Кольцо в стене

Первое письмо Сальве Коля продиктовал мне в самолете, и мы отправили его в Москве. Следующее было написано в поезде по дороге в Приуральск. Когда я поставил точку после слов «au revoir, Salwa»10, Николай Григорьевич Самарин брякнул на столик бутылку водки и, не спрашивая меня ни о чем, разлил ее в два граненых стакана без остатка. Поднял свой стакан, наполненный всклянь, чокнулся со мной, буркнул «будем» и одним махом выпил до дна с виду прозрачную, а на деле зеленую русскую тоску, изображаемую на антиалкогольных плакатах в виде змия соответствующего цвета.

Наутро, часов в одиннадцать, Коля Самарин, мрачный с бодуна и тоски, сошел на станции Калмантаевка. Еще вечером он записал мой адрес и взял с меня обещание переводить все его письма и отправлять Сальве в Касабланку. А еще – прислать ему все ее хорошие фотографии.

Приехав в Приуральск, я проявил пленку, но оказалось, что ни один кадр с Сальвой не получился. «Заводской брак, – пожал плечами знакомый фотограф. – Или засветили. Или выдержку неправильно поставили. Или…».

Коля приехал ко мне в гости на ноябрьские праздники. Под окнами моей однокомнатной квартирки развеселый, подогретый портвейном и призывами ЦК КПСС народ шел с демонстрации, на ходу сворачивая знамена и транспаранты, которым теперь предстояло спать в чехлах до Первомая, а мы опять пили водку и придумывали объяснения тому, что Сальва не ответила ни на одно

письмо

от Николая Самарина ждало меня в почтовом ящике. Приехав домой из аэропорта во втором часу ночи, полуживой после трех почти беспрерывных перелетов Дакар – Париж, Париж – Москва, Москва – Приуральск, проболтавшись в небе и в аэровокзалах без малого сутки, я забыл про усталость, как только распечатал конверт.

Коля писал, что не смог до меня дозвониться, а дело очень срочное, надо было посоветоваться, но теперь уже поздно, он все решил и хотел только попрощаться…

Восемнадцать лет прошло с тех пор, как мы вернулись из Марокко. Все это время я старался быть рядом с Николаем – насколько это вообще возможно, если он живет в деревне, а я в городе, в ста восьмидесяти километрах от него. Мы с ним написали много писем Сальве в Касабланку, в ее дом на бульваре Муле Слимана в районе Черные Скалы. Ответа не было. Когда позволили отечественные политика и экономика, мы пытались звонить Сальве. Голос на английском говорил нам, что набранный номер не существует.

Это были как раз те даже не месяцы, а годы, когда мне был непонятен сам смысл моего существования. Я хотел уяснить, в чем заключается тот Великий План, ради которого меня превратили в хранителя, обрекли на одиночество и неизреченную тоску, и не мог. Я не находил ни одной подсказки, не знал, как мне быть с Колей, могу ли я вообще что-то советовать ему и чем-то помочь, если его большая любовь – то, чего ради, как мне казалось, я призван в хранители, – осталась на площади Мухаммеда V, где-то между белоснежным отелем «Хайятт ридженси» и красными стенами медины.

Через шесть лет после той вспышки, что сожгла почти весь запас его чувств, который другие тратят на женщин всю жизнь, Николай Самарин сочетался браком с односельчанкой, худенькой девчушкой Надей, работницей почты. Одну за другой она родила ему двух дочерей. На том Самарины решили успокоиться, да и время было тяжелое – развал Союза и колхозного строя, повсеместное воровство и бардак. А Коля подался в фермеры, растить пшеницу. Продержался три года, заработал едва ли больше, чем вложил, рассчитался с долгами по кредитам, на оставшиеся деньги купил старенькие синие «Жигули» и поехал наниматься к нефтяникам, что добывали свое каменное масло в семнадцати километрах от Красной Туры. Я знал о его планах и попросил гендиректора ОАО «Нефтедобывающая компания «ПетрОснов» Сергея Основьяненко помочь нашему общему знакомому. Комсомольский бизнесмен не только не отказал, но даже сделал Самарина заведующим гаражом наливников и положил очень приличную зарплату. Правда, спустя два года, когда Сергея нашли в собственном бассейне среди апельсинных корок, его нефтяную компанию продали с молотка, и новые хозяева, преимущественно немногословные, спортивного вида ребята с крепкими бритыми затылками, полностью сменили персонал. Николай вернулся в деревню.

К тому времени мне была известна вся история его семьи, начиная с того ноябрьского дня восемнадцатого года, когда выстрел из маузера красного командира Василия Самарина толкнул первую из черных костяшек домино, падавших теперь одна за одной каждые два десятилетия, припечатывая, словно могильной плитой, продолжателей рода. Часы Самариных шли очень медленно, маятник их судеб не спешил возвратиться в крайнюю точку дуги, и лучше бы ему совсем остановиться, но каждые двадцать лет он зачеркивал жизнь отца на глазах и при участии сына. И по всему выходило, что если не проклятие, то злой рок раскачивал над головами Самариных этот маятник, не давал ему замереть.

Честно говоря, мне казалось, что Николай в эти семейные легенды не очень-то и верит. Тем более ему и не грозило ничего, даже если бы и действовало проклятие, произнесенное отцом Симеоном над телом Никифора Михеича: у него-то, у Николая Григорьевича, росли две девчонки – Галка да Валька, шустрые и смешливые. Однако нежданно-негаданно Надя Самарина забеременела и меньше года назад родила сына. Хотели дать ему имя Никифор, в честь прапрадеда, особенно почему-то Надя на этом настаивала (хотя имя погибшего родственника, считается, приносит ребенку несчастье), но в загсе при регистрации отговорили и посоветовали назвать Никитой – так современней. На том и успокоились. Рождению сына Николай и рад был, и напуган как будто, и озабочен. Он приезжал в Приуральск за детским питанием, за всякими пеленками-распашонками и, проехав по магазинам, заворачивал ко мне. За обедом, между пловом и чаем с пряниками, Коля сетовал на то, что в Красной Туре нормальной работы нет, так, сезонная и за гроши, а с одним только огородом и личным подворьем троих детей не поднять… Уже тогда мне казалось, что дело не в деньгах, другое что-то беспокоит Колю, и надо было вытащить это что-то из него, но он от разговора уходил: «Да, в общем, все нормально, земан». Он так и называл меня этим армейским словцом, означавшим земляка. Последний раз мы виделись в начале лета.

И вот теперь, сидя на кухне с нераспакованной дорожной сумкой в ногах, я читал письмо: «…На позапрошлой неделе он пошел. Протопал от Нади ко мне, улыбается, веселый такой. Надька радовалась, девки визжали от восторга, как бешеные, а у меня сердце упало, когда Никита ко мне подходить начал, – а если и вправду проклятие действует? Не себя жалко, почти сороковник уже, всякого навидался, помирать не обидно. А как дети? Надя? На что они жить будут, если меня зароют? Не хочу, чтоб девчонки и Никитка росли в нищете. Поэтому ты меня поймешь, что я сделал: завербовался в Чечню по контракту. Оттуда буду домой деньги присылать – и всё. А дальше посмотрим».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *