Федька (рассказ)

 СВЕТЛАНА ЗАМЛЕЛОВА 

ЗИМОЙ рано темнеет. Ещё только отбивают часы в родительской спальне четыре удара, а уж совсем темно за окном.

Федька, семилетний мальчик, приготовил уроки и теперь не знает, чем бы занять себя. Володя, Федькин товарищ, заболел и прийти сегодня не сможет, и Федька, так привыкший за последнее время к его обществу, отчаянно скучает. И уже подумывает, не сходить ли попроведать товарища: до пяти он, пожалуй, успеет. Но в это самое время во всём доме, где живёт Федька, гаснет свет…

Дорогая мама! Чубайс свет выключил, а мне страшно без света сидеть. Ключ под ковриком. Прощай, твой сын Федя.

Случилось так, что неделю тому назад Федькин отец уехал по делам в другой город. И по рассеянности увёз с собой ключи от квартиры. Остался у Федьки с матерью один на двоих комплект ключей. Мать хотела было дубликат сделать, да единственная мастерская в посёлке не работает – скобяных дел мастер запил. И Федьке с матерью пришлось выкручиваться. Утром Федька шёл в школу, мать запирала дверь и ключи уносила с собой. После обеда ключи оставались у Федьки. Федька делал уроки, гулял, но к пяти возвращался – матери дверь открывать.

Сначала Федьке нравилось, что отец увёз ключи. Ужас, как любил Федька всякого рода недоразумения. И то, как они с матерью менялись в назначенный час ключами, представлялось Федьке забавной игрой. С вечера Федька торжественно говорил матери: «Сверим часы!». И долго потом крутил стрелки, озабоченный якобы тем, чтобы выставить точное время. «Часы испортишь!» – смеялась мать. Но Федька только сопел в ответ. А когда после школы или к пяти торопился Федька домой, то непременно нахлобучивал поглубже капюшон куртки – так, чтобы не было видно глаз – и на каждом шагу озирался, воображая, что за ним слежка и что идёт он на явку.

Но вскоре эта игра Федьке прискучила. К пяти часам во дворе только-только начинало собираться общество. Ребята жгли костёр, лепили из снега фигуры или снежную крепость, отправлялись на каток или на ледяную горку, что в школьном дворе, а Федьке приходилось тащиться домой, мать встречать.

А мать, между тем, домой не спешила. То в один магазин после работы зайдёт, то в другой… Однажды Федька слышал, как отец говорил: «Для женщин ходить по магазинам – это своего рода развлечение…» И теперь Федька не сомневался, что мать развлекается, пока он, бедный, поджидает её дома. И когда мать приносила домой большие пакеты и выкладывала их содержимое на стол в кухне, Федька думал: «Ишь, сколько всего накупила!». И с горечью заключал, что в отличие от него мать неплохо проводит время.

– Ходила бы днём по своим магазинам! – выговаривал Федька матери. – Я тебя в пять жду, а ты когда приходишь? Из-за тебя я гулять не успеваю!.. Сначала жду тебя, потом ужинать надо, потом уроки проверять, потом спать ложиться… Так вся жизнь пройдёт! Когда же я гулять буду?!

– Вот и ходи днём гулять, – улыбалась мать одними глазами.

И Федька чувствовал, что она смеётся над ним, но не понимал, что смешного в его словах. Ведь он и так гулял днём! Уроки он готовил быстро и уже в три выходил во двор. Но гулять было скучно, потому что двор был пуст. В одиночестве бродил он по двору, бороздил пушистый, неутоптанный снег, поднимая ногами белые вихри, и, от нечего делать, пулял снежками в кошек. Кошки с противными воплями разбегались, и Федька снова оставался один во дворе. Пробовал Федька ходить и на каток, и на горку. Но что, скажите, за радость скользить, если никто не толкает тебя, никто не визжит или не пытается запрыгнуть на твои санки сзади?

Единственное, пожалуй, что занимало тоскующую Федькину лень, были старик с собакой, появлявшиеся обычно часа в четыре из третьего подъезда. Старик был огромного роста, раза в три выше Федьки; имел седую длинную бороду и говорил глухим басом. Передвигался он очень медленно, но огромными, семимильными шагами. Зимой старик носил высокие валенки, зелёный бушлат и меховую шапку с распущенными ушами.

Собака его была размером с таксу, такого же окраса, но необыкновенно лохматая. Она едва доходила своему хозяину до щиколотки и безо всякого поводка сопровождала его, куда бы тот ни направлялся. Обуреваемая, очевидно, желанием защитить хозяина от возможных нападок, она облаивала прохожих тонким, но чрезвычайно звонким голоском.

Отношения между стариком и собакой были непростыми. И Федька не раз слышал, как старик совершенно серьёзно принимался разговаривать со своей спутницей. А собака, поворотив к старику морду, казалось, внимательно его слушала. И Федька нисколько не сомневался, что она не просто понимает решительно каждое слово, но и отвечает хозяину.

Говорил старик вежливо, даже почтительно. Никогда не использовал грубых слов и никогда не повышал голоса на свою рыжую подругу. И лишь когда долго не удавалось ему унять её охранный пыл и втолковать правила собачьего поведения на улице, тогда только появлялись в его голосе нетерпеливые нотки.

– Ну, чего разошлась-то? – гудел он. – Чего шумишь?.. Уйму на тебя нет!..

Но отчего-то старик никогда не звал собачку по имени, точно у неё и вовсе имени не было. Однако это обстоятельство нисколько не мешало их дружбе. И каждый день они уходили куда-то со двора, но менее чем через час возвращались, тихо переговариваясь.

А вскоре и Федька отправлялся восвояси, чтобы из окна смотреть, как выходят во двор ребята и принимаются возиться в снегу. И неудержимо тянуло тогда Федьку на улицу. Туда, где в воздухе пахнет арбузом и качается в столбах света алмазная пыль. Где мороз кусает за щёки и аппетитно скрипит снежок. Где серебряные коньки целуют голубой лёд, а санки, слетая с горы, шепчутся с ветром. Как странно, что, прогуливаясь в одиночестве, Федька всех этих прелестей не замечал. Но они являли себя Федьке и манили его, как только во дворе собиралась хорошая компания!

– Если тебе скучно одному, можешь позвать кого-нибудь из товарищей, – сказала как-то мать. – Вместе делайте уроки, а потом играйте у нас…

Эта мысль очень понравилась Федьке, и он решил приглашать к себе после школы Володю. Володя нравился Федьке прежде всего тем, что был неистощим на выдумки и знал такое количество страшных историй, что с избытком хватило бы на десятерых рассказчиков. К тому же это был очень красивый мальчик. У него были совершенно светлые, почти белые волосы, но при этом тонкие чёрные брови и очень длинные, отбрасывающие на щёки тени, густые чёрные ресницы. Глаза его были сини, как небо июльским полуднем. И Федька невольно любовался им и втайне немножко завидовал и его красоте, и умению организовать игру.

У Федьки, пока он летел до кровати, захватывало дух, и в животе что-то отрывалось и щекотало. А когда Федька приземлялся, кровать пружинила и снова выбрасывала лёгкое Федькино тело. А Федька думал только, что летать – это здорово! И что, когда вырастет, станет, пожалуй, лётчиком-испытателем.

Володя стал бывать у Федьки ежедневно. Правда, делать вместе уроки у них почему-то не получалось. Но зато они избивали диванные подушки или, забираясь на шкаф, прыгали на кровать. И обоим было очень весело. У Федьки, пока он летел до кровати, захватывало дух, и в животе что-то отрывалось и щекотало. А когда Федька приземлялся, кровать пружинила и снова выбрасывала лёгкое Федькино тело. А Федька думал только, что летать – это здорово! И что, когда вырастет, станет, пожалуй, лётчиком-испытателем.

Когда оба уставали, Федька извлекал из письменного стола маленькую круглую коробочку, где в специальных ячейках ждали своего часа «блохи» – плоские кругляки пяти разных цветов по десяти каждого цвета. В шестой ячейке хранились «лопатки» – пять вытянутых разноцветных треугольников. Выбирая кругляки красного цвета, игрок получал красную «лопатку», которой и понуждал «блох» прыгать, надавливая на них широким концом. Суть игры заключалась в том, чтобы загнать всех своих «блох» в «корзину» – небольшое углубление в крышке коробочки.

Играть всего удобнее было на ковре. И мальчики часами просиживали на полу, гоняя «блох».

А ещё устраивали под столом домик, завешивая просветы одеялом. И тогда столешница служила им крышей, а одеяла стенами. В домике можно было делать всё, что угодно: есть сухари, играть при свете ночника в карты, пробовать курить, но самое главное – рассказывать страшные истории. Ничего так не любил Федька, как слушать про чёрную руку, про чёрта с красными зубами, про старуху-колдунью, пожиравшую детей…

– Раз послала мама свою дочку в магазин за занавесками, – глухим шёпотом начинал свой рассказ Володя. – И говорит: «Любые занавески покупай, а чёрные не покупай!» Девочка пришла в магазин и спрашивает: «У вас есть занавески?» А продавщица говорит: «Только чёрные». А девочка забыла, что ей мама сказала и купила чёрные занавески. Вот приносит она их домой, а мама ей говорит: «Что же ты, дочка, наделала! Зачем ты купила чёрные занавески? Теперь мы все умрём!» Повесили они чёрные занавески и легли спать. А ночью занавески упали, и из них вышли чёрные чудовища и задушили дедушку. Утром семья просыпается, а дедушка задушенный. На следующую ночь опять семья легла спать, а занавески упали и из них вышли чёрные чудовища и задушили бабушку. Утром семья просыпается, а бабушка задушенная. А потом задушили папу и маму. Девочка осталась одна и вызвала милицию. Милиционер пришёл и спрятался под кровать. Ночью легла девочка спать, а занавески упали и из них вышли чёрные чудовища и хотели задушить девочку. Но милиционер выскочил из-под кровати и стал стрелять в чудовищ. Тогда чудовища опять превратились в чёрные занавески и сгорели…

Федька слушал, раскрыв рот, и сердце его приятно ныло. И замирал Федька в упоении, и, казалось, готов был всю жизнь слушать. И где-то под ложечкой у него сосало, и волосы прилипали ко лбу, когда представлял он себя на месте легкомысленной девочки. И страшно было Федьке, и сладко!..

Оказавшись вдруг в темноте, Федька нисколько не удивляется и не пугается, а только, подошед к окну, с горечью думает: «Опять Чубайс свет выключил!» Кто такой этот Чубайс, и зачем он так часто выключает свет в их посёлке, Федька не знает. Но зато всякий раз, как только гаснет электричество, взрослые ругают Чубайса на чём свет стоит. Мать говорит, что Чубайс «пьёт нашу кровь», а отец сокрушается, что «никакая зараза его не берёт!». И в Федькином воображении Чубайс предстаёт кем-то вроде Кощея или вампира Дракулы, о котором рассказывал Федьке Володя. Само имя «Чубайс» кажется Федьке страшным и непонятным, точно таится в нём какая-то угроза; и одновременно напоминает другие страшные и непонятные имена. И Федька рисует себе существо могущественное, жестокое и беспощадное. Наводящее ужас и вершащее судьбы, могущее так запросто выключать электричество.

Федька уверен, что смерть Чубайса очень надёжно спрятана – на манер Кощеевой смерти. А иначе совсем непонятно, почему он безнаказанно «пьёт кровь», почему никто не может с ним сладить, и почему «никакая зараза его не берёт». И втайне Федька мечтает когда-нибудь сразиться с Чубайсом, чтобы никто не смел выключать свет в их посёлке!

В окне Федька едва различает утонувшие во мраке дома, ослепшие фонари, уныло и бестолково торчащие из снега, и сооружения на детской площадке – чёрные, покореженные, похожие на скелеты доисторических животных. Луна рано взошла и висит теперь над соседним домом, не мигая, смотрит на Федьку. И от неё исходит бледный таинственный свет, волнующий Федьку и вселяющий в его душу беспокойство. Звёзды так слабо и болезненно мерцают, что кажется, им лень светить в полную силу. В тёмных окнах дома напротив забрезжили тусклые и унылые огоньки – это люди зажигают свечки и керосинки.

Точно намереваясь заглотнуть светило, приближается к луне курбатое сизое облачко, похожее на разверстую волчью пасть. И Федька видит, как тень от облака скользит по синему в лунном свете снегу.

Выходит из третьего подъезда высокий старик со своей собачкой. И, широко ступая, направляется куда-то прочь со двора. Наверное, у него есть какое-то дело вдали от дома, а может, просто обязательства перед маленьким другом. В любом случае, тьма не в силах помешать ему. Старик, по обыкновению, идёт медленно и о чём-то говорит с собакой. А та, неуклюже переваливаясь на своих коротких лапках и обратив к хозяину мордочку, ловит каждое его слово. И в лунном свете широкошагающий старик с развевающейся по ветру бородой кажется Федьке сказочным великаном. И собака его, так легко понимающая язык хозяина, тоже кажется Федьке необыкновенной, волшебной собакой.

Через двор, опираясь на палку, медленно, с трудом волоча ноги в тяжёлых валенках и обутых поверх калошах, бредёт старуха. В темноте лица её не видно. И оттого эта согбенная чёрная фигура походит более всего на призрак.

Где-то, должно быть, в соседнем дворе воет собака. Старуха останавливается и, не разгибая спины, поворачивается в ту сторону, откуда, как ей кажется, доносится вой.

Федька отходит от окна, косится пугливо на дверь своей комнаты и присаживается на краешек стула. Посидев так немного, он осторожно, стараясь не шуметь, переходит на диван. И снова, но уже приглушённо слышит Федька собачий вой. Забившись в угол, Федька поджимает под себя ноги и вытаращивается в темноту. Хочется пить, но Федька боится пошевелиться. В прихожей вдруг что-то щёлкает. Федька вздрагивает и тихо зовёт: «Ма-ама!» Никто не отзывается, а только, чудится Федьке, кто-то заходил и заохал в прихожей. Хочется Федьке закрыть глаза и не открывать их, пока мать не вернётся домой. Но Федька боится, что в комнату войдёт кто-то чёрный и страшный и незаметно подойдёт к нему.

Но вместе со страхом в Федьке говорит ещё одно неприятное чувство: Федьке стыдно бояться. Не дай Бог, мать или Володя узнают, что он испугался темноты! Володя, конечно, станет смеяться. А мать скажет: «Здоровый мужик, а темноты боится! Э-эх! Трус несчастный!» И тоже засмеётся, но одними глазами.

Федька аккуратно слезает с дивана и крадётся к столу, за которым приготовляет уроки. Почему-то уверен Федька, что в его положении лучше не шуметь и не делать резких движений. На столе, упершись локотком в стену, стоит высокая железная кружка, а в ней – огарок белой свечи. Мать специально выделила Федьке эту кружку, чтобы он не залил стеарином весь дом. Рядом с кружкой лежит коробок спичек, относительно которых мать взяла с Федьки клятву, что тот не станет понапрасну, из баловства жечь их.

Федька достаёт спичку и провозит ею по коричневому шершавому бочку коробка. Пахнет серой. Свечка трещит, пламя, как лисий хвост, мечется в кружке. Но вот фитиль выпрямляется, свечка стихает, и огонёк приветливо кивает Федьке из тёмного жерла.

Федька берёт кружку и стоит в нерешительности. Заметив в окне какое-то мелькание, он в ужасе поворачивает голову. В стекле отражается маленькое бледное лицо, чуть подсвеченное вырывающимся из кружки слабым светом; и огромные испуганные глаза. Федька рассматривает своё отражение и думает, что мать, должно быть, ещё не скоро придёт. Тогда Федька снова ставит на стол свою кружку, раскрывает первую попавшуюся тетрадку и вырывает из середины двойной лист. Толстым зелёным фломастером что-то пишет Федька на развороте. Потом в кармане брюк нащупывает пластинку жвачки и, отбросив куда-то в сторону скомканный фантик, принимается энергично разжёвывать пахнущую мятой полоску.

С листом бумаги в одной руке и с железной кружкой в другой, Федька медленно продвигается в прихожую. Сердце Федькино стучит так часто и так громко, что Федька слышит его удары и чувствует, как оно бьётся о рёбра, точно хочет выскочить наружу.

В прихожей никого не оказывается. Но теперь уже в кухне Федька отчётливо слышит какие-то звуки, как будто кто-то прищёлкивает языком.

С быстротою молнии Федька прыгает в валенки, хватает куртку и выскакивает вон из квартиры.

На лестничной площадке Федька облегчённо вздыхает – здесь хоть и темно, но не так страшно, как дома. Поставив кружку с дрожащим внутри огоньком на пол, Федька достаёт изо рта жвачку, делит её на два равных кусочка и приклеивает к верхним уголкам неисписанной стороны своего листа. Затем прикладывает лист к двери, так высоко, как только может дотянуться, и большими пальцами с силой надавливает на мягкие, тёплые даже через бумагу комочки. Комочки тотчас расплющиваются, и Федька чувствует, как жвачка в нескольких местах вылезает из-под бумаги. Подумав немного, Федька отрывает вылезшую резинку и суёт в рот. Потом подхватывает кружку и медленно, чтобы не оступиться в темноте, начинает спускаться.

До первого этажа Федька добирается благополучно: пламя резвится в кружке, свеча потрескивает, и до Федькиного носа долетает уютный запах стеарина. Но едва только Федька спускается с крыльца и направляет стопы свои в ту сторону, куда каждое утро уходит мать, как первый же, ничего не стоящий порыв ветра задувает свечу. Федька останавливается в недоумении и заглядывает в кружку. Пластаясь и клубясь, в кружке гуляет дымок. Федька задумывается, смотрит на ввалившиеся окна своего дома и представляет, как возвращается по тёмной лестнице без огня, как снова оказывается в квартире, где кто-то вздыхает и прищёлкивает – и решает, что вполне найдёт мать при свете луны. И трогается в путь…

Когда мать, с которой Федька где-то разминулся, подходит к двери своей квартиры, то в лунных лучах, пробивающихся сквозь небольшое оконце на лестничной площадке, она видит неизвестно как прилаженный к дверной обивке белый лист, с двумя продолговатыми дырками посредине. На листе очень крупными и корявыми зелёными буквами значится:

Дорогая мама! Чубайс свет выключил, а мне страшно без света сидеть. Ключ под ковриком. Прощай, твой сын Федя.

 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.