Кольцо в стене

Сразу три автомата выплюнули сизые свинцовые косточки тускло-желтой латунной алычи, и они впились, словно осы, в голову, шею, плечи, живот Фарида. И еще в то место под левым соском, где у людей находится сердце – вместилище любви, если верить нашим далеким предкам, и где Фарид хранил мечту о победе над Богом и человечеством и о возвращении к первозданному хаосу и покою. Простреленное тело упало в пыль, и пыль ожила, вспухла, зазмеилась серым ртутным ручейком, обволакивая тонкой пленкой кровь моего врага.

– Отец!.. Дядя Фарид! – Хасан метался между двумя телами.

– Дядя твой – шайтан самый настоящий, – покачал головой командир группы. – Как от браслетиков-то освободился, а? Уму непостижимо.

Спазм отпустил, и я, наконец, задышал, смог подняться на ноги. Николай очнулся, его уже перевязывали, а Хасан сидел рядом и держал отца за руку.

– Жить будет, – заверил один из бойцов, по совместительству фельдшер группы. – Легкие не задеты, печенка тоже, а ребра срастутся.

Николай повернул лицо к Хасану и с трудом, кривясь от боли, выдохнул:

– Сильва… как?..

– Разве дядя Фарид не сказал? Мама умерла, когда мне было семь месяцев. Дядя Юсеф говорил, она очень любила тебя, плакала, хотела ехать в Москву, но дед запретил ей даже думать об этом, сказал, она уже опозорила семью, когда развелась, потом когда полюбила неверного – тебя, а теперь ей осталось принять веру кафиров. Когда мама родила меня, отец запер ее в женской половине и сказал, что она больше никогда не переступит порога дома. Мама не могла отправить тебе письмо, не могла позвонить. Дядя Юсеф и дядя Юнус боялись деда и не стали ей помогать. Когда меня отняли от маминой груди и я мог обойтись без ее молока, она выпила много снотворных таблеток…

Николай лежал, закрыв глаза, лицо его было бледным и спокойным, только из уголков глаз, из-под прикрытых век ползли по щекам прозрачные, почти невидимые капли. А Хасан продолжал:

– Дед, его звали Брахим, после того, как мама умерла, собрал все ее книги, пластинки, кассеты, одежду, которую не должна носить мусульманская женщина, твои письма, которые он держал у себя, и все сжег во дворе. Меня он отдал своей троюродной сестре Фатиме и платил ей деньги за то, что она меня воспитывает. Когда он умер четыре года назад, меня забрал дядя Юсеф и рассказал обо всем. Он сказал про тебя, что ты хороший человек, настоящий мужчина, но живешь далеко, и вряд ли я тебя увижу. Когда началась война в Чечне, к нам стал часто приходить дядя Фарид. Он просил у дяди Юсефа деньги, чтобы помогать братьям-мусульманам на Кавказе. А полгода назад предложил мне поехать в Чечню – сражаться с русскими, и я решил, что так смогу увидеть тебя. Я знал твой адрес, думал, доберусь до Приуральска – по-русски я говорю, учился у русской женщины Зои, ее муж – марокканец, он ее встретил в университете в Москве… И я поехал сюда. Я очень хотел тебя увидеть. Дядя Фарид обещал мне помочь…

Коля, не вставая с одеяла, на которое его положили, чтобы нести в машину, обнял сына одной рукой, прохрипел:

– Ничего, Саня… Ты молодец… сынок.

Бойцы погрузили в «ЗИЛ» тело Фарида, туда же посадили четверых пленных чеченцев, приковав наручниками к железной скамье. Раненного Николая мы с Хасаном положили в кузов «КамАЗа» и устроились рядом. Командир группы с двумя спецназовцами поехал в «Ниве». Когда колонна тронулась, был уже вечер, и

солнце

бежало за поездом над заснеженными холмами и полями, редкими рощицами и прозрачными лесополосами, отсверкивало на лобовых стеклах машин, ждавших у переезда, когда промчится электричка Приуральск – Калмантаевка. Поняв, наконец, какого тепла мне не хватает, я ехал в свою родную Долиновку.

Николая Самарина, моего тезку-однофамильца и подопечного, подлечили в госпитале и отпустили с миром домой, пообещав вскорости выплатить жалование и представить к ордену Мужества за участие в спецоперации по обезвреживанию бандформирования. Хасана проверили в ФСБ на предмет участия в терактах и боях, но ничего предъявить не смогли (об автомате в его руках командир группы спецназа в отчете об операции писать не стал) и были вынуждены, пожурив за нарушение паспортно-визового режима, отправить в Марокко. Я сам провожал его в «Шереметьеве‑2». Коля тогда еще лежал в моздокском госпитале. Перед Новым годом Хасан Николаевич позвонил отцу, и они разговаривали целых полчаса. Саня, как упорно называет его Николай, передал отцу приглашение от Юсефа и Юнуса приехать в гости в Касабланку. Коля поблагодарил, но сказал, что денег сейчас на это нет, а у них он взять не может, не по-мужски это, пусть не обижаются. Накопит – тогда и приедет.

Место, где закопали Фарида, мне неизвестно. Так что для меня он растворился во Вселенной, слился с ней, словно капля с морем. Разве не этого он желал для всех? Разве это не должно было бы ему понравиться?..

Теперь, когда окончательно понятно, что я исполнил свое предназначение, сыграл свою роль, подставив себя под удар, направленный на Николая, и тем самым, если я правильно понимаю произошедшее, прервал цепь смертей в роду Самариных, мне осталось обрести тепло и пребывать в нем до следующего предназначения. Первый срок моего хранительства завершается. Это заметно по многим признакам: подобно осам, я в течение всего декабря запасался сладким, поедая конфеты с чаем – четыре ложки сахара на бокал (в другое время меня бы стошнило от этой патоки), на ночь мне хочется устраивать себе вместо постели пещеру из одеял, подушек, пальто и курток. В довершение всего щетина у меня на левой щеке стала расти гораздо быстрее, а сплю я теперь только на правом боку, стало быть, правой щеке и без того тепло, нечего ее баловать. На работу я после Чечни не вернулся. Когда сослуживцы пришли меня проведать, я передал с ними заявление об уходе начальнику и еще одно – бухгалтеру с просьбой причитающуюся мне зарплату, премию и вообще весь расчет отправить переводом по адресу: Приуральская обл., Калмантаевский р‑н, с. Красная Тура, ул. Гаврилова, 9, кв. 2, Самарину Н.Г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *