Федька (рассказ)

 СВЕТЛАНА ЗАМЛЕЛОВА 

ЗИМОЙ рано тем­не­ет. Ещё толь­ко отби­ва­ют часы в роди­тель­ской спальне четы­ре уда­ра, а уж совсем тем­но за окном.

Федь­ка, семи­лет­ний маль­чик, при­го­то­вил уро­ки и теперь не зна­ет, чем бы занять себя. Воло­дя, Федь­кин това­рищ, забо­лел и прий­ти сего­дня не смо­жет, и Федь­ка, так при­вык­ший за послед­нее вре­мя к его обще­ству, отча­ян­но ску­ча­ет. И уже поду­мы­ва­ет, не схо­дить ли попро­ве­дать това­ри­ща: до пяти он, пожа­луй, успе­ет. Но в это самое вре­мя во всём доме, где живёт Федь­ка, гас­нет свет…

Доро­гая мама! Чубайс свет выклю­чил, а мне страш­но без све­та сидеть. Ключ под ков­ри­ком. Про­щай, твой сын Федя.

Слу­чи­лось так, что неде­лю тому назад Федь­кин отец уехал по делам в дру­гой город. И по рас­се­ян­но­сти увёз с собой клю­чи от квар­ти­ры. Остал­ся у Федь­ки с мате­рью один на дво­их ком­плект клю­чей. Мать хоте­ла было дуб­ли­кат сде­лать, да един­ствен­ная мастер­ская в посёл­ке не рабо­та­ет – ско­бя­ных дел мастер запил. И Федь­ке с мате­рью при­шлось выкру­чи­вать­ся. Утром Федь­ка шёл в шко­лу, мать запи­ра­ла дверь и клю­чи уно­си­ла с собой. После обе­да клю­чи оста­ва­лись у Федь­ки. Федь­ка делал уро­ки, гулял, но к пяти воз­вра­щал­ся – мате­ри дверь откры­вать.

Сна­ча­ла Федь­ке нра­ви­лось, что отец увёз клю­чи. Ужас, как любил Федь­ка вся­ко­го рода недо­ра­зу­ме­ния. И то, как они с мате­рью меня­лись в назна­чен­ный час клю­ча­ми, пред­став­ля­лось Федь­ке забав­ной игрой. С вече­ра Федь­ка тор­же­ствен­но гово­рил мате­ри: «Све­рим часы!». И дол­го потом кру­тил стрел­ки, оза­бо­чен­ный яко­бы тем, что­бы выста­вить точ­ное вре­мя. «Часы испор­тишь!» – сме­я­лась мать. Но Федь­ка толь­ко сопел в ответ. А когда после шко­лы или к пяти торо­пил­ся Федь­ка домой, то непре­мен­но нахло­бу­чи­вал поглуб­же капю­шон курт­ки – так, что­бы не было вид­но глаз – и на каж­дом шагу ози­рал­ся, вооб­ра­жая, что за ним слеж­ка и что идёт он на явку.

Но вско­ре эта игра Федь­ке при­ску­чи­ла. К пяти часам во дво­ре только-только начи­на­ло соби­рать­ся обще­ство. Ребя­та жгли костёр, лепи­ли из сне­га фигу­ры или снеж­ную кре­пость, отправ­ля­лись на каток или на ледя­ную гор­ку, что в школь­ном дво­ре, а Федь­ке при­хо­ди­лось тащить­ся домой, мать встре­чать.

А мать, меж­ду тем, домой не спе­ши­ла. То в один мага­зин после рабо­ты зай­дёт, то в дру­гой… Одна­жды Федь­ка слы­шал, как отец гово­рил: «Для жен­щин ходить по мага­зи­нам – это сво­е­го рода раз­вле­че­ние…» И теперь Федь­ка не сомне­вал­ся, что мать раз­вле­ка­ет­ся, пока он, бед­ный, под­жи­да­ет её дома. И когда мать при­но­си­ла домой боль­шие паке­ты и выкла­ды­ва­ла их содер­жи­мое на стол в кухне, Федь­ка думал: «Ишь, сколь­ко все­го наку­пи­ла!». И с горе­чью заклю­чал, что в отли­чие от него мать непло­хо про­во­дит вре­мя.

– Ходи­ла бы днём по сво­им мага­зи­нам! – выго­ва­ри­вал Федь­ка мате­ри. – Я тебя в пять жду, а ты когда при­хо­дишь? Из-за тебя я гулять не успе­ваю!.. Сна­ча­ла жду тебя, потом ужи­нать надо, потом уро­ки про­ве­рять, потом спать ложить­ся… Так вся жизнь прой­дёт! Когда же я гулять буду?!

– Вот и ходи днём гулять, – улы­ба­лась мать одни­ми гла­за­ми.

И Федь­ка чув­ство­вал, что она сме­ёт­ся над ним, но не пони­мал, что смеш­но­го в его сло­вах. Ведь он и так гулял днём! Уро­ки он гото­вил быст­ро и уже в три выхо­дил во двор. Но гулять было скуч­но, пото­му что двор был пуст. В оди­но­че­стве бро­дил он по дво­ру, бороз­дил пуши­стый, неутоп­тан­ный снег, под­ни­мая нога­ми белые вих­ри, и, от нече­го делать, пулял снеж­ка­ми в кошек. Кош­ки с про­тив­ны­ми воп­ля­ми раз­бе­га­лись, и Федь­ка сно­ва оста­вал­ся один во дво­ре. Про­бо­вал Федь­ка ходить и на каток, и на гор­ку. Но что, ска­жи­те, за радость сколь­зить, если никто не тол­ка­ет тебя, никто не виз­жит или не пыта­ет­ся запрыг­нуть на твои сан­ки сза­ди?

Един­ствен­ное, пожа­луй, что зани­ма­ло тос­ку­ю­щую Федь­ки­ну лень, были ста­рик с соба­кой, появ­ляв­ши­е­ся обыч­но часа в четы­ре из тре­тье­го подъ­ез­да. Ста­рик был огром­но­го роста, раза в три выше Федь­ки; имел седую длин­ную боро­ду и гово­рил глу­хим басом. Пере­дви­гал­ся он очень мед­лен­но, но огром­ны­ми, семи­миль­ны­ми шага­ми. Зимой ста­рик носил высо­кие вален­ки, зелё­ный буш­лат и мехо­вую шап­ку с рас­пу­щен­ны­ми уша­ми.

Соба­ка его была раз­ме­ром с так­су, тако­го же окра­са, но необык­но­вен­но лох­ма­тая. Она едва дохо­ди­ла сво­е­му хозя­и­ну до щико­лот­ки и безо вся­ко­го повод­ка сопро­вож­да­ла его, куда бы тот ни направ­лял­ся. Обу­ре­ва­е­мая, оче­вид­но, жела­ни­ем защи­тить хозя­и­на от воз­мож­ных напа­док, она обла­и­ва­ла про­хо­жих тон­ким, но чрез­вы­чай­но звон­ким голос­ком.

Отно­ше­ния меж­ду ста­ри­ком и соба­кой были непро­сты­ми. И Федь­ка не раз слы­шал, как ста­рик совер­шен­но серьёз­но при­ни­мал­ся раз­го­ва­ри­вать со сво­ей спут­ни­цей. А соба­ка, пово­ро­тив к ста­ри­ку мор­ду, каза­лось, вни­ма­тель­но его слу­ша­ла. И Федь­ка нисколь­ко не сомне­вал­ся, что она не про­сто пони­ма­ет реши­тель­но каж­дое сло­во, но и отве­ча­ет хозя­и­ну.

Гово­рил ста­рик веж­ли­во, даже почти­тель­но. Нико­гда не исполь­зо­вал гру­бых слов и нико­гда не повы­шал голо­са на свою рыжую подру­гу. И лишь когда дол­го не уда­ва­лось ему унять её охран­ный пыл и втол­ко­вать пра­ви­ла соба­чье­го пове­де­ния на ули­це, тогда толь­ко появ­ля­лись в его голо­се нетер­пе­ли­вые нот­ки.

– Ну, чего разошлась-то? – гудел он. – Чего шумишь?.. Уйму на тебя нет!..

Но отчего-то ста­рик нико­гда не звал собач­ку по име­ни, точ­но у неё и вовсе име­ни не было. Одна­ко это обсто­я­тель­ство нисколь­ко не меша­ло их друж­бе. И каж­дый день они ухо­ди­ли куда-то со дво­ра, но менее чем через час воз­вра­ща­лись, тихо пере­го­ва­ри­ва­ясь.

А вско­ре и Федь­ка отправ­лял­ся восво­я­си, что­бы из окна смот­реть, как выхо­дят во двор ребя­та и при­ни­ма­ют­ся возить­ся в сне­гу. И неудер­жи­мо тяну­ло тогда Федь­ку на ули­цу. Туда, где в воз­ду­хе пах­нет арбу­зом и кача­ет­ся в стол­бах све­та алмаз­ная пыль. Где мороз куса­ет за щёки и аппе­тит­но скри­пит сне­жок. Где сереб­ря­ные конь­ки целу­ют голу­бой лёд, а сан­ки, сле­тая с горы, шеп­чут­ся с вет­ром. Как стран­но, что, про­гу­ли­ва­ясь в оди­но­че­стве, Федь­ка всех этих пре­ле­стей не заме­чал. Но они явля­ли себя Федь­ке и мани­ли его, как толь­ко во дво­ре соби­ра­лась хоро­шая ком­па­ния!

– Если тебе скуч­но одно­му, можешь позвать кого-нибудь из това­ри­щей, – ска­за­ла как-то мать. – Вме­сте делай­те уро­ки, а потом играй­те у нас…

Эта мысль очень понра­ви­лась Федь­ке, и он решил при­гла­шать к себе после шко­лы Воло­дю. Воло­дя нра­вил­ся Федь­ке преж­де все­го тем, что был неис­то­щим на выдум­ки и знал такое коли­че­ство страш­ных исто­рий, что с избыт­ком хва­ти­ло бы на деся­те­рых рас­сказ­чи­ков. К тому же это был очень кра­си­вый маль­чик. У него были совер­шен­но свет­лые, почти белые воло­сы, но при этом тон­кие чёр­ные бро­ви и очень длин­ные, отбра­сы­ва­ю­щие на щёки тени, густые чёр­ные рес­ни­цы. Гла­за его были сини, как небо июль­ским полу­днем. И Федь­ка неволь­но любо­вал­ся им и втайне немнож­ко зави­до­вал и его кра­со­те, и уме­нию орга­ни­зо­вать игру.

У Федь­ки, пока он летел до кро­ва­ти, захва­ты­ва­ло дух, и в живо­те что-то отры­ва­лось и щеко­та­ло. А когда Федь­ка при­зем­лял­ся, кро­вать пру­жи­ни­ла и сно­ва выбра­сы­ва­ла лёг­кое Федь­ки­но тело. А Федь­ка думал толь­ко, что летать – это здо­ро­во! И что, когда вырас­тет, ста­нет, пожа­луй, лётчиком-испытателем.

Воло­дя стал бывать у Федь­ки еже­днев­но. Прав­да, делать вме­сте уро­ки у них почему-то не полу­ча­лось. Но зато они изби­ва­ли диван­ные подуш­ки или, заби­ра­ясь на шкаф, пры­га­ли на кро­вать. И обо­им было очень весе­ло. У Федь­ки, пока он летел до кро­ва­ти, захва­ты­ва­ло дух, и в живо­те что-то отры­ва­лось и щеко­та­ло. А когда Федь­ка при­зем­лял­ся, кро­вать пру­жи­ни­ла и сно­ва выбра­сы­ва­ла лёг­кое Федь­ки­но тело. А Федь­ка думал толь­ко, что летать – это здо­ро­во! И что, когда вырас­тет, ста­нет, пожа­луй, лётчиком-испытателем.

Когда оба уста­ва­ли, Федь­ка извле­кал из пись­мен­но­го сто­ла малень­кую круг­лую коро­боч­ку, где в спе­ци­аль­ных ячей­ках жда­ли сво­е­го часа «бло­хи» – плос­кие круг­ля­ки пяти раз­ных цве­тов по деся­ти каж­до­го цве­та. В шестой ячей­ке хра­ни­лись «лопат­ки» – пять вытя­ну­тых раз­но­цвет­ных тре­уголь­ни­ков. Выби­рая круг­ля­ки крас­но­го цве­та, игрок полу­чал крас­ную «лопат­ку», кото­рой и понуж­дал «блох» пры­гать, надав­ли­вая на них широ­ким кон­цом. Суть игры заклю­ча­лась в том, что­бы загнать всех сво­их «блох» в «кор­зи­ну» – неболь­шое углуб­ле­ние в крыш­ке коро­боч­ки.

Играть все­го удоб­нее было на ков­ре. И маль­чи­ки часа­ми про­си­жи­ва­ли на полу, гоняя «блох».

А ещё устра­и­ва­ли под сто­лом домик, заве­ши­вая про­све­ты оде­я­лом. И тогда сто­леш­ни­ца слу­жи­ла им кры­шей, а оде­я­ла сте­на­ми. В доми­ке мож­но было делать всё, что угод­но: есть суха­ри, играть при све­те ноч­ни­ка в кар­ты, про­бо­вать курить, но самое глав­ное – рас­ска­зы­вать страш­ные исто­рии. Ниче­го так не любил Федь­ка, как слу­шать про чёр­ную руку, про чёр­та с крас­ны­ми зуба­ми, про старуху-колдунью, пожи­рав­шую детей…

– Раз посла­ла мама свою доч­ку в мага­зин за зана­вес­ка­ми, – глу­хим шёпо­том начи­нал свой рас­сказ Воло­дя. – И гово­рит: «Любые зана­вес­ки поку­пай, а чёр­ные не поку­пай!» Девоч­ка при­шла в мага­зин и спра­ши­ва­ет: «У вас есть зана­вес­ки?» А про­дав­щи­ца гово­рит: «Толь­ко чёр­ные». А девоч­ка забы­ла, что ей мама ска­за­ла и купи­ла чёр­ные зана­вес­ки. Вот при­но­сит она их домой, а мама ей гово­рит: «Что же ты, доч­ка, наде­ла­ла! Зачем ты купи­ла чёр­ные зана­вес­ки? Теперь мы все умрём!» Пове­си­ли они чёр­ные зана­вес­ки и лег­ли спать. А ночью зана­вес­ки упа­ли, и из них вышли чёр­ные чудо­ви­ща и заду­ши­ли дедуш­ку. Утром семья про­сы­па­ет­ся, а дедуш­ка заду­шен­ный. На сле­ду­ю­щую ночь опять семья лег­ла спать, а зана­вес­ки упа­ли и из них вышли чёр­ные чудо­ви­ща и заду­ши­ли бабуш­ку. Утром семья про­сы­па­ет­ся, а бабуш­ка заду­шен­ная. А потом заду­ши­ли папу и маму. Девоч­ка оста­лась одна и вызва­ла мили­цию. Мили­ци­о­нер при­шёл и спря­тал­ся под кро­вать. Ночью лег­ла девоч­ка спать, а зана­вес­ки упа­ли и из них вышли чёр­ные чудо­ви­ща и хоте­ли заду­шить девоч­ку. Но мили­ци­о­нер выско­чил из-под кро­ва­ти и стал стре­лять в чудо­вищ. Тогда чудо­ви­ща опять пре­вра­ти­лись в чёр­ные зана­вес­ки и сго­ре­ли…

Федь­ка слу­шал, рас­крыв рот, и серд­це его при­ят­но ныло. И зами­рал Федь­ка в упо­е­нии, и, каза­лось, готов был всю жизнь слу­шать. И где-то под ложеч­кой у него соса­ло, и воло­сы при­ли­па­ли ко лбу, когда пред­став­лял он себя на месте лег­ко­мыс­лен­ной девоч­ки. И страш­но было Федь­ке, и слад­ко!..

Ока­зав­шись вдруг в тем­но­те, Федь­ка нисколь­ко не удив­ля­ет­ся и не пуга­ет­ся, а толь­ко, подо­шед к окну, с горе­чью дума­ет: «Опять Чубайс свет выклю­чил!» Кто такой этот Чубайс, и зачем он так часто выклю­ча­ет свет в их посёл­ке, Федь­ка не зна­ет. Но зато вся­кий раз, как толь­ко гас­нет элек­три­че­ство, взрос­лые руга­ют Чубай­са на чём свет сто­ит. Мать гово­рит, что Чубайс «пьёт нашу кровь», а отец сокру­ша­ет­ся, что «ника­кая зара­за его не берёт!». И в Федь­ки­ном вооб­ра­же­нии Чубайс пред­ста­ёт кем-то вро­де Кощея или вам­пи­ра Дра­ку­лы, о кото­ром рас­ска­зы­вал Федь­ке Воло­дя. Само имя «Чубайс» кажет­ся Федь­ке страш­ным и непо­нят­ным, точ­но таит­ся в нём какая-то угро­за; и одно­вре­мен­но напо­ми­на­ет дру­гие страш­ные и непо­нят­ные име­на. И Федь­ка рису­ет себе суще­ство могу­ще­ствен­ное, жесто­кое и бес­по­щад­ное. Наво­дя­щее ужас и вер­ша­щее судь­бы, могу­щее так запро­сто выклю­чать элек­три­че­ство.

Федь­ка уве­рен, что смерть Чубай­са очень надёж­но спря­та­на – на манер Коще­е­вой смер­ти. А ина­че совсем непо­нят­но, поче­му он без­на­ка­зан­но «пьёт кровь», поче­му никто не может с ним сла­дить, и поче­му «ника­кая зара­за его не берёт». И втайне Федь­ка меч­та­ет когда-нибудь сра­зить­ся с Чубай­сом, что­бы никто не смел выклю­чать свет в их посёл­ке!

В окне Федь­ка едва раз­ли­ча­ет уто­нув­шие во мра­ке дома, ослеп­шие фона­ри, уны­ло и бес­тол­ко­во тор­ча­щие из сне­га, и соору­же­ния на дет­ской пло­щад­ке – чёр­ные, поко­ре­жен­ные, похо­жие на ске­ле­ты дои­сто­ри­че­ских живот­ных. Луна рано взо­шла и висит теперь над сосед­ним домом, не мигая, смот­рит на Федь­ку. И от неё исхо­дит блед­ный таин­ствен­ный свет, вол­ну­ю­щий Федь­ку и все­ля­ю­щий в его душу бес­по­кой­ство. Звёз­ды так сла­бо и болез­нен­но мер­ца­ют, что кажет­ся, им лень све­тить в пол­ную силу. В тём­ных окнах дома напро­тив забрез­жи­ли туск­лые и уны­лые огонь­ки – это люди зажи­га­ют свеч­ки и керо­син­ки.

Точ­но наме­ре­ва­ясь заглот­нуть све­ти­ло, при­бли­жа­ет­ся к луне кур­ба­тое сизое облач­ко, похо­жее на раз­вер­стую вол­чью пасть. И Федь­ка видит, как тень от обла­ка сколь­зит по сине­му в лун­ном све­те сне­гу.

Выхо­дит из тре­тье­го подъ­ез­да высо­кий ста­рик со сво­ей собач­кой. И, широ­ко сту­пая, направ­ля­ет­ся куда-то прочь со дво­ра. Навер­ное, у него есть какое-то дело вда­ли от дома, а может, про­сто обя­за­тель­ства перед малень­ким дру­гом. В любом слу­чае, тьма не в силах поме­шать ему. Ста­рик, по обык­но­ве­нию, идёт мед­лен­но и о чём-то гово­рит с соба­кой. А та, неук­лю­же пере­ва­ли­ва­ясь на сво­их корот­ких лап­ках и обра­тив к хозя­и­ну мор­доч­ку, ловит каж­дое его сло­во. И в лун­ном све­те широ­ко­ша­га­ю­щий ста­рик с раз­ве­ва­ю­щей­ся по вет­ру боро­дой кажет­ся Федь­ке ска­зоч­ным вели­ка­ном. И соба­ка его, так лег­ко пони­ма­ю­щая язык хозя­и­на, тоже кажет­ся Федь­ке необык­но­вен­ной, вол­шеб­ной соба­кой.

Через двор, опи­ра­ясь на пал­ку, мед­лен­но, с тру­дом воло­ча ноги в тяжё­лых вален­ках и обу­тых поверх кало­шах, бре­дёт ста­ру­ха. В тем­но­те лица её не вид­но. И отто­го эта сог­бен­ная чёр­ная фигу­ра похо­дит более все­го на при­зрак.

Где-то, долж­но быть, в сосед­нем дво­ре воет соба­ка. Ста­ру­ха оста­нав­ли­ва­ет­ся и, не раз­ги­бая спи­ны, пово­ра­чи­ва­ет­ся в ту сто­ро­ну, отку­да, как ей кажет­ся, доно­сит­ся вой.

Федь­ка отхо­дит от окна, косит­ся пуг­ли­во на дверь сво­ей ком­на­ты и при­са­жи­ва­ет­ся на кра­е­шек сту­ла. Поси­дев так немно­го, он осто­рож­но, ста­ра­ясь не шуметь, пере­хо­дит на диван. И сно­ва, но уже при­глу­шён­но слы­шит Федь­ка соба­чий вой. Забив­шись в угол, Федь­ка под­жи­ма­ет под себя ноги и выта­ра­щи­ва­ет­ся в тем­но­ту. Хочет­ся пить, но Федь­ка боит­ся поше­ве­лить­ся. В при­хо­жей вдруг что-то щёл­ка­ет. Федь­ка вздра­ги­ва­ет и тихо зовёт: «Ма-ама!» Никто не отзы­ва­ет­ся, а толь­ко, чудит­ся Федь­ке, кто-то захо­дил и зао­хал в при­хо­жей. Хочет­ся Федь­ке закрыть гла­за и не откры­вать их, пока мать не вер­нёт­ся домой. Но Федь­ка боит­ся, что в ком­на­ту вой­дёт кто-то чёр­ный и страш­ный и неза­мет­но подой­дёт к нему.

Но вме­сте со стра­хом в Федь­ке гово­рит ещё одно непри­ят­ное чув­ство: Федь­ке стыд­но боять­ся. Не дай Бог, мать или Воло­дя узна­ют, что он испу­гал­ся тем­но­ты! Воло­дя, конеч­но, ста­нет сме­ять­ся. А мать ска­жет: «Здо­ро­вый мужик, а тем­но­ты боит­ся! Э-эх! Трус несчаст­ный!» И тоже засме­ёт­ся, но одни­ми гла­за­ми.

Федь­ка акку­рат­но сле­за­ет с дива­на и кра­дёт­ся к сто­лу, за кото­рым при­го­тов­ля­ет уро­ки. Почему-то уве­рен Федь­ка, что в его поло­же­нии луч­ше не шуметь и не делать рез­ких дви­же­ний. На сто­ле, упер­шись локот­ком в сте­ну, сто­ит высо­кая желез­ная круж­ка, а в ней – ога­рок белой све­чи. Мать спе­ци­аль­но выде­ли­ла Федь­ке эту круж­ку, что­бы он не залил сте­а­ри­ном весь дом. Рядом с круж­кой лежит коро­бок спи­чек, отно­си­тель­но кото­рых мать взя­ла с Федь­ки клят­ву, что тот не ста­нет пона­прас­ну, из балов­ства жечь их.

Федь­ка доста­ёт спич­ку и про­во­зит ею по корич­не­во­му шер­ша­во­му боч­ку короб­ка. Пах­нет серой. Свеч­ка тре­щит, пла­мя, как лисий хвост, мечет­ся в круж­ке. Но вот фитиль выпрям­ля­ет­ся, свеч­ка сти­ха­ет, и ого­нёк при­вет­ли­во кива­ет Федь­ке из тём­но­го жер­ла.

Федь­ка берёт круж­ку и сто­ит в нере­ши­тель­но­сти. Заме­тив в окне какое-то мель­ка­ние, он в ужа­се пово­ра­чи­ва­ет голо­ву. В стек­ле отра­жа­ет­ся малень­кое блед­ное лицо, чуть под­све­чен­ное выры­ва­ю­щим­ся из круж­ки сла­бым све­том; и огром­ные испу­ган­ные гла­за. Федь­ка рас­смат­ри­ва­ет своё отра­же­ние и дума­ет, что мать, долж­но быть, ещё не ско­ро при­дёт. Тогда Федь­ка сно­ва ста­вит на стол свою круж­ку, рас­кры­ва­ет первую попав­шу­ю­ся тет­рад­ку и выры­ва­ет из сере­ди­ны двой­ной лист. Тол­стым зелё­ным фло­ма­сте­ром что-то пишет Федь­ка на раз­во­ро­те. Потом в кар­мане брюк нащу­пы­ва­ет пла­стин­ку жвач­ки и, отбро­сив куда-то в сто­ро­ну ском­кан­ный фан­тик, при­ни­ма­ет­ся энер­гич­но раз­жё­вы­вать пах­ну­щую мятой полос­ку.

С листом бума­ги в одной руке и с желез­ной круж­кой в дру­гой, Федь­ка мед­лен­но про­дви­га­ет­ся в при­хо­жую. Серд­це Федь­ки­но сту­чит так часто и так гром­ко, что Федь­ка слы­шит его уда­ры и чув­ству­ет, как оно бьёт­ся о рёб­ра, точ­но хочет выско­чить нару­жу.

В при­хо­жей нико­го не ока­зы­ва­ет­ся. Но теперь уже в кухне Федь­ка отчёт­ли­во слы­шит какие-то зву­ки, как буд­то кто-то при­щёл­ки­ва­ет язы­ком.

С быст­ро­тою мол­нии Федь­ка пры­га­ет в вален­ки, хва­та­ет курт­ку и выска­ки­ва­ет вон из квар­ти­ры.

На лест­нич­ной пло­щад­ке Федь­ка облег­чён­но взды­ха­ет – здесь хоть и тем­но, но не так страш­но, как дома. Поста­вив круж­ку с дро­жа­щим внут­ри огонь­ком на пол, Федь­ка доста­ёт изо рта жвач­ку, делит её на два рав­ных кусоч­ка и при­кле­и­ва­ет к верх­ним угол­кам неис­пи­сан­ной сто­ро­ны сво­е­го листа. Затем при­кла­ды­ва­ет лист к две­ри, так высо­ко, как толь­ко может дотя­нуть­ся, и боль­ши­ми паль­ца­ми с силой надав­ли­ва­ет на мяг­кие, тёп­лые даже через бума­гу комоч­ки. Комоч­ки тот­час рас­плю­щи­ва­ют­ся, и Федь­ка чув­ству­ет, как жвач­ка в несколь­ких местах выле­за­ет из-под бума­ги. Поду­мав немно­го, Федь­ка отры­ва­ет вылез­шую резин­ку и суёт в рот. Потом под­хва­ты­ва­ет круж­ку и мед­лен­но, что­бы не осту­пить­ся в тем­но­те, начи­на­ет спус­кать­ся.

До пер­во­го эта­жа Федь­ка доби­ра­ет­ся бла­го­по­луч­но: пла­мя рез­вит­ся в круж­ке, све­ча потрес­ки­ва­ет, и до Федь­ки­но­го носа доле­та­ет уют­ный запах сте­а­ри­на. Но едва толь­ко Федь­ка спус­ка­ет­ся с крыль­ца и направ­ля­ет сто­пы свои в ту сто­ро­ну, куда каж­дое утро ухо­дит мать, как пер­вый же, ниче­го не сто­я­щий порыв вет­ра заду­ва­ет све­чу. Федь­ка оста­нав­ли­ва­ет­ся в недо­уме­нии и загля­ды­ва­ет в круж­ку. Пла­ста­ясь и клу­бясь, в круж­ке гуля­ет дымок. Федь­ка заду­мы­ва­ет­ся, смот­рит на вва­лив­ши­е­ся окна сво­е­го дома и пред­став­ля­ет, как воз­вра­ща­ет­ся по тём­ной лест­ни­це без огня, как сно­ва ока­зы­ва­ет­ся в квар­ти­ре, где кто-то взды­ха­ет и при­щёл­ки­ва­ет – и реша­ет, что вполне най­дёт мать при све­те луны. И тро­га­ет­ся в путь…

Когда мать, с кото­рой Федь­ка где-то раз­ми­нул­ся, под­хо­дит к две­ри сво­ей квар­ти­ры, то в лун­ных лучах, про­би­ва­ю­щих­ся сквозь неболь­шое окон­це на лест­нич­ной пло­щад­ке, она видит неиз­вест­но как при­ла­жен­ный к двер­ной обив­ке белый лист, с дву­мя про­дол­го­ва­ты­ми дыр­ка­ми посре­дине. На листе очень круп­ны­ми и коря­вы­ми зелё­ны­ми бук­ва­ми зна­чит­ся:

Доро­гая мама! Чубайс свет выклю­чил, а мне страш­но без све­та сидеть. Ключ под ков­ри­ком. Про­щай, твой сын Федя.

 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.