все чув­ству­ют голод и уста­лость.

Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на ста­вит на печ­ку чай­ник: «На вся­кий слу­чай, вдруг в тер­мо­се не хва­тит…» Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­нес­ла было из кух­ни тарел­ки, но Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на, пред­ва­ри­тель­но нафыр­кав­шись, велит уне­сти «эту грязь» и доста­ёт из паке­та свои тарел­ки и свои при­бо­ры. Раз­во­ра­чи­ва­ют, рас­кла­ды­ва­ют еду и уса­жи­ва­ют­ся вокруг. Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на откры­ва­ет бутыл­ку с шам­пан­ским и нали­ва­ет всем в пласт­мас­со­вые ста­ка­ны, тоже при­ве­зён­ные с собой.

– Ну, – под­ни­ма­ет она свой ста­кан­чик, – с празд­ни­ком!

– С празд­ни­ком…

– С празд­ни­ком…

Бес­шум­но чока­ют­ся мяг­ки­ми ста­кан­чи­ка­ми, отпи­ва­ют и с удо­воль­стви­ем заку­сы­ва­ют.

В ком­на­те пах­нет чисты­ми пола­ми, горя­щим дере­вом, свеч­ка­ми, домаш­ней одеж­дой и едой. Запах сыро­сти почти исчез. Ста­но­вит­ся жар­ко.

От жары, отто­го, что уста­ли и про­го­ло­да­лись, как-то быст­ро пья­не­ют. Без при­чи­ны вдруг дела­ет­ся весе­ло, все гово­рят в голос, сме­ют­ся. Хочет­ся шам­пан­ско­го!

– За рева­лю­сыю! – кри­чит Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, уда­ряя сво­им ста­кан­чи­ком о ста­кан­чи­ки сестёр и рас­плёс­ки­вая золо­ти­стую жид­кость.

– Уррра-а! – вто­рит ей Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на, поза­быв про чинов­ни­чью гор­дость.

– Да здрав­ству­ет велик актя­пь­ска саси­а­ли­сись­ка рева­лю­сыя! – под­хва­ты­ва­ет Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

Смеш­но всем до слёз, до боли в живо­те, до немо­ты, когда уже не можешь сме­ять­ся, а толь­ко без­молв­но сотря­са­ешь­ся и сто­нешь.

И толь­ко Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, отно­ся­ща­я­ся все­рьёз и к Октябрь­ской рево­лю­ции, и ко всем её вождям, не сме­ёт­ся, а толь­ко в ужа­се смот­рит на сестёр. Всё то, что они выкри­ки­ва­ют, кажет­ся ей страш­ным кощун­ством.

– Как не стыд­но! – про­бу­ет она уве­ще­вать сестёр. – Как не стыд­но! Вели­кая Октябрь­ская соци­а­ли­сти­че­ская рево­лю­ция при­нес­ла осво­бож­де­ние наро­дам цар­ской Рос­сии! Если бы не Рево­лю­ция… вы бы… вы бы сей­час паха­ли! Вы бы читать не уме­ли!

– Уррра-а-а! – пуще преж­не­го кри­чит Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. – Да здрав­ству­ет все­об­щая гра­мот­ность и осво­бож­де­ние жен­щин Восто­ка! Да здрав­ству­ет элек­три­фи­ка­ция всей стра­ны и вось­ми­ча­со­вой рабо­чий день! Уррра-а-а!

– Да здрав­ству­ет велик актя­пь­ска саси­а­ли­сись­ка рева­лю­сыя! – кри­чит Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на. И, пихая Алев­ти­ну Пан­те­лей­мо­нов­ну в бок лок­тем, про­сит:

– Не плачь, Аль­ка! Луч­че рас­ска­жи, как Зим­ний бра­ла!

– Урра-а! – под­хва­ты­ва­ет Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. – За взя­тие Зим­не­го!

– Как не стыд­но! – не уни­ма­ет­ся Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Вот послу­шай­те, что писал Антон Пав­ло­вич Чехов… – и, закрыв гла­за, она цити­ру­ет по памя­ти. – «А еды нету ника­кой. Утром дают хле­ба, в обед каши и к вече­ру тоже хле­ба…» Это маль­чик пишет пись­мо сво­е­му дедуш­ке!.. И вот ещё: «меня все коло­тят, и кушать страсть хочет­ся». Понят­но вам?! «Кушать страсть хочет­ся!» – и Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на мно­го­зна­чи­тель­но кива­ет на стол. Все умол­ка­ют, точ­но всем вспом­нил­ся вдруг Вань­ка Жуков, а Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, вос­поль­зо­вав­шись пау­зой, обво­дит сестёр насмеш­ли­вым взгля­дом и про­из­но­сит:

– А вы зна­е­те, что Лев Тол­стой назы­вал рас­сказ «Пись­мо Вань­ки Жуко­ва» самым луч­шим рас­ска­зом Чехо­ва?

Сёст­ры вни­ма­тель­но слу­ша­ют её, но дол­го думать о серьёз­ном и непри­ят­ном им не хочет­ся, и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на вдруг начи­на­ет при­твор­но пла­кать и завы­вать:

– Ми-илый де-едушка-а-а! Канстанти-ин Мака-арави-ич! У-у-у!

– Канстанти-ин Мака-арави-ич! Ы-ы-ы! — под­хва­ты­ва­ет Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

А Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, гля­дя на то, как дура­чат­ся сёст­ры, сно­ва при­ни­ма­ет­ся хохо­тать, рас­ка­чи­ва­ясь на сту­ле, то накло­ня­ясь впе­рёд, то отки­ды­ва­ясь назад и дер­жась всё вре­мя рука­ми за край сто­ла.

– Ми-илый де-едушка-а-а! Канстанти-ин Мака-арави-ич! У-у-у!

– Канстанти-ин Мака-арави-ич! Ы-ы-ы!

И толь­ко Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, сумев­шая сама себя раз­жа­ло­бить, тихонь­ко сма­хи­ва­ет слё­зы и всё кача­ет голо­вой, точ­но силясь отде­лать­ся от исто­мив­ших её вос­по­ми­на­ний и мыс­лей.

Насме­яв­шись, при­ни­ма­ют­ся пить чай. А после пятой чаш­ки, когда про­шло уже опья­не­ние, угас­ло весе­лье, ста­но­вит­ся скуч­но и начи­на­ет хотеть­ся спать. Вспо­ми­на­ют вдруг, что за окна­ми идёт дождь, и при­слу­ши­ва­ют­ся. Дождь бега­ет по кры­ше, сту­чит по стёк­лам, шебар­шит­ся в тра­ве. А в ком­на­те жар­ко, постре­ли­ва­ют дро­ва, потрес­ки­ва­ют свеч­ки в май­о­нез­ных бан­ках, и ещё что-то такое потрес­ки­ва­ет и поскри­пы­ва­ет в доме, но никто не пони­ма­ет, что имен­но. И, при­слу­шав­шись к шуму дождя, осо­зна­ют, что сидят в тёп­лой ком­на­те, где чисто, где в изоби­лии еда и чай, а ещё совсем недав­но шли по тём­но­му полю, где ноги увя­за­ли в гря­зи, и где невоз­мож­но было укрыть­ся от дождя. И осо­знав, про­чув­ство­вав всё это, вска­ки­ва­ют из-за сто­ла, суе­тят­ся. И всё толь­ко с одной мыс­лью – поско­рей улечь­ся спать. Думать о сне кажет­ся им бла­жен­ством, точ­но оста­лось послед­нее неиз­ве­дан­ное удо­воль­ствие. А их было так мно­го за сего­дняш­ний день — жар­кая печ­ка, сухая одеж­да, горя­чий чай. И вот оста­лось послед­нее – мяг­кая постель.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, на пра­вах хозяй­ки, выби­ра­ет для ноч­ле­га диван­чик с кру­жев­ной сал­фет­кой на спин­ке. Вален­тине Пан­те­лей­мо­новне, как «самой мини­а­тюр­ной», доста­ёт­ся желез­ная кро­вать за печ­кой. Алев­тине Пан­те­лей­мо­новне и Неонил­ле Пан­те­лей­мо­новне при­хо­дит­ся доволь­ство­вать­ся рас­кла­душ­ка­ми, кото­рые ста­вят посре­ди ком­на­ты, акку­рат напро­тив две­ри. С собой при­вез­ли и постель­ное бельё, так что мож­но не отка­зы­вать себе в удо­воль­ствии спать раз­дев­шись.

– Раз­де­вай­тесь! Раз­де­вай­тесь! – при­зы­ва­ет Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Нел­лоч­ка, сни­ми рубаш­ку – пусть тело дышит! В одеж­де не выспишь­ся – тело долж­но дышать… Сни­май­те с себя всё! Пусть тело дышит!

Сте­лят посте­ли, закла­ды­ва­ют в печ­ку все остав­ши­е­ся поле­нья, про­ве­ря­ют, откры­та ли вьюш­ка, гасят све­чи, раз­де­ва­ют­ся и с радост­ным крях­те­ни­ем укла­ды­ва­ют­ся. И потом, бла­жен­но пожи­ма­ясь и улы­ба­ясь от удо­воль­ствия, засы­па­ют.

Но спят недол­го. Очень ско­ро дро­ва в печ­ке про­го­ра­ют, и дом начи­на­ет осты­вать. Из-под две­ри, из щелей в лет­них рамах ощу­ти­мо тянет сыро­стью и холо­дом.

Пер­вой начи­на­ет воро­чать­ся на сво­ём диван­чи­ке Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на. Ей сни­лось, буд­то она голой бега­ет по деревне и втол­ко­вы­ва­ет сама себе: «Пусть тело дышит! Тело долж­но дышать!» Но чем доль­ше она бега­ла, тем силь­ней замер­за­ла.

Проснув­шись, она пыта­ет­ся уку­тать­ся, подо­ткнуть со всех сто­рон оде­я­ло, но это ниче­го не даёт. Тогда она реша­ет одеть­ся. Вылез­ши из-под оде­я­ла, она, сту­ча зуба­ми, нащу­пы­ва­ет на сту­ле рубаш­ку, спор­тив­ные брю­ки, нос­ки и, натя­нув на себя всё это, сно­ва кута­ет­ся в оде­я­ло.

В то же самое вре­мя одна за дру­гой про­сы­па­ют­ся Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на и Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. Пово­ро­чав­шись немно­го и тщет­но попы­тав­шись согреть­ся, они сле­ду­ют при­ме­ру сест­ры.

– Это Аль­ка всё! – вор­чит Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на. – «Пусть тело дышит!» Надо же доду­мать­ся!.. Май­ская дач­ни­ца…

В ком­на­те так тем­но, что даже окон не вид­но, и толь­ко в топ­ке то и дело вспы­хи­ва­ют крас­ны­ми огонь­ка­ми тле­ю­щие угли. И тогда кусо­чек печ­ки оза­ря­ет­ся сла­бым крас­но­ва­тым све­том.

На какое-то вре­мя сёст­ры сти­ха­ют и даже начи­на­ют задрё­мы­вать. Но угли в печ­ке тем­не­ют, всё реже вспы­хи­ва­ют крас­ные огонь­ки, и холод всё более без­на­ка­зан­но чув­ству­ет себя в ком­на­те.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на сно­ва про­сы­па­ет­ся. Теперь уж она замёрз­ла и в одеж­де. Дру­гих оде­ял в доме нет, курт­ки не успе­ли про­сох­нуть, и Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на никак не может сооб­ра­зить, как же теперь согреть­ся. От безыс­ход­но­сти ей дела­ет­ся страш­но и как буд­то бы даже холод­нее. Но что­бы вый­ти на двор, при­не­сти дров и рас­то­пить печ­ку — такое даже не при­хо­дит Луке­рье Пан­те­лей­мо­новне в голо­ву.

– Что это так холод­но? – недо­воль­но спра­ши­ва­ет проснув­ша­я­ся Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. – Луке­рья, ты не спишь?

– Не сплю! – раз­дра­жён­но отве­ча­ет Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Поче­му так холод­но? – повто­ря­ет Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на и поёжи­ва­ет­ся.

– Поче­му, поче­му…, – злит­ся Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на. – Дро­ва про­го­ре­ли, дом настыл – вот и холод­но.

– А боль­ше дров нет? – отзы­ва­ет­ся Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– В доме нет…

– А где есть?

– На ули­це… Колоть их надо…

– Дык схо­ди, нако­ли, – недо­уме­ва­ет Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Дык сама и схо­ди… Умная!.. – огры­за­ет­ся Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на и отво­ра­чи­ва­ет­ся к стен­ке.

Под­жав ноги к гру­ди и накрыв­шись с голо­вой оде­я­лом, она, что­бы хоть как-то согреть­ся, дышит себе на руки. Но очень ско­ро под оде­я­лом ста­но­вит­ся душ­но, и она при­нуж­де­на высу­нуть голо­ву нару­жу.

– Луш!.. Луш! – тихо зовёт Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Луша! Я не умею дро­ва колоть.

– А я умею? – сно­ва огры­за­ет­ся Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

Она отлич­но зна­ет, кто пред­ло­жил про­ве­сти выход­ные в деревне. К тому же долг хозяй­ки – обес­пе­чить гостям при­ят­ный отдых. И, гово­ря по сове­сти, Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на пра­ва – надо бы встать, нако­лоть дров, сно­ва рас­то­пить печ­ку и про­ве­сти оста­ток ночи в теп­ле. Но сама мысль о том, что­бы ока­зать­ся сей­час на ули­це, где так холод­но и тем­но, где льёт бес­ко­неч­ный дождь, кажет­ся ей отвра­ти­тель­ной. И от одной этой мыс­ли её начи­на­ет под­таш­ни­вать.

Но делать всё-таки что-то нуж­но.

– Валь­ка уме­ет дро­ва колоть! – вспо­ми­на­ет она. – Раз­бу­дим Валь­ку, пусть она нако­лет.

Неко­то­рое вре­мя про­хо­дит в мол­ча­нии. Потом Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на взды­ха­ет:

– Жал­ко!

– Чего тебе жал­ко? – не пони­ма­ет Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Валю жал­ко будить.

А и прав­да! Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на, волею судеб ока­зав­шись в тёп­лом закут­ке за печ­кой, не успе­ла ещё замёрз­нуть и теперь слад­ко поса­пы­ва­ет со сво­ей желез­ной кро­ва­ти.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, при­встав на лок­те, с зави­стью смот­рит в её сто­ро­ну.

– Ну, если жал­ко, – обра­ща­ет­ся она к Алев­тине Пан­те­лей­мо­новне, – мёрз­ни даль­ше…

Ска­зав, она сно­ва ложит­ся и кута­ет­ся в своё бес­тол­ко­вое оде­я­ло. Вне­зап­но в голо­ву ей при­хо­дит заме­ча­тель­ная идея.

В два прыж­ка она ока­зы­ва­ет­ся воз­ле шка­фа, рас­па­хи­ва­ет створ­ки и дол­го сто­ит так, точ­но силит­ся вспом­нить о чём-то. А из шка­фа тем вре­ме­нем выпол­за­ют запа­хи наф­та­ли­на и сыро­сти. Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на несколь­ко раз визг­ли­во чиха­ет, а после, схва­тив в охап­ку вещи, поко­я­щи­е­ся на одной из полок, направ­ля­ет­ся к рас­кла­душ­кам.

– Сей­час я вас укрою! — обра­ща­ет­ся она к сёст­рам.

Те напря­жён­но всмат­ри­ва­ют­ся в тем­но­ту, ста­ра­ясь уга­дать замыс­лы Луке­рьи Пан­те­лей­мо­нов­ны, и оха­ют, когда на Алев­ти­ну Пан­те­лей­мо­нов­ну свер­ху пада­ет гру­да влаж­но­го и отвра­ти­тель­но пах­ну­ще­го тря­пья.

– Луш, что это?! – в ужа­се шеп­чет Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Что это так пах­нет?

Но Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на не отве­ча­ет. Она сно­ва исче­за­ет в тем­но­те, а вско­ре за тем и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на ока­зы­ва­ет­ся рав­но­мер­но засы­пан­ной какими-то тряп­ка­ми.

– Фу! Ну и запах! Что это у тебя такое, Луке­рья? – доно­сит­ся из-под тря­пок.

– Это вещи из шка­фа, – пояс­ня­ет, нако­нец, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

Кто же не зна­ет, что обыч­но хра­нит­ся в дач­ных шка­фах? Конеч­но, тот самый хлам, кото­рый дав­но уже непри­го­ден в горо­де, но кото­рый береж­ли­вые хозяй­ки не реша­ют­ся пре­про­во­дить на свал­ку. Здесь, в дач­ных шка­фах, нахо­дят свой послед­ний при­ют чинё­ные про­сты­ни, дав­но вышед­шие из моды сара­фа­ны, про­еден­ные молью сви­те­ра и коф­точ­ки, про­жжён­ные утю­гом блу­зы и ни на что не годя­щи­е­ся отре­зы сит­ца. Всё это, во избе­жа­ние окон­ча­тель­но­го тле­на, как сле­ду­ет про­наф­та­ли­не­но. А, кро­ме того, не будучи вос­тре­бо­ван­ным, нико­гда не поки­да­ет пре­де­лов шка­фа, где год от года отсы­ре­ва­ет и про­пи­ты­ва­ет­ся тем запа­хом, что рас­пол­за­ет­ся по дому после неотап­ли­ва­е­мой зимы.

«Укрыв» вот эда­ким хла­мом сестёр, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на всле­пую, выта­ра­щив в тем­но­ту гла­за, про­би­ра­ет­ся в тот угол, где сто­ит гор­ба­тый сун­дук. Для себя, оче­вид­но, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на при­бе­рег­ла нечто дру­гое. Под­няв тяжё­лую, скри­пу­чую крыш­ку, она дол­го роет­ся в сун­ду­ке, на ощупь отыс­ки­вая нуж­ную ей вещь. Нако­нец, извле­ка­ет из сун­ду­ка что-то боль­шое и, судя по тому, как она крях­тит, управ­ля­ясь с вещью, очень тяжё­лое. Потом она встря­хи­ва­ет это что-то, визг­ли­во чиха­ет и тащит к себе на диван­чик.

Почу­яв новую и силь­ней­шую струю наф­та­ли­на, Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на шум­но дви­га­ют носа­ми и него­ду­ю­ще отфыр­ки­ва­ют­ся. Но Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на от объ­яс­не­ний укло­ня­ет­ся. Взва­лив свою ношу на диван­чик поверх оде­я­ла, она сама под­ле­за­ет под эту кипу и скры­ва­ет­ся под ней.

VI

Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на про­сы­па­ет­ся толь­ко под утро, когда за окна­ми уже вид­не­ет­ся серое, бес­про­свет­ное небо, на стёк­лах замет­ны сле­ды дождя, а из дерев­ни доно­сят­ся пер­вые зву­ки, напо­ми­на­ю­щие о том, что новый день начал­ся.

Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на про­сы­па­ет­ся от холо­да – толь­ко сей­час она замёрз­ла. Проснув­шись, она неко­то­рое вре­мя лежит без дви­же­ния, пыта­ясь при­пом­нить, где она и как сюда попа­ла. Нако­нец, сооб­ра­зив, что к чему, она соби­ра­ет­ся встать и одеть­ся, но оста­нав­ли­ва­ет­ся в заме­ша­тель­стве. То, что она видит в ком­на­те, не под­да­ёт­ся объ­яс­не­нию. Двер­цы шка­фа рас­пах­ну­ты, а рядом на полу валя­ют­ся какие-то вещи. Крыш­ка сун­ду­ка отки­ну­та, и через край све­ши­ва­ет­ся чёр­ное паль­то с кара­ку­ле­вым ворот­ни­ком и дра­ным рука­вом, с тор­ча­щим из дыры вати­ном.

В целом, впе­чат­ле­ние такое, буд­то бы ночью в ком­на­те про­из­во­ди­ли обыск.

Но самое инте­рес­ное пред­став­ля­ют собой спаль­ные места. Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на и Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на погре­бе­ны под гру­дой тря­пья: муж­ские каль­со­ны и рубаш­ки, нос­ки, какие-то цве­та­стые тряп­ки, кус­ки мар­ли, пред­ме­ты жен­ско­го туа­ле­та, рва­ные брю­ки – слов­но скиф­ские кур­га­ны, воз­вы­ша­ют­ся над тела­ми сестёр.

Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на, как ста­рый бое­вой гене­рал, спит, укрыв­шись серой крас­но­ар­мей­ской шине­лью. Самой насто­я­щей сукон­ной шине­лью со склад­кой и хля­сти­ком на спине и с широ­ки­ми крас­ны­ми нашив­ка­ми на гру­ди.

Дом окон­ча­тель­но настыл, и в ком­на­те нестер­пи­мо холод­но. Но Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на забы­ва­ет о холо­де – так силь­ны впе­чат­ле­ния ново­го дня.

– Бат-тюшки! – и это всё, что при­хо­дит ей на язык. – Бат-тюшки!

В ответ тря­пьё на рас­кла­душ­ках шеве­лит­ся, из-под него появ­ля­ют­ся голо­вы Алев­ти­ны Пан­те­лей­мо­нов­ны и Неонил­лы Пан­те­лей­мо­нов­ны. Под крас­но­ар­мей­ской шине­лью тоже про­ис­хо­дит какое-то дви­же­ние, и в сле­ду­ю­щую секун­ду из-под неё выгля­ды­ва­ет Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на.

Уже за зав­тра­ком Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на узна­ёт подроб­но­сти про­шед­шей ночи. Ей радост­но, что она не мёрз­ла во сне и смеш­но, отто­го что сёст­ры, раз­дев­ши­е­ся до испод­не­го с тем, что­бы «тело дыша­ло», сре­ди ночи при­нуж­де­ны были не про­сто надеть на себя всё, что толь­ко мож­но было надеть, но и укрыть­ся воню­чим хла­мом.

А после зав­тра­ка сёст­ры, не сго­ва­ри­ва­ясь, начи­на­ют соби­рать­ся в обрат­ный путь. Никто и не вспо­ми­на­ет, что наме­ре­ва­лись про­ве­сти на даче выход­ные. Все гре­зят толь­ко о том, что­бы, как мож­но ско­рее, ока­зать­ся каж­дая в сво­ей тес­ной квар­тир­ке. Там, где не нуж­но думать о теп­ле и о воде. Где мож­но без­мя­теж­но спать всю ночь под тёп­лым мох­на­тым оде­я­лом, а вовсе не под шине­лью и не под воро­хом ста­рых тря­пок. Где мож­но запро­сто гото­вить пищу, мыть посу­ду и хоть всю ночь сидеть при ярком све­те элек­три­че­ства.

Серое небо, сырость и стынь боль­ше не кажут­ся сёст­рам чем-то незна­чи­тель­ным и лег­ко­пре­одо­ли­мым. Напро­тив, им, город­ским житель­ни­цам, ока­за­лось не под силу бороть­ся с дере­вен­ским нена­стьем. Что и гово­рить! В горо­де не заме­ча­ешь ни дождя, ни холо­да, кото­рые, как ока­за­лось, спо­соб­ны совер­шен­но обес­си­лить чело­ве­ка, не при­спо­соб­лен­но­го к дере­вен­ской жиз­ни, да к тому же нагнать ханд­ру.

Насколь­ко хоро­шо в рус­ской деревне летом, настоль­ко уны­ло и без­ра­дост­но, когда при­хо­дит осень. Нет! Не моло­дая осень в жёл­том пла­тье. Но неопрят­ная ста­ру­ха. Одеж­да её – гряз­ные лох­мо­тья. Злит­ся она и сры­ва­ет кост­ля­вой рукой яркие пла­тья с дере­вьев. Топ­чет босы­ми нога­ми паху­чие тра­вы, сми­на­ет цве­ты. Завист­ни­ца! Не поёт, не шумит она, не сме­ёт­ся. Толь­ко хму­рит­ся туча­ми, шеп­чет о чём-то дождём или чав­ка­ет гря­зью.

И вот обна­жи­лись дере­вья. На пере­па­хан­ных полях тор­чат тут и там колю­чие злые соло­ми­ны. Красно-золотой ковёр из листьев сме­шал­ся с мок­рой зем­лёй и, про­гнив, стал бурой гря­зью. Дав­но не слыш­но ни щебе­та, ни стре­ко­та­нья, ни даже тоск­ли­вой журав­ли­ной пес­ни. Без­ра­дост­но в деревне. И толь­ко неуны­ва­ю­щая ёлка пора­ду­ет глаз сво­им тёмно-зелёным каф­та­ном. Да ряби­на трях­нёт кар­мин­ной серь­гой, укрыв­шей­ся от завист­ли­вых глаз старухи-осени…

VII

Сёст­ры, под­жи­да­ю­щие Луке­рью Пан­те­лей­мо­нов­ну, кото­рая возит­ся с клю­ча­ми, натя­ну­ли поглуб­же капю­шо­ны и нетер­пе­ли­во пере­ми­на­ют­ся с ноги на ногу, как засто­яв­ши­е­ся в конюшне кони.

Когда, нако­нец, Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на управ­ля­ет­ся с две­рью и при­со­еди­ня­ет­ся к осталь­ным сёст­рам, все вме­сте они идут по деревне в ту сто­ро­ну, где начи­на­ет­ся доро­га, веду­щая в Шабур­но­во, к авто­бус­ной оста­нов­ке.

У край­не­го дома сто­ит дед с цигар­кой в раз­но­цвет­ных – жёл­тых, сталь­ных, золо­тых – зубах; одет он в потёр­тый ват­ник и высо­кие кир­зо­вые сапо­ги. На голо­ве у него выцвет­ший кар­туз. Лицо у деда крас­ное, смор­щен­ное и, точ­но сле­за­ми, покры­то дож­де­вы­ми кап­ля­ми; щеки сплошь зарос­ли сереб­ри­стой щети­ной.

Дере­вен­ские жите­ли обыч­но с любо­пыт­ством и насто­ро­жен­но­стью отно­сят­ся к при­ез­жим. Вот и теперь ста­рик не сво­дит сво­их при­щу­рен­ных глаз с сестёр. А когда сёст­ры ров­ня­ют­ся с ним, гово­рит:

– Здрав­ствуй­те…

А тон, с кото­рым он про­из­но­сит своё при­вет­ствие, зна­чит: «Кто такие? Отку­да буде­те? К кому при­ез­жа­ли? Зачем?»

– Здрав­ствуй­те… Здрав­ствуй­те… – бор­мо­чут сёст­ры, ста­ра­ясь отчего-то не смот­реть на ста­ри­ка.

Толь­ко Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на встре­ча­ет­ся с дедом гла­за­ми и даже роб­ко улы­ба­ет­ся.

– С празд­нич­ком… – уже более при­ми­ри­тель­но добав­ля­ет ста­рик, точ­но хочет ска­зать: «Кто бы вы ни были, а уж зла-то я вам не желаю…»

– И вас так­же… И вас так­же… – кива­ют в ответ сёст­ры.

А Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на даже оста­нав­ли­ва­ет­ся, и они со ста­ри­ком мол­ча смот­рят друг на дру­га. Ста­рик с хит­рой ухмыл­кой в при­щу­рен­ных гла­зах, а Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на с вино­ва­той улыб­кой. Но длит­ся это недол­го, Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на спе­шит за сёст­ра­ми.

И вско­ре они уже выхо­дят из дерев­ни, и перед ними пред­ста­ёт всё то, что вче­ра было сокры­то осен­ним сумра­ком.

Вот рас­ки­ну­лось чёр­ное изры­тое поле. Вот выбе­жа­ли навстре­чу про­мок­шие сосен­ки. А в дали, подёр­ну­той серым тума­ном, пока­за­лась неров­ная полос­ка леса, точ­но кто-то про­вёл по гори­зон­ту широ­кой кистью. Заур­ча­ла под нога­ми бурая грязь, а в сос­но­вых вет­ках гром­ко зашур­шал дождь, досе­ле не пре­кра­щав­ший­ся, но едва слы­ши­мый в поле.

– Уж осе­ни холод­ною рукою гла­вы берёз и лип обна­же­ны… – с уми­ле­ни­ем взды­ха­ет Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на. И тут же ожив­ля­ет­ся, точ­но вспом­нив о чём-то при­ят­ном, и гром­ко спра­ши­ва­ет:

– Кто напи­сал?.. Так! Кто про­дол­жит, тому дам сто дол­ла­ров!

Но никто ей не отве­ча­ет. Тогда Неонил­ла Пан­те­лей­мо­нов­на сно­ва взды­ха­ет, но уже с сожа­ле­ни­ем, и про­из­но­сит:

– Как стран­но!.. Вот уж ноябрь, а сне­га всё нет… А рань­ше, я это пре­крас­но пом­ню, к демон­стра­ции обя­за­тель­но лежал снег. И даже в кон­це октяб­ря, к мамень­ки­ну дню рож­де­ния, слу­ча­лось выпа­дать сне­гу… Я это пре­крас­но пом­ню!

Ска­зав, она пожи­ма­ет пле­ча­ми, потом с печаль­ной улыб­кой обво­дит гла­за­ми поле, рощи­цу, смот­рит на небо и несколь­ко раз уны­ло кива­ет, точ­но хочет ска­зать: «Всё изме­ни­лось!.. И ниче­го уж тут не попи­шешь…»

– А вы зна­е­те, что через несколь­ко лет зимы вооб­ще не будет? – насмеш­ли­во спра­ши­ва­ет Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Поче­му? – ужа­са­ет­ся Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Ну, а что ты хочешь? – при­твор­но удив­ля­ет­ся Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Гло­баль­ное потеп­ле­ние, за несколь­ко лет ста­но­вит­ся теп­лее на десять гра­ду­сов. Вот и посчи­тай, сколь­ко лет оста­лось… – и она сме­ёт­ся непри­ят­ным и неве­сё­лым сме­хом, от кото­ро­го всем дела­ет­ся не по себе. – Раньше-то зима была – сорок гра­ду­сов, не мень­ше. А снегу-то нава­лит! Такие сугро­бы, что не при­ве­ди Гос­по­ди! В два чело­ве­че­ских роста, во какие сугро­бы! А сей­час что? Если по коле­но насып­лет сне­гу, то и сла­ва Богу. И моро­зы не те. Тут как-то к Ново­му году дождь шёл! Где это вида­но, что­бы к Ново­му Году дождь шёл? А?.. А всё поче­му?

– Поче­му? – опять ужа­са­ет­ся Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Да пото­му что про­дук­ты сго­ра­ния созда­ют в атмо­сфе­ре допол­ни­тель­ный слой, кото­рый не даёт Зем­ле охла­дить­ся, пото­му что обра­зу­ет­ся пар­ни­ко­вый эффект. Этот слой, как плён­ка, обво­ла­ки­ва­ет Зем­лю, и она не успе­ва­ет осты­нуть. А чело­ве­че­ство тем вре­ме­нем ещё Зем­лю подо­гре­ва­ет, ведь какой огром­ный выброс теп­ла в атмо­сфе­ру про­ис­хо­дит еже­днев­но! Так что ско­ро мы будем в тро­пи­ках жить. И не видать нам боль­ше рус­ской зимы! – и она сно­ва сме­ёт­ся сво­им зло­ве­щим сме­хом.

Насту­па­ет мол­ча­ние. Все дума­ют о том, что рас­ска­за­ла Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. Сло­ва её кажут­ся всем серьёз­ны­ми и убе­ди­тель­ны­ми. Они мно­гое про­яс­ня­ют, но глав­ное, наво­дят на люби­мую мысль боль­шин­ства немо­ло­дых людей: мысль о том, что про­шлое несо­мнен­но луч­ше насто­я­ще­го.

Пер­вой не выдер­жи­ва­ет и нару­ша­ет мол­ча­ние Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на:

– Рань­ше вооб­ще луч­ше было, – взды­ха­ет она. – И пого­да была луч­ше, и еда… Сейчас-то вон тра­вят­ся все. А если и не тра­вят­ся, так всё рав­но не вкус­но ста­ло. Нико­гда я не срав­ню око­рок, что раньше-то про­да­ва­ли, с нынеш­ним. Нынешний-то и не пах­нет ничем… А рань­ше?.. В мага­зин зай­дёшь, а уж пах­нет око­ро­ком. Аро­мат такой, что не хочешь, а съешь кусо­чек. А соч­ный какой! М-м-м! Поло­жишь в рот кусок, а он тает. Пря­мо сли­воч­ный!

Сло­во «сли­воч­ный» она про­из­но­сит так смач­но, так отчёт­ли­во и звон­ко про­го­ва­ри­ва­ет каж­дую бук­ву, что и впрямь на язы­ках у осталь­ных воз­ни­ка­ет вкус све­жих жир­ных сли­вок.

– А сыры? – про­дол­жа­ет Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на. – Какие были сыры!.. Совет­ский, Швей­цар­ский, Поше­хон­ский… А сей­час что? Да раз­ве ж это сыры? Смеш­но гово­рить!.. Нет! Хоро­ших сыров нын­че не доста­нешь!

Голос у Алев­ти­ны Пан­те­лей­мо­нов­ны начи­на­ет дро­жать, и она умол­ка­ет. Но на сме­ну ей при­хо­дит Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на:

– А как мы весе­ло жили! Помни­те? Летом, вече­ра­ми, – на танц­пло­щад­ку. Наря­дишь­ся!.. У меня одно-единственное пла­тье было, но зато какое! Пом­нишь, Аль­ка, ты в нём сна­ча­ла ходи­ла, а потом тебе новое сши­ли, а мне пере­шло твоё креп­де­ши­но­вое, чёр­ное в белый горо­шек?

– С белым ворот­нич­ком и плис­се­ро­ван­ной юбкой? – радост­но пере­спра­ши­ва­ет Алев­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

– Ну, да!.. Вот я его наде­ну, и на тан­цы! Шест­на­дцать копе­ек запла­тишь, прой­дёшь, а там уж оркестр игра­ет. Мы и вальс тан­це­ва­ли, и фокс­трот… А сей­час что? Пой­дут на дис­ко­те­ку, а там – дын! дын! дын! Они пат­лы раз­ве­сят и дры­га­ют­ся, как при­па­доч­ные. Назы­ва­ет­ся, тан­цу­ют! Тоже мне, тан­цы!.. Не-ет! Мы весе­лей жили. Инте­рес­ней как-то…

И сно­ва насту­па­ет мол­ча­ние. Сёст­ры с груст­ны­ми улыб­ка­ми погру­жа­ют­ся в какие-то свои мыс­ли, вспо­ми­ная, как хоро­шо они жили когда-то, как были счаст­ли­вы; как мно­го было денег, хоро­шей и вкус­ной еды, доб­рых дру­зей и весё­лых празд­ни­ков. И куда всё ушло? Поче­му так кру­то повер­ну­лась жизнь? Поче­му ста­ли тёп­лы­ми зимы, блед­ны­ми зака­ты и узки­ми доро­ги? Как мог­ло слу­чить­ся, что всё, что было хоро­ше­го, исчез­ло без­воз­врат­но, усту­пив место худ­ше­му?

А доро­га меж тем кру­то взя­ла вле­во, и вот уже впе­ре­ди пока­за­лось Шабур­но­во. И точ­но в под­твер­жде­ние тому, что рань­ше было луч­ше, пока­за­лись длин­ные, уны­лые коров­ни­ки, раз­би­тые, пустые, с тор­ча­щи­ми кус­ка­ми арма­ту­ры из обру­шив­ших­ся места­ми стен. Пока­за­лись врос­шие в зем­лю, ржа­вые коря­ги — при­шед­шая в негод­ность или про­сто бро­шен­ная тех­ни­ка. Кто и зачем выбро­сил эти маши­ны, раз­бил коров­ни­ки, куда делись сами коро­вы — всё это неяс­но. Ясно дру­гое: рань­ше всё это рабо­та­ло, а теперь вот кажет­ся, что ещё недав­но здесь шли бои и велись бом­бёж­ки.

– Да, дру­гая жизнь наста­ла… – тихо гово­рит Вален­ти­на Пан­те­лей­мо­нов­на.

 

В Шабур­но­во, несмот­ря на празд­ник, наро­ду на ули­це почти нико­го. И всё же ощу­ща­ет­ся всю­ду суе­та. Во дво­рах бес­по­ко­ят­ся соба­ки. Откуда-то доно­сит­ся музы­ка. Зву­ки маг­ни­то­фо­на, меша­ясь со зву­ка­ми гар­мо­нии, обра­зу­ют весь­ма стран­ный и непри­ят­ный музы­каль­ный лад.

То и дело в окна выгля­ды­ва­ют круг­ло­ли­цые тёт­ки и про­во­жа­ют гла­за­ми сестёр. Попа­да­ет­ся навстре­чу совер­шен­но пья­ный граж­да­нин, очень обра­до­вав­ший­ся и ожи­вив­ший­ся при виде незна­ко­мок. Потом из мага­зи­на выхо­дят ещё два граж­да­ни­на с гре­мя­щи­ми сум­ка­ми. Бежит навстре­чу боль­шой рыжий пёс, очень похо­жий на овчар­ку, дело­ви­тый и насуп­лен­ный.

У авто­бус­но­го пави­льо­на, где висит рас­пи­са­ние – жёл­тая таб­лич­ка с чёр­ны­ми столб­ца­ми цифр, – выяс­ня­ет­ся, что сле­ду­ю­щий рейс толь­ко через пол­ча­са. Тогда захо­дят в пустой пави­льон, рас­став­ля­ют на ска­ме­еч­ке паке­ты. Луке­рья Пан­те­лей­мо­нов­на доста­ёт из кар­ма­на при­горш­ню под­сол­ну­хов и делит меж­ду сёст­ра­ми.

Обра­зо­вав полу­круг воз­ле паке­тов, сёст­ры Сви­но­лу­по­вы щёл­ка­ют под­сол­ну­хи, отправ­ляя кожу­ру себе под ноги, и изу­ча­ют над­пи­си на сте­нах пави­льо­на. На уровне глаз боль­ши­ми бук­ва­ми наца­ра­па­но: «Я В ШАБУРНОВО РОДИЛСЯ И В ШАБУРНОВО УМРУ». И тут же: «ШАБУРНОВО – МАФНИЯ».

По кры­ше насту­ки­ва­ет дождь, а когда по доро­ге про­но­сит­ся гру­зо­вик, то брыз­ги из-под его колёс доле­та­ют до пави­льо­на. О Тол­сто­ухо­во сёст­ры уже не вспо­ми­на­ют. 


Свет­ла­на Геор­ги­ев­на Замле­ло­ва роди­лась в Алма-Ате. Дет­ство про­шло на бере­гу Кар­ско­го моря в п. Амдер­ма (Ненец­кий АО). Окон­чи­ла Рос­сий­ский Госу­дар­ствен­ный Гума­ни­тар­ный Уни­вер­си­тет (Москва). Про­за­ик, пуб­ли­цист, кри­тик, пере­вод­чик. Автор рома­нов «Блуд­ные дети», «Сквер­ное про­ис­ше­ствие. Исто­рия одно­го чело­ве­ка, рас­ска­зан­ная им посмерт­но», фило­соф­ской моно­гра­фии «При­бли­зил­ся пре­да­ю­щий… Транс­грес­сия мифа об Иуде Иска­ри­о­те в XX-XXI вв.», книг «Гно­сти­ки и фари­сеи» (рас­ска­зы и пове­сти), «Разо­ча­ро­ва­ние» (рас­ска­зы и фелье­то­ны), «Посад­ские сказ­ки» и др. Член Сою­за писа­те­лей и Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии. Член-корреспондент Пет­ров­ской Ака­де­мии Наук и Искусств. Глав­ный редак­тор сете­во­го лите­ра­тур­но­го жур­на­ла «Камер­тон». Кан­ди­дат фило­соф­ских наук (МГУ), защи­ти­ла кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию на тему «Совре­мен­ные тео­ло­ги­че­ские и фило­соф­ские трак­тов­ки обра­за Иуды Иска­ри­о­та».

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.