Дочь профессора

1

Марина Прокопьевна Попова, в девичестве Лисовская, вышла замуж и не так чтобы рано, но и без задержек: учась на последнем курсе института.  Жених ей попался красивый и завидный. Но было всё же в её браке что‐то такое, что вызывало и задумчивые, даже недоуменные взгляды, и досужие разговоры, и шепоток за спиной, и даже недовольство родителей. Причем и с той и с другой стороны. Мезальянс? Может быть. Только какой‐то неправильный он, странный, что ли, мезальянс, перевернутый с ног на голову.

Ведь что подразумевает мезальянс – неравенство брачующихся сторон, или возрастное, или социальное. Но с этой стороны – всё в порядке: жених, Саша Попов, всего на три года старше Мариночки. В социальном плане – у Мариночки среди ближайшей родни за последние двести лет было двадцать профессоров, пять писателей, три адвоката и два министра, и живет она с мамой и папой в обычной четырёхкомнатной профессорской сталинке.  А у Саши Попова папа –  генеральный директор какого‐то Федерального зернового союза и председатель совета директоров какого‐то Агротехбанка, и ещё есть куча всяких контор, которые он возглавляет. Да и в советские времена Сашин папа чем‐то по снабжению солидным рулил.

Вот тут‐то и скрывалась та самая закавыка, из‐за которой косо посматривали на Мариночку в семье все. По воскресеньям в доме профессора без приглашения собирались всякие и близкие, и не очень близкие родственники – такова была давняя традиция, а традиции надо создавать, лелеять и беречь, ибо от давности  традиций зависит и глубина культуры. Так вот, как‐то раз на таком сборище в доме профессора зашел почти научный спор о предстоящем замужестве Мариночки. К тому времени даже ещё не решен был вопрос со свадьбой, но среди пришедших на пироги всяческих родственников оказалась  двоюродная бабушка, переводчица  древнегреческих текстов в издательстве «Наука», где она в позапрошлые времена вместе с академиком Гаспаровым работала. Так вот эта бабушка так прямо и сказала:

– Ты что же к ним, в качестве прачки или кухарки идёшь?

– В смысле? – встрепенулась Мариночка.

– А в том смысле, что ты же читала Марселя Пруста «В сторону Свана»? Там сын нотариуса женится на принцессе какой‐то, что ли, но в глазах всех своих родственников он опускается до уровня авантюриста. Так дамы высшего света дарили  благосклонностью иногда своих кучеров. Это ведь мезальянс, голубушка, только в инверсии. Ты из почетного положения дочери профессора превращаешься…

– Перестань, бабушка, я не хочу тебя слушать, а может, и любить больше не буду, если ты не перестанешь.

– Да, наверное, не перестану. У твоего, этого, по‐моему, даже высшего образования нет!

– Да, нет! – с вызовом отвечала Мариночка.

– Ну, а школу‐то хоть он окончил?

– Нет, и школу он не окончил.

– Ну, я так и думала. Сову по полёту видно.

– Что это значит?

– Потом узнаешь, да поздно будет.

В разговор по очереди вступали все родственники, а Мариночке приходилось только отстреливаться.

– Господи, а я‐то сумасшедшая: ломалась‐ломалась, бегалась‐договаривалась: тебя же, дуру, в Голландию на стажировку на три месяца берут, – это уже мамочка родная, заведующая кафедрой начертательной геометрии в строительном институте, где Мариночка училась, вступила в разговор, и обратилась ко всем присутствующим: – У неё, у нашей дуры набитой, курсовой проект опубликовали в сборнике студенческих работ во Франции. Самому великому Ренцо Пиано, итальянскому дизайнеру и архитектору, который сейчас оформляет набережные в Голландии, очень понравились трёхгранные пилястры, которые придумала наша Мариночка, и он приглашает её поработать в своей группе. Я уже и в ректорате договорилась, что Мариночку в творческую командировку в Голландию на три месяца отправляют. А там, может, и учиться ещё будет возможность остаться. Ну, что тебе – приспичило, что ли, замуж‐то?

– Ничего мне не приспичило. А если вы о чем‐то нехорошем, то я вообще‐то ещё девушка. Я люблю его, и он меня любит. А если вам с вашими повышенными образованиями и знаниями это вполне человеческое состояние незнакомо, то мне вас очень жаль, и помочь я вам уже ничем не смогу. Хотя всех вас я очень люблю и уважаю до пятого колена и гарантирую, что и семья у меня будет, и дети с мужем будут, и профессором в сорок лет я буду. У меня всё получится, если вы мне будете не мешать, а помогать.

– Ну, что же, – как‐то уж очень скорбно подвел итог воскресной родственной встречи Мариночкин папа, доктор медицинских наук, специалист по онкологии, – домнатус ад бестиас.

– Давеча не значит таперича, – парировала его сентенцию Мариночка.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то же самое, что и ты. По‐моему, ты единственный в этом доме понимаешь меня, но хочешь сохранить себя на всякий случай.

– Дело не в этом. Просто я тут с полгода назад в каком‐то вестнике судебной медицины прочитал странную и, как мне тогда показалось, даже смешную статью. Я бы позабыл про неё. Но вот сегодня… Автор – немец, доктор наук, психолог рассматривает брак и в частности рождение первого ребёнка в зависимости от физиологического состояния женщины. Оказывается не так уж и много у женщины возможностей забеременеть. Описывается большое количество случаев, когда женщины, не беременевшие много лет, вдруг точно знали и заявляли: «я вчера забеременела!» А ещё удивительнее случаи, когда безнадежно бесплодные женщины знали, что вот сегодня они могут забеременеть, и беременели. И женихи, которые по многу лет ухаживают за дамой сердца, ждут и часто дожидаются, когда дама созреет и будет готова. Так же часто мы можем удивляться случайным беременностям от случайных связей, когда рядом были достойные и приличные партии и даже возможности замужества. Ну, в общем, такая смешная статья. Я пересказываю сейчас её содержание безотносительно к нашей ситуации, но, если природа распорядилась так, как вышло, то надо знакомиться с мальчиком, с его родителями и решать практические вопросы.

 

2

В Мариночке росту метр семьдесят пять, музыкальную школу она закончила, изостудию, школу с углублённым знанием английского языка и в большой теннис ещё с десятилетнего возраста регулярно играла. Ну и, конечно, красавицей она была, как и почти все девушки, которые замуж уже собрались.

Как и Мариночка, её жених  Саша Попов был единственным ребёнком у своих родителей.  Школу он действительно не закончил: в пятнадцать лет решил начать самостоятельно деньги зарабатывать. Парнем он был упрямым, с родителями поругался и стал помогать на вещевом рынке своим тёткам родным, которые челноками гоняли в Турцию да в Грецию за дешевыми импортными шмотками. С первых же более‐менее приличных и честно заработанных денег он решил заняться самостоятельным бизнесом: возить из Польши и продавать французскую косметику. Соблазнил Саша посулами ещё двоих своих друзей детства: один из них ради бизнеса институт бросил, другой давно искал, к кому бы прислониться. Дело пошло хорошо, был у Саши талант: занимать пустующие ниши. Отец  даже дал ему денег, кредитовав расширение бизнеса. Только вот тот второй компаньон украл у своих подельников все деньги и скрылся в неизвестном направлении навсегда. А первый, почувствовав, что не все деньги сладкие, плюнул на Сашин бизнес и восстановился в институте. Отец сыну долг простил, внутренне ухмыльнувшись: урок банкротства в бизнесе бывает очень полезным, и взял его помощником, посвящая в свои многочисленные операции.

Инициатива в знакомстве моих героев была на стороне Марины. Она заприметила Сашу ещё зимой в спортивном зале, куда они с подружкой ходили играть в теннис. А уже летом, когда встретила его случайно на улице, то поняла она по любопытному взгляду, что и мальчик её узнал. Марина запросто подошла к нему и спросила:

– Тебя как зовут?

– Саша, – ответил тот. – А тебя?

–  Марина. Купи мне мороженое, – ответила Марина и посмотрела на Сашу довольно лукаво и в то же время вопросительно.

Так у них вроде всё и срослось, в смысле знакомства.

Непонятно, что у них было общего, если даже то, в чем они были равны, им только мешало: оба они, как единственные дети своих родителей, были до безобразия избалованы и тщеславны.

Саша привел своих родителей знакомиться с Мариночкиными в одно из воскресений. Выпили те вчетвером бутылку коньяку французского да два чайника чая (хотелось написать «два самовара», да только из самоваров почти никто и не пьет теперь в городе‐то), съели пирог с капустой да пирог с малиной.

Под свадьбу сняли теплоход с ресторанами, буфетами, оркестрами. С молодыми спустились по Волге километров на тридцать под музыку да под шампанское, да под «горько» до какого‐то села с разрушенной церковью.  Оттуда свадебный кортеж обженённых детей должен был доставить в аэропорт, а там уже и дальше: в свадебное путешествие на круизном лайнере по Средиземному морю.

– Медовый месяц пусть во грехе поживут, а потом надо будет повенчать их, – заявил Иваныч, глядя на полуразвалившийся храм, стоящий высоко на волжской горе.

Сашин папа, которого звали просто Иваныч, как он сам всех просил, был человеком очень категоричным, и Мариночкины родители, сразу уловив это, соглашались с ним во всём. Тем более что тот взял все и расходы, и заботы по свадьбе на себя, ничего не требуя от свояков, как бы только ставя их в известность. Человеком он был более чем состоятельным.  Часто он то ли прикидывался, то ли действительно уже и не представлял: чем он владеет, а чем уже нет! А чем уже снова владеет.

Был у него и коттедж в ближнем Подмосковье, где жили только два сторожа да друзья иногда заезжали погулять – сам он, прибывая в Москву по делам из своей провинции, останавливался всегда в гостинице «Редиссон Роял», где его все знали. Был у него и дом в Испании, который он ремонтировал уже пятнадцать лет, перестраивал и все время оставался недоволен, – летал он туда раз в год. Что у него было ещё, он не помнил, как не помнили этого и все его адвокаты и помощники. В общем, Иваныча достаточно хорошо знали в различных кругах (не будем уточнять – в каких!), и жизненный принцип у него был очень простой: я сделаю все, что смогу, но и вы сделайте всё, что сможете!

Оказалось, что для молодых у него квартира уже есть: уютная, трёхкомнатная, в элитном доме, с подземной парковкой, с закрытым двориком, со сторожем и консьержем.

Через год Мариночка родила своего первенького мальчика. А ещё через два года второго. А ещё через четыре она не смогла защитить уже написанную и подготовленную к защите кандидатскую диссертацию, потому что была снова беременна, и родила она двойню, двух очаровательных девочек.

Иваныч души не чаял в своих внучках. Если к пацанам‐внукам, как когда‐то и к своему сыну, он относился сурово, то от девочек, после того как они начали бегать да чего‐то лопотать, да целовать и обнимать своего деда, он просто таял.  Семейство разрослось значительно, и стал Иваныч требовать от молодых, что бы те перебирались жить в его большой дом, который он перестроил так, что появилась возможность двум семьям существовать в нем практически не общаясь. Даже гараж перестроил: был на две машины, стал на четыре.  Дом был действительно большой: бывший сельский клуб с облагороженным зелёным участком за трёхметровым кирпичным забором, когда‐то за городом, а теперь уже и не за городом. Были на этом участке размером чуть поменьше гектара и беседки для чаепитий и разговоров, и баня с зимними крытыми верандами, и летняя кухня с камином, в котором можно на вертеле зажарить если не быка, то уж барана‐то или телёнка точно. В таком доме, по моему представлению, пехотный батальон времён Великой Отечественной войны мог спокойно разместиться на постой.

Молодые согласились.

Хотя и Саша, и Мариночка подспудно понимали, что не желание каждый день общаться с внучками стоит за новой идеей Иваныча, а что‐то другое. И это другое было понятно всем: похоронил Иваныч свою половину, Сашину маму. Сожрал её рак моментально, на корню, да так, что, казалось, и хоронить‐то будет нечего. Саша как‐то легко перенес эту утрату, а Иваныч просто рвал себя изнутри на части – так тяжело воспринял он уход супруги.

 

3

Незаметно, но уже со времени рождения первого сынишки, практически членом новой Мариночкиной семьи стала няня, Зинаида Викторовна. Она стала няней и второму сыну, а вот теперь и с девочками возилась. Была Зинаида Викторовна доцентом пединститута когда‐то, но, когда на эту научную зарплату не то что новую книгу купить, но жить‐то приходилось впроголодь, пошла она в няньки. Занималась она с ребятишками и музыкой, и английским, и гулять ходила, и книжки читала.  Марине с ней было легко, она даже вроде не волновалась, когда ненадолго куда‐то уезжала и оставляла детей на Зинаиду Владимировну, которая могла пожить с ними несколько дней. А как дочки чуть‐чуть подросли, повадились Мариночка с Сашей летать по заграницам раз в два‐три месяца: иной раз покупаться в теплых краях, а то так и просто погулять. Когда у Саши что‐то не срасталось по времени, Мариночка и сама могла сгонять в Милан за какими‐то шмотками для детишек: маечки, трусики, курточки, обувку всякую.

Перебравшись на новое место жительства, большое семейство Марины, не просто заняло свою половину дома, которая была больше чем безобразно большой, – оно практически оккупировало весь дом благодаря вездесущим детям с их шумным и все заполняющим играм. Матовые дубовые панели, никелированные и стальные поручни и обкладки, сотни скрытых светильников с приглушенным светом и сияющие дорогущие люстры делали дом Иваныча похожим на турецкий пятизвёздочный отель. Теперь же детские горшки, стоящие то на лестничных пролетах, то под столом в гостиной или на кухне, разбросанные по всем комнатам игрушки и книжки, рисунки фломастером на кафеле, а то и на обоях, пепельницы с окурками (Мариночка начала курить) стали превращать сказочный дворец, построенный Иванычем, в жилой дом.

А курить Мариночка начала потому, что после третьей беременности и родов опуститься ниже восьмидесяти килограммов она уже не смогла: так и болтался этот новый вес, иногда поднимаясь до гадкого центнера.

Были и ещё постоянные обитатели в этой усадьбе Иваныча. Во‐первых, это живущий тут же дядя Коля, который был в доме «мужиком на все руки»: и садовник, и шофер, и электрик, и сантехник. Он был всю жизнь рядом с Иванычем, и никто уже не задумывался – откуда он и почему здесь живёт.

Была ещё приходящая уборщица, дальняя родственница покойной супруги. В обязанности её входили всевозможные действия по поддержанию порядка и чистоты в доме и во всех остальных постройках.

Жил ещё в усадьбе огромный пес‐кавказец, которого держали в огороженном запертом вольере, откуда его не выпускали теперь даже на ночь. Был он уже старый. И вообще, с появлением детей, пора было задуматься о том, как от него избавиться.

Постепенно, следуя за детьми, весь этот  дом постепенно стал зоной постоянной ответственности Зинаиды Викторовны. И как‐то все с этим не просто смирились, а даже обрадовались. Потому что хозяйка в доме нужна. И дядя Коля, и приходящая уборщица радостно перешли под командование Зинаиды Викторовны.

Истинная причина всей этой пертурбации и переезда Мариночки с семьёй в дом к Иванычу крылись, конечно, в другом: Иваныч после смерти супруги просто начал на глазах дряхлеть. Ему вдруг стало лень работать: встречаться с партнёрами по бизнесу, что‐то придумывать, чего‐то ждать, кого‐то кормить обещаниями, кого‐то наказывать. Такое редко бывает с активными мужиками, но бывает.  Иваныч ждал, что это дурацкое состояние пройдет, но оно всё тянулось и тянулось – тянулось уже больше года. И дело тут не в возрасте, хотя и приближались  семьдесят.  Пора дела было передавать Сашке, а для этого он должен быть под боком. Хотя ничего не скажешь, из глупого пацана умный вырос мужик: и схватывает все на лету и дружить умеет с нужными людьми.

К родителям своим Мариночка теперь ездила в гости совсем редко: только с Новым годом поздравить да с днями рождения. А так — чтобы чаю попить да поговорить, да чтобы ещё и с внучатами – вообще не бывало. Правда, заскакивала каждый раз на минутку после заграничных вояжей своих, чтобы вручить какой‐нибудь сувенирчик. Но редко она даже раздевалась в своём родном доме: всё больше наскоком, в прихожей в щечку мамулю чмокнет, сунет, стесняясь, ей какой‐нибудь сверточек и побежит куда‐то. И всё скороговоркой: будто оправдывается в чем‐то, будто виновата, будто украла что.

Это совсем выбивалось из понятий её папы и мамы, которые почему‐то считали, что встречи близких родственников, которые живут в одном городе, должны случаться каждую неделю. Но ездить в гости к Иванычу было профессорам не с руки, и чувствовали они себя в этих гостях неуютно.

 Папа при этих редких встречах в прихожей начинал язвить, поминая о какой‐то диссертации:

– Где же она, твоя обещанная диссертация?

– Мои четыре диссертации написаны, бегают по дому, и мне их надо ещё много‐много лет защищать, – в том же духе отвечала ему Мариночка.

– Разденься, сядь, посидим, поговорим, – говорила при тех же встречах мама.

– Ой, мамуля, – отвечала впопыхах Мариночка, – в парикмахерскую я записана.

Были варианты: «в солярий», «на фитнес», «в автосервис», «в бассейн».

Саша полностью ушел в бизнес, который перевалил на его плечи Иваныч, и не бывал дома с раннего утра до позднего вечера. А Мариночка, видимо, родилась не научным работником, а домашней хозяйкой. Поварихой она стала прекрасной, дети у неё ухоженные, здоровые, умненькие, рубашку Саше своему каждое утро свежую, выглаженную подаст, галстук завяжет. Хотя времени у них с Сашей на личную жизнь почти не оставалось – только перед сном удавалось Мариночке с ним, усталым и вымотанным, перекинуться парой слов и предложить какое‐нибудь мероприятие на выходные. Саша со всеми предложениями соглашался, но Мариночка понимала, что планы всегда могут измениться. Мариночка всё понимала! Она была умная и сильная – в этом она сама себя убеждала каждый день, и это у неё получалось.

Как‐то раз она, вернувшись из школы с родительского собрания не очень поздно, застала Зинаиду Викторовну, сидящей на нижней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, всю в слезах. Сверху разносился на весь дом ревущий голос Иваныча:

– Зинка, я тебе не то, что по шее – я тебе ещё и жопу дубцом напорю, курва рваная. Сказал же тебе, вошь лобковая, чтобы чай мне на второй этаж принесла. Дети у неё! Дети твои подождут, если я позвал.

Мариночка встала как вкопанная.  Что‐то у неё поднялось – она почувствовала – прямо из чрева, через грудь и загудело в голове.

– Зинаида Викторовна, это он что – вас обидел? Это он с вами так разговаривает?

Зинаида Викторовна посмотрела на Мариночку глазами полными слёз и промолчала.

Как была, в модном длиннополом плаще‐тренчкоте от Бёрберри, с сумкой от Гермес Пикотин  через плечо, она поднялась по лестнице и уперлась лицом в лицо со своим свекром Иванычем. Тот стоял, облокотившись на перила,  в своей  домашней, полосатой, похожей на больничную, пижаме:

– Послушай, ты, старый козёл, – сказала Мариночка почти спокойно, но по‐настоящему чуть сдерживая свой гнев, – если ты хоть раз ещё посмеешь поднять голос на Зинаиду Викторовну, если я только узнаю об этом, я тебя не только с лестницы спущу, не только ноги переломаю – я тебе башку отшибу. Я тебе это точно говорю, и ты можешь в этом не сомневаться. Зинаида Викторовна ухаживает за моими детьми, заботится о них и воспитывает их, и ты должен относиться к ней, как к своей любимой и ненаглядной. Понял? Если только я узнаю… Не посмотрю на твоё коммунистическое и бандитское прошлое.

Иваныч оторопело смотрел на эту крупную гневную красивую женщину и всколыхнулось в нем что‐то знакомое, но забытое, и испугался он, и понял он, что эта женщина обязательно сделает то, что обещает.

Вечером случился с Иванычем удар – инсульт, если по‐научному.

Потом восстановился Иваныч.  Три недели в больничке провалялся да месяц в доме отдыха, куда чуть не каждый день ездили к нему все: и сын Саша, и Мариночка, и внуки, и дядя Коля, и даже Зинаида Ивановна.

Восстановился Иваныч да, видимо, не совсем. Вернувшись домой, он больше все на диване лежал, а то и в постели своей не вставая по‐пустому: только если по нужде да за стол общий покушать. И ещё – немножко хитрить он начал: подзовёт внучек своих и уговаривает, что, мол, если мамка вам книжку будет на ночь читать, приходите ко мне, чтобы она и мне почитала. Девочки маме своей все доложат, а та не возражала: шла с дочками вечером в комнату к старику и читала вслух «Колобок» или «Рукавичку».

Чувствовала и Мариночка свою вину.

 


 

Рябов Олег Алексеевич родился 18 июля 1948 года в городе Горьком. Главный редактор журнала «Нижний Новгород». Живёт и работает в Нижнем Новгороде. Первая публикация — 1968 год. Печатался в журналах: «Наш современник», «Знамя», «Дружба народов», «Нева», «Север», «Сельская молодёжь», «Молодая гвардия», «Родина», и других. Участник антологий: «Русские поэты. 21‐й век», «Молитвы русских поэтов», «Антология военной поэзии». Лауреат ряда литературных премий: «Нижний Новгород» в области литературы (трижды), им. Шукшина (Вологда), Бор. Корнилова (Нижний Новгород), финалист премии: «Ясная Поляна — 2013» за книгу «Четыре с лишним года», шорт‐листер премии «Золотой Дельвиг — 2013» за роман «Когиз», премии им. И. Бунина 2012 г. за сборник стихов «Утки не возвратились». Поэт и прозаик. Член Союза писателей России с 2002 года. О творчестве О. Рябова писали Захар Прилепин («Книгочет», Москва, 2012 год), Роман Сенчин, Платон Беседин, Андрей Рудалев, Павел Басинский и другие.

Shares

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *