Кольцо в стене

Электричка резво бежала по рельсам, сияющим, словно два длиннющих, остро заточенных ножа. В полупустом вагоне было полно свободных мест. Народ отходил от встречи Нового года и сидел по домам. После праздников из города в районы ехало всего полтора десятка человек. Старик в телогрейке и валенках вез, наверное, внука в деревню на каникулы – мальчик лет десяти в яркой зимней курточке на пуху смотрел, не отрываясь, в окно, прихваченное льдом. Компания немолодых и небогато одетых лыжников ехала, похоже, покататься со склонов Чернотурья. Пожилая деревенская жительница возвращалась из Приуральска вместе с дочерью и возбужденно рассказывала всем желающим, что ей сделали операцию по поводу катаракты, теперь она видит, как молодая, но на всякий случай попросила дочку проводить ее до дома, заодно Танюша и на Рождество останется, погостит… Парень с девушкой, весьма модно и дорого одетые, сидели рядом, но почти не раговаривали, так – изредка перекидывались парой фраз. Может быть, потому, что слушали каждый свой плеер. Был еще в вагоне худощавый мужчина лет тридцати пяти в черном пальто, тонком не по сезону, даже будто протертом до основы, и в старой овчинной шапке. Он сидел в стороне, ёжился, словно озяб (хотя в вагоне было тепло), и время от времени надсадно кашлял.

Прошло уже больше часа, как электричка отошла от платформы станции Приуральск. Я пригрелся и погрузился в полусон, в каком пребывал всю последнюю неделю. Мнилось, что настало лето, и я сижу на крыльце дома бабушки и деда в Долиновке, солнце сверкает в синих небесах, коровы щиплют зеленую траву на склонах горы Гусиной, плоской, как табуретка, и горы Яман, что повыше и поуже… Поезд резко затормозил, вагон тряхнуло, я открыл глаза и увидел, что все пассажиры внимательно смотрят на меня. Даже мальчик, все время глядевший в окно. Впрочем, это длилось одно мгновение, а после они тут же отвернулись и занялись каждый своим делом. Мне стало не по себе, несмотря на непреодолимую сонливость. В моих попутчиках не проявлялась агрессия, но почему тогда они все на меня уставились? Хорошо бы здесь оказался хранитель – все же с близким по духу существом я бы чувствовал себя спокойней.

Я с трудом оторвался от скамейки и пошел по вагону, задавая себе вопрос, как учил меня Абдулле, когда мы с ним сидели в лодке на траверзе Дакара: «Это хранитель?». И сколько раз я мысленно произнес этот вопрос, глядя на попутчиков, столько раз в голове у меня появился четкий ответ: «Да». Да. Да. Да…

– Не может быть, чтобы вы все… – пробормотал я, повернувшись лицом к вагону.

Старик в телогрейке встал и пожал мою руку, представился Иваном Дмитриевичем, усадил рядом с собой. А после махнул всем остальным, приглашая собраться поближе.

– Мы подумали, что надо тебя проводить, – сказал Иван Дмитриевич. – Все же первый раз у тебя спячка будет. Ничего, что я на «ты»?.. Вот и кликнули всех, кого сами знаем. Про тебя слышали, наблюдали за тобой. Ты старался, правда, первое время не знал, с какого боку зайти. А задачу все же выполнил блестяще. Один наш на Северном Кавказе работает (в тяжелейших, между прочим, условиях!), вот он своими глазами все видел. Мы и подумали: хотя мало нас, и встречаться нам не рекомендуется, но проводить тебя надо. По себе знаем, как плохо все время одному. Говорят, раньше, лет сто назад, чуть ли не у каждого человека хранитель был, а сейчас сам посмотри, какое время настало, – почитай, половина приуральских хранителей тут собралась. Мне вот несказанно повезло – внучок мой Витя оказался хранителем первого срока. Ну да ладно, давай, ребята, у кого что есть…

На вагонном откидном столике появилась разнообразная снедь: во первых строках, конечно, жареная курица, потом вареная картошка в мундире, яйца, соль, зеленый лучок, колбаса, сыр, белый хлеб и черный. Были кофе и чай в термосах, была фляжка молдавского коньячка и поллитра русской водочки. Разлили каждому по его желанию, и торжественный Иван Дмитриевич произнес тост:

– Ребята! Среди нас находится хранитель, с честью выполнивший свое первое предназначение, прервавший почти вековую цепь нарастающей энтропии, звенья которой были выкованы нашими врагами. За победу Николая Самарина, за достойное окончание его первого срока!

Все, кто хотел, выпили и принялись за закуску, другие прихлебывали кофе или чай. Простуженного хранителя в старом осеннем пальто заставили принять стопку водки с перцем и заесть толстым кружком вареной колбасы на хлебе, после этого он лег на полку, лыжники набросали на него свои куртки, он пригрелся и заснул.

– Скажите, – меня продолжал мучить вопрос, на который я так и не смог найти ответа, – мы и разрушители действительно созданы… одной и той же рукой?

– Валера, это по твоей части, ты у нас толкователь и теоретик, – Иван Дмитриевич повернулся к модному парню, который теперь, выключив плеер и освободив слух от наушничков, вместе со своей девушкой попивал кофеек. Тот с готовностью ответил:

– Учебников для нас никто не пишет, хотя, как вы, наверное, ощутили, стоило бы написать – может, я этим и займусь. А пока могу резюмировать свои личные умозаключения. Бог или тот высший разум, что мы называем Богом, действительно создал и нас, и разрушителей. Это понадобилось ему для того, чтобы персонифицировать добро и зло. Люди добры и злы одновременно, различить в них созидательное и разрушительное начала практически невозможно, поэтому добрые и злые качества человечества воплощаются, как говорилось раньше, в ангелах и бесах, то есть в хранителях и разрушителях, между которыми происходит непрерывная борьба.

– А почему нельзя уничтожить разрушителей и жить себе спокойно в мире и добре?

– Потому что зло от этого не исчезнет. Второй закон термодинамики – это реальность, и нам от нее никуда не деться. Энтропия нарастает независимо от того, существуют разрушители или нет. Они лишь зеркала, которые позволяют нам видеть зло и бороться с ним.

– Значит, мы с вами занимаемся тем, что бьем зеркала? – и я припомнил свою битву при баре «Париж – Дакар».

– Нет, не так. Глядя в зеркала зла, мы, подобно Персею, смотревшему на горгону Медузу, отраженную в его полированном щите, бьемся с этим злом.

– А есть ли вообще доказательства, что мы действительно хранители и сражаемся с темными силами, влекущими нас к хаосу, что мы выполняем чью-то волю? Ведь пока у нас как-то все только на словах.

В вагоне повисла тишина, словно я произнес что-то неприличное. Но Валера был невозмутим:

– Вопрос закономерный, и я сам не раз его себе задавал. Молоток и рубанок не знают, что с их помощью ладит плотник – колыбель или гроб. Они не знают, есть ли плотник вообще. Но и не требуют доказательств его существования. Они просто делают свое дело, чувствуя, что кто-то держит их в руках и направляет их движения. Так и мы. Ведь тому, кто верит, доказательства не нужны. Хотя вы, насколько мне известно, доказательства все же получили.

Мне сразу же вспомнился наш первый разговор с Фаридом в Марракеше и его слова: «Веришь – значит, прав». Вера может обойтись без доказательств, но ей не обойтись без убежденности, без того ощущения, которое заставляет человека говорить самому себе: «Я чувствую, что это правильно, хотя не могу этого доказать». Значит, истинная вера должна давать человеку сознание правоты, а не просто оправдание всего, что он делает.

– Ладно, ребята, хватит вам теорию разводить, – вмешался Иван Дмитриевич. – Попрактикуетесь с мое, все вопросы сами отпадут, как бородавки после бабкиного заговора. Айда-ка лучше по второй. Тебе, Коля, «Белого аиста»?..

От выпитого коньяка внутри разливалось тепло. Я пил кофе, ел бутерброды, жевал жгучие перья лука с солью. Давно мне не было так хорошо и спокойно… Внезапно я вспомнил:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *