Мои домашние трясогузки

 Юрий Полуэктов 

МНЕ ОЧЕНЬ нра­вят­ся тря­со­гуз­ки – спо­кой­ные дру­же­люб­ные птич­ки, дело­ви­то бега­ю­щие по гряд­кам и меж­ду куста­ми, соби­рая неви­ди­мых садо­во­ду вре­ди­те­лей. Умная птич­ка очень хоро­шо при­спо­со­би­лась жить рядом с людь­ми, пони­ма­ет, что чело­век её не тро­нет, что в саду все­гда есть вода, а для птиц это очень важ­но. Тря­со­гу­зок быва­ет доволь­но мно­го видов, бли­же всех к нам —  белая тря­со­гуз­ка. Осо­бен­но хорош её весен­ний наряд. Бархатисто-чёрные шапоч­ка и боль­шая, по гор­лу и гру­ди, маниш­ка ярко кон­тра­сти­ру­ют с иссиня-белыми щека­ми и лбом. Всё это эле­гант­но соче­та­ет­ся с серым, даже голу­бо­ва­тым при ярком солн­це, покро­ве спи­ны. Одно нехо­ро­шо: пев­цы неваж­нец­кие, так, щебе­чут невнят­но, торо­пят­ся рас­ска­зать что-то важ­ное, но полу­ча­ет­ся не очень инте­рес­но.

Слё­ток белой тря­со­гуз­ки.

Мно­го лет они жили в моём саду, бега­ли по кры­шам моей веран­ды, сосед­ской сара­юш­ки. Где пря­та­ли гнез­до, я не знал. Но одна­жды тря­со­гуз­ки бук­валь­но ста­ли мои­ми домаш­ни­ми пти­ца­ми. Вот как это слу­чи­лось. В том году вес­на была мок­рая, с часты­ми надо­ед­ли­вы­ми дождя­ми, мно­го нава­ли­лось посто­рон­них дели­шек, так что в саду я бывал ред­ко. Во вре­мя неча­стых наез­дов стал заме­чать, что на веран­ду зале­та­ли тря­со­гуз­ки. Уди­вил­ся, я-то думал, что они, как и в про­шлом году, загнез­ди­лись в ста­рой газо­вой пли­те, забы­той в зарос­лях дёре­на, пото­му что под­смот­рел их весен­нюю суе­ту вокруг пли­ты, когда кустар­ник ещё не наря­дил­ся в свою пыла­ю­щую жёл­той кай­мой лист­ву. Но, види­мо, что-то не сло­жи­лось, и  пта­хи заду­ма­ли снять у меня угол фак­ти­че­ски в жилом поме­ще­нии. Неслы­хан­ная дер­зость.

И всё же, род­ное гнез­до – самый луч­ший маг­нит для моло­дых птах.

Неко­то­рое вре­мя спу­стя, когда я, сидя на веран­де и обе­дая, смот­рел в окна на садо­вые рас­ти­тель­ные при­го­же­сти, сно­ва обра­тил вни­ма­ние на тря­со­гу­зок: они бега­ли по кры­ше веран­ды и, оста­нав­ли­ва­ясь у кром­ки кро­вель­но­го листа, загля­ды­ва­ли вниз, в окна. Клюв у пти­чек был забит налов­лен­ны­ми насе­ко­мы­ми. Уви­дев меня, отска­ки­ва­ли, потом сно­ва загля­ды­ва­ли, как бы спра­ши­вая: «Когда же ты покон­чишь с эти­ми нена­вист­ны­ми бутер­бро­да­ми и уйдёшь поли­вать увя­да­ю­щие на жаре хосты?»

В гнез­де белой тря­со­гуз­ки.

До меня дошло: пта­хи устроили-таки на веран­де гнез­до и птен­цы уже вполне в нали­чии. Дело, надо ска­зать, очень воз­мож­ное: я как-то разо­шёл­ся не на шут­ку и под­шил кар­низ с лице­вой сто­ро­ны веран­ды. На боко­вые сто­ро­ны энту­зи­аз­ма не хва­ти­ло, там так и оста­лись щели. Что­бы не мучи­ли угры­зе­ния сове­сти, я для себя поста­но­вил, что дыр­ки и долж­ны суще­ство­вать для про­вет­ри­ва­ния поме­ще­ния, как про­грес­сив­ная пото­лоч­ная вен­ти­ля­ция. Через отвер­стия на веран­ду обыч­но зале­та­ли воро­бьи, но тря­со­гуз­ки – нико­гда. Кро­ме того, про­шед­шей вес­ной в под­шив­ке отва­ли­лась одна ниж­няя дощеч­ка, несо­мнен­но улуч­шив вен­ти­ля­цию веран­ды. Изнут­ри поме­ще­ния кар­низ не заши­вал­ся и полу­чив­ша­я­ся там глу­бо­кая и невы­со­кая ниша вполне мог­ла ока­зать­ся по серд­цу бело-чёрной пер­на­той пароч­ке.

Что­бы разо­брать­ся со сво­и­ми неожи­дан­ны­ми сожи­те­ля­ми, я ото­шёл в угол веран­ды, под­нял­ся на сту­пень­ки сто­яв­шей там стре­мян­ки и замер. Пер­вая же тря­со­гуз­ка, обна­ру­жив­шая, что хозя­ин испол­нил её прось­бу и убрал­ся, зале­те­ла в про­ём, обра­зо­ван­ный утра­чен­ной дос­кой и побе­жа­ла к куч­ке веток, бес­по­ря­доч­но сло­жен­ных как раз посе­ре­дине кар­ни­за. Покор­ми­ла птен­цов и уле­те­ла. А я решил, не откла­ды­вая дело в дол­гий ящик, про­ве­сти орни­то­ло­ги­че­ские иссле­до­ва­ния. Подо­дви­нул стре­мян­ку к гнез­ду, но в тём­ном про­стран­стве кар­ни­за без фона­ря раз­гля­деть что-либо было невоз­мож­но. Лам­поч­ка фото­ап­па­ра­та на мгно­ве­ние выдёр­ги­ва­ла из мглы тре­уголь­ные языч­ки пла­ме­ни над куч­кой хво­ро­ста, име­ну­е­мой гнез­дом тря­со­гу­зок. Птен­цы спу­та­ли меня с мамоч­кой и рас­кры­ли клю­ви­ки. Кое-как я исхит­рил­ся всё же такие заман­чи­вые крас­ные «огнен­ные» тре­уголь­нич­ки сфо­то­гра­фи­ро­вать.

В оче­ре­ди.

С того дня пере­пу­ган­ные роди­те­ли встре­ча­ли моё явле­ние в саду тре­вож­ным пис­ком, а я каж­дый раз их убеж­дал, что нико­му, ни еди­ной душе не рас­крою их тря­со­гуз­ки­ну тай­ну. Ника­кая кош­ка ни в жизнь про гнез­до ниче­го не узна­ет, и, вооб­ще, при­ста­ни­ще внут­ри кар­ни­за – самая луч­шая пти­чья при­дум­ка, кото­рую я в сво­ей жиз­ни видел.

Вто­рой раз птен­цы были сфо­то­гра­фи­ро­ва­ны в нише рядом с гнез­дом. Слу­чи­лось это через три дня после зна­ком­ства. Почти слёт­ки, да толь­ко не совсем, не дорос­ли. Из гнез­да вылез­ли, лег­ли у стен­ки пти­чьей антре­со­ли в цепоч­ку, ждут от роди­те­лей козя­вок. Гла­за груст­ные, отре­шён­ные. Боят­ся, не при­вык­ли фото­гра­фи­ро­вать­ся. Вспом­нил себя в после­во­ен­ной оче­ре­ди за хле­бом. Нет, не в оче­ре­ди, в дав­ке. Ещё дошколь­ни­ком, вско­ре после вой­ны. В ходу было весё­лень­кое сло­веч­ко «душить­ся». Души­лись в оче­ре­дях не толь­ко за хле­бом, но и за пост­ным мас­лом, саха­ром, сит­чи­ком, за мно­гим дру­гим жиз­нен­но необ­хо­ди­мым. Так и гово­ри­ли: «Пошли душить­ся за саха­ром». И похо­ха­ты­ва­ли. Бли­же все­го к пря­мо­му зна­че­нию «опти­ми­стич­но­го» сло­ва было то, что про­ис­хо­ди­ло в оче­ре­ди за хле­бом. В усло­ви­ях тоталь­но­го дефи­ци­та недо­ро­гой сыт­ный хлеб решал мно­гие про­бле­мы. Навер­ное, для кого-то это было ещё и един­ствен­ное реше­ние, и поэто­му отно­си­тель­ный поря­док в оче­ре­дях доволь­но дол­го никто не мог уста­но­вить. Я был слиш­ком мал, что­бы оце­нить чёр­ный юмор взрос­лых, да и сдав­ли­ва­ли в тол­пе не на шут­ку, поэто­му мне было не до сме­ха. Ходить в мага­зин нуж­но было пото­му, что «дава­ли по одной бухан­ке в руки». Стро­го по одной. Никто не гово­рил «про­да­ва­ли», види­мо, ска­зы­ва­лась при­выч­ка к кар­точ­кам воен­но­го вре­ме­ни.  Взрос­лые были на рабо­те, и мои руки ока­за­лись тогда вос­тре­бо­ва­ны как, может быть, нико­гда впо­след­ствии.

Кра­са­ви­ца белая тря­со­гуз­ка.

В мага­зин я ходил с тётей. Ино­гда хлеб не при­во­зи­ли, тогда на сле­ду­ю­щий день слу­ча­лось чуть ли не побо­и­ще. Ино­гда хлеб при­во­зи­ли позд­но, и тогда иду­щие со сме­ны моло­дые ребя­та с друж­ным гого­том втис­ки­ва­лись в тол­пу, сдав­ли­вая и оттес­няя закон­ных оче­ред­ни­ков. Когда слу­чал­ся такой форс-мажор, или при­во­зи­ли не ржа­ные, а белые бухан­ки, хлеб, опа­са­ясь за целость вит­рин, дава­ли не в поме­ще­нии мага­зи­на, а с ули­цы, через окно, слу­жив­шее для при­ё­ма при­ве­зен­но­го хле­ба. У окна было невы­со­кое, сту­пень­ки в две-три крыль­цо. Для меня, с моим тогдаш­ним ростом, взби­рать­ся на него в суто­ло­ке было зада­чей не из лёг­ких. Повы­ше крыль­ца на стене был устро­ен узкий цоколь, на кото­рый тётя меня ста­ви­ла, когда я одо­ле­вал сту­пень­ки, и с цоко­ля  уже мож­но было загля­нуть в окош­ко и полу­чить поло­жен­ную бухан­ку.

При­жав хлеб к гру­ди, я изо всех сил упи­рал­ся ногой в сте­ну мага­зи­на и оттал­ки­вал­ся от неё. Надо ска­зать, народ доволь­но мило­серд­но отно­сил­ся к таким паца­нам, и несколь­ко мет­ров пере­ка­ты­ва­ясь по чьим-то спи­нам, пле­чам, груд­ным клет­кам, я дости­гал обла­сти пони­жен­но­го дав­ле­ния и, плав­но спол­зая вниз, ста­но­вил­ся на ноги. Про­брав­шись меж­ду взрос­лых на волю, я ощу­щал себя геро­ем тру­да.

Хлеб был тёп­лым, души­стым до голо­во­кру­же­ния, и моя доб­рая тётя раз­ре­ша­ла пару раз отку­сить пря­мо от хру­стя­щей румя­ной короч­ки.   Подо­зре­ваю, что у меня в той дав­ней оче­ре­ди были такие же насто­ро­жён­ные, недо­вер­чи­вые гла­за, как у этих зата­ив­ших­ся птен­чи­ков.

Финал пти­чьей исто­рии слу­чил­ся сем­на­дца­то­го июня. При­е­хал я в сад. За калит­кой на про­во­де меня встре­ти­ли три посто­ян­ных жиль­ца: сам­цы вара­куш­ки и коноп­лян­ки и серая тря­со­гуз­ка, вер­нее все­го тоже самец. Сам­чик вара­куш­ки пре­да­вал­ся без­де­лью: кру­тил­ся на кабе­ле, как олим­пий­ская чем­пи­он­ка на гим­на­сти­че­ском бревне, погля­ды­вал на меня зара­зи­тель­но: «А не спеть ли нам хором? Состав пред­ста­ви­тель­ный». Судя по все­му, этот сим­па­тя­га уже забыл о сво­их семей­ных хло­по­тах. Обя­за­тель­но спо­ём, но поз­же.

Самец коноп­лян­ки поста­ны­вал: в его гнез­де, спря­тан­ном в боль­шой шаро­вид­ной туе, лежа­ли ещё неопе­рён­ные птен­чи­ки вто­ро­го вывод­ка, и ему не хоте­лось, что­бы я сего­дня их фото­гра­фи­ро­вал. Хоро­шо, не буду.

Тря­со­гуз­ка рав­но­душ­но мол­ча­ла. Что ж, если птич­ка не бес­по­ко­ит­ся, зна­чит, её птен­цы уже вышли из гнез­да, ста­ло быть, и мне мож­но на весь свет рас­тре­зво­нить про неё всё, даже самое сокро­вен­ное.

На веран­де оста­ва­лись толь­ко два птен­чи­ка. Один сра­зу же упорх­нул на волю, вто­рой замеш­кал­ся, но нена­дол­го. Молод­цы! Насто­я­щие слёт­ки — почу­я­ли опас­ность и сле­те­ли с гнез­да, может быть, и навсе­гда уже.

И всё же, род­ное гнез­до – самый луч­ший маг­нит для моло­дых птах. Вско­ре я услы­шал над голо­вой цара­па­ние лапок. По кры­ше бегал один из вче­раш­них оби­та­те­лей веранд­но­го при­ю­та. Я вышел из доми­ка с фото­ап­па­ра­том. Малыш не обра­щал на меня вни­ма­ния. Он был голо­ден и во все гла­за искал в небе роди­те­лей. Вер­тел голо­вой, ино­гда жалоб­но пла­кал.

Я увлёк­ся фото­гра­фи­ро­ва­ни­ем и не сра­зу заме­тил на садо­вом про­во­де мамоч­ку малы­ша с заме­ча­тель­ной боль­шу­щей мухой в клю­ве. Птич­ка не реша­лась пере­ле­теть над моей голо­вой на кры­шу. В кон­це кон­цов, пте­нец при­нял един­ствен­но вер­ное реше­ние: сам сле­тел в кусты дёре­на, за ним немед­лен­но после­до­ва­ла взрос­лая пти­ца.

Тря­со­гу­зок в саду этим летом я боль­ше не видел. По-видимому, рабо­та пти­чьей фото­мо­де­лью ока­за­лась настоль­ко нерв­ной, выма­ты­ва­ю­щей, что семей­ство поки­ну­ло мою садо­вую тер­ри­то­рию. Ну да ниче­го: до вес­ны всё поза­бу­дет­ся, сно­ва при­ле­тят, най­дут какую-нибудь зас­трёху, загнез­дят­ся, и зажи­вём мы ста­рой неуны­ва­ю­щей ком­па­ни­ей с коноп­лян­ка­ми и вара­куш­ка­ми. Ну и с воро­бья­ми, конеч­но. Как же без них, вез­де­су­щих.


Юрий Лео­ни­до­вич Полу­эк­тов родил­ся в Дро­го­бы­че (Укра­и­на) в семье воен­но­го. Через три года семья пере­еха­ла в Орен­бург, где Юрий  позд­нее учил­ся в шко­ле №55. Окон­чил Ленин­град­ский элек­тро­тех­ни­че­ский инсти­тут. Рабо­тал в КБ «Ори­он», зани­мал­ся испы­та­ни­я­ми кры­ла­тых ракет. Увле­ка­ет­ся садо­вод­ством и фото­гра­фи­ро­ва­ни­ем живой при­ро­ды. Живёт в Орен­бур­ге, явля­ет­ся чле­ном област­но­го лит­объ­еди­не­ния име­ни С.Т. Акса­ко­ва при Орен­бург­ском Доме лите­ра­то­ров. 

Если вы нашли ошиб­ку, пожа­луй­ста, выде­ли­те фраг­мент тек­ста и нажми­те Ctrl+Enter.