Валютчик

 Александр Атвиновский 

ДО МОЕГО дня рождения оставалось несколько дней, и я решил поехать и навестить маму: пять лет назад умер отец, и ей, конечно, было очень одиноко. Родители жили в Гомеле на улице Быховской, где в 1982 году купили дом – добротный рубленный пятистенок на три окна с резными ставнями и высоким деревянным фронтоном. Приехал я вечером, как всегда, и в родительском доме уже меня ожидал ужин: похожие на горячие солнышки, золотистые от сливочного масла драники в сметане и брусничный кисель.

В окружении бревенчатых стен, всегда придающих воздуху в комнате особую свежесть, на мягкой пуховой перине, с любовью постеленной материнскими руками, мне всегда крепко спалось. Но этой ночью отчего‐то всё было по‐другому, снились странные сны: во сне за мной гонялись, я убегал, прятался и опять убегал — и так в беготне непонятно  от кого я провёл всю ночь  до утра!..

После завтрака матушка собрала меня на базар, подготовив список покупок и деньги — русские рублики, которые нужно было поменять на белорусские «зайчики».

- В банке не меняй, там курс низкий, меняй на базаре!.. — напутствовала она меня, прямо как заправский финансист.

Пробежавшись по базару и присмотревшись к бродившим тут же менялам, я выбрал самый лучший вариант базарно‐рыночного обмена. Но как только опустил  «зайчики» в карман куртки, как на мне повисли двое человек, крепко держа за руки и не давая мне вытащить руки из карманов…

- Смотрите, чтобы сброса не было! — крикнул некто  издалека, судя по всему — главный у этих двоих. Несмотря на неожиданность ситуации, я всё‐таки помнил, что куртка на мне старенькая, с протёртыми карманами, через которые  постоянно под подкладку заваливались ключи и всякая мелочь.  Дёрнув изо всей силы плечами, я протолкнул как можно дальше деньги за подкладку куртки и немного успокоился.

Камера, на пороге которой я стоял, представляла собой  длинное узкое помещение, две трети ширины которого занимал сколоченный из досок помост высотой в полметра, а оставшаяся треть — проход между настилом и стеной, в тупике унитаз с умывальником. На помосте бок о бок, как селёдки в банке, лежали люди – без упомянутых простыней, одеял и подушек… Одежда тут заменяла всем постельное белье, и чем её больше было, одёжки, тем больше возможностей местного комфорта, всем известным «одним лёгким движением руки» пиджак, а тем паче куртка превращалась, скажем, в подушку или плед…

- Ведите его в отдел! — крикнул главный, повидимому старший опер. У меня отлегло от сердца: это же родная милиция в штатском и, значит, беспредела не будет, они, родненькие,  меня с кем‐то перепутали, в отделении разберутся…

В отделении милиции старшОй представился:

- Капитан Копай.

«Хорошая, прямо‐таки символичная фамилия для следователя — подумал я. – Копай‐копай, что‐нибудь да накопаешь!..»

С меня сняли куртку и стали проверять карманы. Денег не нашли…

- Ротозеи! Говорил же вам, чтобы смотрели за сбросом!

- Товарищ капитан, — засуетился кто‐то, — я сейчас сбегаю всё осмотрю там…  может, чего найду!

- Не надо, Гулевич, это деньги, и их нашли раньше, чем они земли коснулись. Не Гулевич ты, а Ротозевич! Прощупай лучше его куртку, может «зайцы» за подкладкой или карман там потайной какой есть!

Обиженный «Ротозевич» стал тщательно прощупывать  куртку:

- Ничего нет, товарищ капитан, только паспорт и билет на поезд…

Разглядывая паспорт, Кап Капыч – так его, как потом оказалось, звали между собой сотрудники отдела, — задумчиво растягивая слова, промолвил:

- Росси‐я‐а‐нин, значит…

Мне вернули куртку, и я, не привлекая внимания, потихоньку  прощупал её: деньги были на месте, только сбились назад… Или Гулевич не ущупал их, или из‐за обиды на Кап Капыча сделал вид, что не обнаружил моих  «зайцев» — тогда спасибо ему…  Мне между тем предъявили обвинение в незаконных валютных операциях, и я, понятное дело, не замедлил спросить:

- Я могу позвонить?

- А зачем? Помощи просить будешь, знакомых искать, чтобы откупили тебя? Не‐ет, это тебе не Россия, у нас коррупция не пройдёт! Поэтому ответишь по закону, как положено! У нас перед законом все  равны.

- Матери надо позвонить, чтобы не волновалась за меня.

- Ну, матери – это святое, матери можно, звони с моего служебного!..

Приехала мать, бледная, испуганная и зарёванная, стала просить капитана меня поменять на себя — дескать, это она отправила меня на базар за обменом.

- Что, статью хотите выбрать потяжелее — преступление, совершённое группой лиц? Хорошо, сядете тогда вместе с сыном…  Я не понимаю ваших переживаний, мамаша! Сейчас ему максимум дадут всего‐то трое суток!

- Так это же тюрьма…

- Гражданка, ваши представления о тюрьме сильно устарели, это вам не сталинские застенки. Это, можно сказать, гостиница закрытого типа, расселение по два‐три человека, пружинные матрасы, а не панцирные сетки, чистое постельное белье, телевизор, даже книги – «Преступление и наказание», например, «Архипелаг ГУЛАГ», стихи про дядю Стёпу‐милиционера… Да, забыл: туалет и душ тоже наличествуют, а единственное неудобство – квадратик неба в клеточку, решётки на окнах и из номера не выйдешь!..

Матушка малость повеселела, слезы высохли.

- Ну что, сынок, трое суток пройдут быстро, условия хорошие… А как там с питанием, товарищ капитан?

- Питание хорошее, трёхразовое, как в санатории. Но в отличие от санатория – завтрак, обед и ужин приносят прямо в номер!

- Ну тогда я за тебя спокойна, сыночек!

За мной приехала машина и меня стали собирать в путь‐дорогу: сначала в суд, потом в СИЗО – трансфер, в общем; а  в коридоре я незаметно передал матери деньги… Суд был скоротечный, мне дали трое суток и повезли в «гостиницу» закрытого типа…

«Гостиница» под названием Гомельский СИЗО, куда меня привезли для торжественной передачи с рук на руки, по своей архитектуре скорее напоминала мощное оборонительное сооружение — бетон в обёртке из колючей проволоки. Видно было, что сделано всё для изоляции «постояльцев» от всяческого беспокойства и для их духовного развития: читай себе книги в «номерах», никто не помешает интеллектуально развиваться, покой надежно гарантирован. Акт приёма‐передачи был подписан, на их своего рода ресепшен мне подобрали «номер», взяли на хранение ремень, часы, обручальное кольцо, золотую цепочку с крестиком и повели меня на медосмотр. Доктора в погонах попросили раздеться и трусы снять тоже, меня и одежду тщательно осмотрели, потом я оделся, охранники взяли ключи и повели меня в «номер». Мне достался многоместный, двухместных не осталось – так сказали на «ресепшен». После пьятницы‐развратницы много народу заселилось, однако, еле нашли мне местечко…

- Лицом к стене! Руки на стену! Ноги шире! Ещё шире! — охранник постучал сапогом меня по ногам.

- Заходи! – и толкнул меня в «номер» и захлопнул за мной массивную металлическую дверь.

Камера, на пороге которой я стоял, представляла собой  длинное узкое помещение, две трети ширины которого занимал сколоченный из досок помост высотой в полметра, а оставшаяся треть — проход между настилом и стеной, в тупике унитаз с умывальником. На помосте бок о бок, как селёдки в банке, лежали люди – без упомянутых простыней, одеял и подушек… Одежда тут заменяла всем постельное белье, и чем её больше было, одёжки, тем больше возможностей местного комфорта, всем известным «одним лёгким движением руки» пиджак, а тем паче куртка превращалась, скажем, в подушку или плед…

Я вежливо поздоровался со всеми.

- Здоровей видали! — ответил мне парень лет двадцати пяти и весьма спортивного телосложения, лежащий первым справа и последним от унитаза. И отрекомендовался:

- Меня Вадимом зовут, я здесь за порядком приглядываю. А ты кто? За что тебя к нам в гости? Кем работаешь? Рассказывай давай…

- Зовут Александром меня, приехал из России мать навестить. А она меня на базар послала деньги поменять, там меня и того… замели, дали трое суток. Работаю архитектором.

- Сделать россиянину место! — гаркнул Вадим. И люди, не вставая, бочком‐бочком задвигались вправо — и место моё обнаружилось едва ль не в обнимку с унитазом… Вадим приподнялся, посмотрел  и сказал:

- Та‐ак… четверо крайних сдвинулись к параше. Россиянин пятым ляжет!…

Я лежал и думал о матери, как она теперь переживает за меня. И всё же молодец Кап Капыч, не рассказал ей правду, а то ей было бы совсем уж невыносимо…  Мимо то и дело ходили люди по направлению к унитазу с раковиной и обратно. Меня с непривычки никак не устраивало, что я публично, при всех буду справлять нужду, и поэтому я решил было трое суток ни есть, ни пить, на парашу не ходить.

- Расейский, иди ко мне, есть тут тема, обсудить надо! — прервал смотрящий камеры ход моих невесёлых мыслей…

Я подошёл, и Вадим достал потрёпанную тонкую тетрадку в клеточку, полистал, с трудом нашёл чистую страничку.

- Кто вчера карандаш брал? Быстро нашли и мне передали! — крикнул он лежбищу.

Но карандаш никак не могли найти.

- Даю две минуты, не найдёте — начинаю бить морды. А тебе, Степаныч, журнал этот твой с кроссвордами в задницу засуну! — рявкнул Вадим.

Карандаш быстро нашёлся.

- Ну вот, а то мероприятие чуть не сорвали… Когда я ещё с архитектором сидеть буду?!.

Отложив в сторону карандаш и тетрадку, Вадим раз пятьдесят отжался от настила.

- Не удивляйся, — сказал он мне. — Это я так стресс снимаю, чтобы соль в организме не накапливалась, а то, знаешь, камни в почках появляются, подагра и всё такое… Считаю, если ты заикнулся — скажи, замахнулся — бей, не держи себя, иначе стресс! А если нет такой возможности — ну, по морде, — то хоть отжаться или приседанием, форму держать надо… Ладно, от мордобоя – к делу: живу я в «сталинке», недалеко от вокзала, ну и прикупил соседнею квартиру. А вот с перепланировкой разобраться не могу, хоть убей. Ну‐ка посмотри, сейчас я тебе нарисую…
Громко лязгнули запоры, открылось окошко «кормушки» в двери.

- Ракицкий! – крикнул в неё охранник. – На выход, без вещей!..

Вадим как бы нехотя поднялся, бросил: «Подожди, вернусь  сейчас…» Вот какая, оказывается, фамилия у смотрящего…

И правда, вернулся он скоро и с блоком сигарет, в котором не хватало одной пачки.

- С‐суки! Свой процент сняли сигаретами! – без особой, впрочем, злости ругнулся Вадим и добавил: — И так всегда, что бы с воли ни передали, они всегда в доле… Вчера вон  сало копчёное отначили‐ополовинили! Кстати, будешь сало? У нас белорусское, настоящее, не то что в России…

- Да нет, спасибо, я к русскому как‐то больше привык, — пошёл я в отказ с долей патриотического достоинства и памятуя своё нежелание иметь дело с тутошним унитазом. — Давай проблему твою дорешаем.

И мы принялись рисовать схемы, конструкции.

- Покурю. Устал что‐то с этой заморочкой…

И Вадим пошёл к окну, а точнее к проёму в стене с  решёткой из арматуры, в котором ни рам, ни стёкол не было, и закурил…

Вечером открылось окошечко в двери, стали подавать ужин — несколько булок чёрного хлеба, большую миску тёртой свёклы и чай. На свёкле лежала одноразовая посуда. Запах свежего хлеба наполнил камеру, очень захотелось  есть, но я бросил взгляд на унитаз, почерневший и с потёками застарелой мочевины, и мой аппетит исчез…

Ночь прошла при полном освещении и под дружный храп сокамерников. Оказывается, свет в камерах горит круглосуточно, так охранникам сподручнее наблюдать за невольными постояльцами. А в обед за мной пришла охрана.

- Видишь, тебя освобождают по УДО! А если на улице обижать будут, то скажешь, что Ракита… это я, то есть… что ты, мол, мой кореш! — напутствовал Вадим…

Однако рано я обрадовался, это было не освобождение, а переселение в другую камеру. И по пути охранник доходчиво объяснил:

- Тюрьма – это тебе не курорт, наказание должно быть наказанием! А то бы ты трое суток с Ракитой сало жрал да байки ему рассказывал… А здесь тюрьма, понял?!.

Куда уж не понять, и надо же, какие тут внимательные… Камера, в которую меня перевели, оказалась меньших размеров, а народу в ней было больше. Я стоял на пороге и разглядывал узников. Некий морозец пробежал по коже от одного их внешнего вида, не люди – сплошь киношная уголовщина из сериалов… Сухой пожилой мужчина с глазами навыкате учинил мне, ни много ни мало, форменный допрос: кто, за что, откуда — всё по трафарету, как и при первом заселении, и место мне приготовили возле параши.

- Россиянин восьмым будет, — сказал, как отрезал, этот  новый смотрящий — Санёк.

«Ничего себе, карьерный рост…» — с невесёлой иронией подумалось мне. Все лежали молча. А Санёк — со скуки, что ли, — продолжал задавать мне вопросы, и поневоле завязалась беседа.

- Да иди ко мне, поболтаем. Что мы, как дураки на базаре, перекрикиваемся!..

Наверное, я внушал Саньку доверие, поэтому он избрал меня объектом своей исповеди, рассказывая про свою жизнь и про то, как стал вором, а хотел ведь быть моряком дальнего плавания… По словам Санька, их, детей, у матери было пятеро, он старший, а отец погиб на фронте. Время тогда было голодное, тяжёлое, и поначалу Санёк на правах старшего мужчины в семье приворовывал на вокзале, чтобы как‐то  помочь матери, а потом уж по наводке бывалых по форточкам лазил, ну и дальше – больше… такая, дескать,  жизнь была.

- Видел я, как ты сробел, когда к нам вошёл, и люди тебе, небось, страшными показались… А это жизнь у них страшная и жестокая, а в душе‐то они больше добрые и сентиментальные даже, да‐да… хотя и статьи у них, бывает,  тяжёлые. Ну, и негодяи законченные есть, не без этого…
Между тем пришло время ужина, и «меню» со вчерашнего дня не изменилось: опять свёкла…

- Почему постоянно эта свёкла, Александр Иванович? — спросил я у Санька.

- Ты же видишь, кормят одним хлебом, а свёкла — чтобы хлеб в нас не застревал… Я смотрю, ты на диете, вообще ничего не хаваешь, так хоть чайку тюремного попей, что ли. – И посмотрел в кружку, добавил: —  Кре‐епкий нынче заварили… гольный чифир!

Он шутил, конечно же, чёрный чай был заварен не гуще зелёного. Мы пили эту желтоватую, цвета мочи, водичку и говорили о том, что человек, сам того не желая, порою очень даже легко, по нелепой какой‐нибудь случайности, может оказаться здесь…  Вот уж действительно, от тюрьмы да от сумы не зарекайся!..

…Когда закончился срок моего тюремного заключения, за мной пришла охрана.

- Человеком, главное — человеком оставайся! Ты с людьми по‐человечески — и они тебе тем же ответят! – напутствовал меня Александр Иванович, ни дать ни взять — как выходящего во взрослую жизнь сына. И я не мог не принять этого доброго и верного наставления от старого вора.

На «ресепшен» мне вернули ремень, обручальное кольцо, золотую цепочку с крестиком и документы. Я расписался в журнале, что претензий к обслуживанию не имею, «швейцар» в погонах проводил меня до калитки, украшенной колючей проволокой, добродушно улыбнулся и, как мне показалось, вполне искренне пожелал мне удачи, с тем мы и расстались. За моей спиной сработал электронный замок, я неторопливо огляделся вокруг и вдруг увидел мир словно бы другими глазами. За ночь выпал снег, он лежал пушистым и невероятно белым, аж резало глаза, покрывалом, и на нём ни единого следа. Он был похож на чистый лист бумаги — который очень скоро будет исписан грязно‐серыми каракулями подошв суетливых прохожих, смят машинными колёсами. Я шёл к дороге по щиколотку в снегу и думал: «Надо же такому совпасть, прямо‐таки символично — освободиться именно в день своего рождения, как тридцать лет назад, когда впервые увидел свет…»  И вот свет опять, теперь солнечный, который шёл не через тюремную решётку оконного проёма, а сквозь верхушки деревьев пробивался уже длинными ослепительными лучами, и я зажмурился, вдохнул полной грудью морозный свежий воздух и зашагал домой, к маме.  Однако всё ж оглянулся: нет, хорошо бы, чтобы следы мои всегда шли мимо подобных «гостиниц» — и невольно прибавил шаг…

- С днем рождения тебя, сынок! – мать с порога обняла меня со слезами и расцеловала. — Щетиной зарос, исхудал вон как, осунулся… А ведь милицейский капитан говорил мне, что питание у них хорошее… Врал, что ли?

- Да так, если и врал, то самую малость, — постарался успокоить я мать. — Ничего у них питание, но к столовской пище привыкнуть надо, а ты же знаешь, какой я в еде привереда…

- А я тебе блинчиков с творогом навертела! Сейчас обжарю в масле, пока ты моешься, бреешься, и будем завтракать, — засуетилась матушка, повела в ванную, шкаф открыла. – Вот и чистое бельё возьми…

После завтрака я заказал такси, стал собираться в обратный путь: как говорится, побывал‐повидался с родным человеком – и то хорошо, чего ж ещё надо… Мы с матерью присели на дорожку, потом она проводила меня до машины, обняла и расцеловала на прощание – и, когда тронулись, всё крестила вослед.


Александр Николаевич Атвиновский родился в 1961 году в посёлке Токур Амурской области. Окончил Свердловский архитектурный институт. Два года работал в отделе архитектуры Грачёвского райисполкома, с 1988 года живёт и работает в Оренбурге. Многократный дипломант и лауреат всесоюзных и всероссийских смотров‐­конкурсов на лучшее архитектурное произведение. Президентский стипендиат в области архитектуры и градостроительства. Член Союза архитекторов России. Имеет более 200 реализованных проектов в России и странах СНГ. Одна из последних работ – жилой комплекс «Красная площадь» в 2012 году на поволжском фестивале архитектуры была удостоена диплома III степени.

Shares