Свадебный подарок

 АЛЕКСАНДР КЛИМОВ 

МОЛОДОЙ чете на сельской свадьбе котную козу преподнесли. Ко­за как коза, от рогато‐бородатых собратьев примечательным ничем не отличалась. Разве худобой да странной молчаливостью для животных подобного ранга.

Подарок есть подарок: предъявлять рекламации не принято. И никто из молодых и близких в зубы козе не заглядывал, чтобы в качестве презента усомниться.

Был единственный момент, когда кто‐то из родственников, хорошо знавший дарителей, их тяжелую руку, избавиться не медля посоветовал сватам от  беспокойного (надо ходить) и, главное, опасного подарка. Родители молодых расценили доводы и с предложением к детям подошли.

Невеста согласилась, а жених заупрямился. То ли, в долгий ящик не откладывая, хотел показать, кто в доме хозяин? То ли в нем проявилась действительно беззаботно ранее дремавшая хозяйственная жилка – какой‐никакой обзавестись живностью, придающей домашнему быту специфический колорит.

Так коза у молодых с полным правом  окончательно устроилась. А спустя два месяца, в конце сентября, разрешилась маленьким козликом с мягкой волнистой шерсткой цвета темной осенней ночи. И вот что получилось из этой истории.

Как только мама Кузю (так назвали козленка) облизала, он довольно бодро встал на ножки, нащупал влажным носиком «пакет» с двумя сосками и один их них в свой ротик затянул. Смешно подергивая хвостиком, стал тыкать энергично мордочкой в «пакет», выдавливая молозиво.

Оно было вкусным: теплым, сытным, сладким. Вскоре Кузя почувствовал: некуда литься молоку. Он выпустил сосок и отошел от мамы. Совершив два‐три ленивых движения, дергаться хвостик перестал. А потом и вовсе замер надолго в вертикальном положении – будто стабилизатор хвостового оперения летательных аппаратов.

По его маленькому тельцу пошла теплая, приятная волна. Немного кружилась голова. Свинцовой  дремой веки налились, ножки подгибались, ему хотелось спать.

Через какое‐то время он открыл глаза, огляделся и заморгал черными длинными ресницами: то, что он видел, совершенно незнакомо ему.

«Как же так, – думал Кузя. – Я еще недавно лежал в темной теплой ванне и не видел ничего. В то же время я слышал хорошо, как мама сена просит, аппетитно его жует, пьет воду; как ритмично стучит ее сердце рядом со мной. Я чувствовал, как ложилась она отдыхать и снова вставала, чтобы размяться, попить и покушать. А заодно и меня покормить. И если я маму  не видел, то превосходно ее ощущал: вся она вокруг меня располагается. Или я в ней находился? Ничего не понимаю. И откуда взялись непонятные эти пр‐р, пре‐е‐э‐э‐э, пред‐ме‐э‐э‐эты?».

И как он ни ломал голову, как ни напрягал свой умишко, так ничего и не придумалось: куда же подевалась привычная ванна, в которой плескался несколько месяцев; почему  стал он видеть, почему лежит на грубой подстилке? И, наконец, почему рядом с ним – какое‐то рогатое, бородатое и лохматое чудище, на него так похожее, но такое большущее?

Было много таких «почему». И чем чаще ставил он их, тем беспросветней представлялась ситуация, в которой вдруг оказался он. Его смущали, удивляли и чувство страха наводили на него и каменная кладка старого сарая, и какие‐то палки, доски, кадки с водой… И он тоненьким, вибрирующим голоском впервые в жизни закричал.

Чудище повернуло голову и ответило похожим бархатным голосом. Оно лизнуло его в нос, заглянуло в глаза, интересуясь участливо – что же теперь нужно ему?

Казалось, Кузя ничего не заметил и опять беспомощно мекнул. С той минуты пошло‐поехало: «ме» да «ме», «ме», да «ме» – словно был он игрушечный, на батарейках «Дюраселл» козленок.

Мама Фрося его обнюхивала, лизала, лишний раз к «пакету» подпускала и, стоя рядом и возвышаясь над ним, голос в унисон подавала, неразумное чадо стараясь утешить. А ему будто ватой уши заложило – кричал без умолку.

Вскоре стал Кузя «пускать петуха», сорвав неокрепший голос. Однообразные «серенады» сына надоели Фросе. Она вышла во двор, где под мягким осенним солнцем зеленела спарыж‐трава. И стала ее пощипывать.

Кузя за нею последовал, но траву не щипал, все оглядывался, рассматривая с середины двора дом, ворота и забор; покосившуюся, но еще крепкую ограду денника, надворные постройки.

Ему, конечно же, таинственны очертания построек и предметов двора. Чтобы рассмотреть шиферную крышу дома или взглядом проследить линию конька, нужно было непривычно высоко поднимать голову.

Там, над крышей, впервые он увидел голубое небо и в причудливой форме диковинных зверюшек и деталей «Детского конструктора» – горы плывущих белых облаков. Формы менялись, таяли, а на смену выплывали новые зверюшки и новые детали, кораблики и домики.

А он все смотрел и смотрел. Шея немела, а глаз не хотелось отводить. Потом он, покачиваясь, долго по двору ходил с запрокинутой головой: и глаза бы уже не смотрели, но и шея не слушалась.

Все это новое лавиной обрушилось на его неразвитое сознание. Его душу охвативший страх не проходил, и он снова заходился жалобным криком, отпугивая стайки воробьев и синичек, подлежащих подкормиться куриным рационом, рассыпанным поверх зеленого, выцветшего дворового ковра.

На его душераздирающие «ме‐импульсы» молодые люди выходили во двор. Давали сено, отрубей, крошки хлеба и каких‐то порошков и снадобий. Его поднимали на руки, гладили, будто ребенка качали, – ничто не помогало.

Шли дни за днями, недели за неделями. Все ближайшие соседи и прохожие хорошо знали, у кого имеется маленький, не выключающийся козленок.

Мама Фрося смирилась с этим обстоятельством. И хотя сыну в молоке не отказывала, на его нескончаемые арии никак не отвечала, разминая зерно в невысоком корытце.

МЕЖДУ тем как рос козлик и с завидным постоянством развивался его певческий талант, молодые голуби обживали гнездо. Юная супруга владела швейной машиной, знала толк в качестве и расцветке тканей. Ею были искусно пошиты и на окнах вывешены теплых тонов ночные занавески, восхитительного рисунка тюлевые шторы, в пользу семейной жизни оттенив бывшее холостяцкое жилье.

Стены квартиры увешаны подаренными коврами и репродукциями картин художников прошлого столетия. Придавая дополнительное ощущение тепла и уюта, на полу распростерся светло‐желто‐зеленый «крученый» палас, защищая от холода, проникавшего сквозь щели из подполья.

Для утехи души и борьбы с грызунами, заполонившими дом, по настоянию хозяйки обзавелись котенком. Сноровистый котик беспощадно сокращал поголовье мелких нахлебников, беззастенчиво справлявших нужду на чистой посуде, в крупе и макаронных изделиях.

Работящий и беспокойный супруг бак привез из нержавейки под муку – по выпечке кондитерских изделий жена мастерица отменная. Для облегчения кулинарных занятий любимой женщины он купил кухонный комбайн. На зиму козу с приплодом обеспечил грубыми и концентрированными кормами. Заготовил часть материалов на ремонт обветшалых сараев и постройку бани. Произвел ремонт слива, подключил к теплой магистрали отопительную систему дома.

Впрок молодые заготовили всевозможные соленья и варенья. По всему было видно: супруги обустройством гнезда всерьез занялись. Глядя на них, не могла родители нарадоваться. Но человек, как говорится,  предполагает, а Бог располагает.

…Недели складывались в месяцы, и со дня рождения Кузи их набежало целых три. Давно выпал снег и толстым слоем кондитерского крема на крышах и улицах лежал.

Кузя заметно возмужал: он поднялся на ножках, раздался в плечах и груди, похорошела шубка. Прорезались воинственные рожки, острота и крепость которых опробована на маминых боках, ограде клетки и молодых людях, кормящих его и маму Фросю сеном и дробленым зерном.

Его корпус так округлился, что он стал похож на дирижаблик – при условии разворота на сто восемьдесят градусов, переноса характерной детали «стабилизатора» между ушками и рожками и убиравшихся «шасси». Впечатление похожести усиливали вылезшие над шерстью волокна пуха, маскируя цвет шубы козленка под светло‐серый, серебряный.

Блеяние Кузи не слабело с возрастом, наводя смертную тоску на хозяев и соседей, волею судьбы оказавшихся в зоне звуковых колебаний, излучаемых его неустанными голосовыми связками.

Известное дело, на небесах браки заключаются. Чем же объяснить растущие разводы? Одними ли Божественными силами? А все шло именно к тому, к разводу, хотя об этом никто из действующих лиц пока не догадывался.

Как бездумно легко мы порой от старинных поверий отмахиваемся. Одно из них гласит: не кричи в доме, накличешь беду.

Естественно, Кузя об этом не знал. И так же, как и в первые дни, стоя в кормушке на сене, старательно ноты выводил. Он со своего пьедестала посматривал бежевыми, ничего не выражавшими глазами. И… служил своеобразным маячком, посылая без устали сигналы в дальние и ближние миры.

Он не SOS посылал, крики о помощи. Помощь ему не нужна. А сигналы посылал, привлекавшие, наводящие и приводящие в действие инструмент сокрушительного удара, некое подобие крылатых ракет с нейтронной начинкой – ничем не занятых, из одного пространственного измерения в другое праздношатавшихся из преисподней выходцев – этих вселенских бомжей, человеконенавистных сил.

И беда подхлынуть не замедлила. Сначала из‐за Кузи с мамой молодые поспорили: кому за ними ухаживать и стоит вообще их содержать? Ссоры исподволь перешли в разборки покруче: хлопнув дверью однажды, к родителям в соседнюю деревню молодая хозяйка уехала и не появлялась две недели…

Кузя и тут ничего не заметил. Не увидел и того, что в сарай приходил лишь один молодой человек, который торопливо им сено совал, ставил ведерко с водой и до вечера не показывался. Козленок, как и прежде, орал на всю вселенскую. Голос окреп у него, и его стенания, ставшие привычной, неотъемлемой принадлежностью усадьбы, даже из‐за запертой двери сарая великолепно прослушивались.

Тем временем в доме события в том же духе продолжали развиваться, достигнув апогея в первых числах января. Молодая женщина вернулась и стала торопливо собирать личные вещи в узлы и коробки, ничуть не потрудившись объяснить скоропалительное решение свое.

Ошеломленный муж растерянно смотрел на сборы, совершаемые четко и умело, без лишних движений – будто после многократных тренировок на курсах гражданской обороны.

На просьбы мужа остаться, поговорить, еще, возможно, и уладить семейную жизнь не отзывалась жена. И лишь изредка и резко бросала бесчувственно «нет!».

…А в сарае, надрывая голосовые связки, из последних сил беснуется козленок. И только когда за взвинченной и отягощенной поклажей бывшей хозяйкой с содрогнувшим весь дом стуком захлопнулась дверь, он успокоился. И с бело‐розовой, на губах пузырящейся пеной, у порожка затих и вытянулся.

Задача темных потусторонних сил, с помощью земных исполнителей, была блестяще выполнена: брак распался ровно через сто восемьдесят суток – с момента первых торжественных звуков Мендельсонова марша.

1998 г.


Александр Иванович Климов родился в 1946 году в селе Новоникитино Октябрьского района Оренбургской области в семье колхозника. Окончил Октябрьскую среднюю школу и физико‐математический факультет Оренбургского педагогического института. Работал учителем физики, завучем, директором Слоновской средней школы Шарлыкского района. Затем – агрономом, заместителем председателя колхоза в том же районе. Печатался в районной прессе, в газетах «Оренбуржье», «Южный Урал», в альманахе «Башня». Лауреат Аксаковской премии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *