Кольцо в стене

– Иван Дмитриевич, мне тут картинку передали. От разрушителя. Она что-то означает, или это просто для отвода глаз?

Старик, едва взглянув на черную башню и горы в ночи, вздохнул:

– Это вроде карты места спячки, или, как Валера говорит, точки протекания латентного периода. Он вообще у нас шутник. А кто ее передал – неважно. Она всегда появляется перед исполнением предназначения. Так ты место не узнал?

– Нет.

– А едешь правильно.

Тут и я все понял. Это было так просто. Проще не бывает.

– Я гляжу, ты не взял ничего, чтоб утеплиться, – сказал Иван Дмитриевич. – Давай-ка, ребята, кто что может, а то замерзнет наш Коля.

И первым снял телогрейку, положил ее передо мной. Валера и его девушка без звука отдали свои недешевые свитера, мать с дочерью – новое ватное одеяло, купленное в Приуральске, лыжники – спальный мешок и дежурные валенки. У проснувшегося хранителя в черном пальто взяли только пуховые варежки, у внука Ивана Дмитриевича – шарфик.

– Мне мама им рот и нос от мороза закрывает, – сказал мальчик. – И вы так же сделайте, тогда не простудитесь во время спячки.

Электричка подходила к станции Воронинск. Здесь хранители выходили. Я видел, как все они, кроме лыжников и матери с дочерью, пересели во встречную электричку. А лыжники, помахав мне с перрона, двинулись в сторону горнолыжной трассы на восточных отрогах Чернотурья.

Мне же оставалось десять минут до

станции

Калмантаевка. С двумя пластиковыми пакетами, набитыми теплыми вещами, я влез в автобус и через полчаса был в Долиновке.

В начале 1970‑х нашу небольшую деревеньку объявили неперспективной, ликвидировали сельсовет, потом закрыли почту, перестали возить кино в клуб. Жители постепенно разъехались – кто в Приуральск, кто в соседние села. Пятнадцать лет назад, когда я приезжал сюда в последний раз, деревня уже не подавала признаков жизни: пустые дома с заколоченными окнами, покосившиеся крыши, срезанные провода. Все, что создали здесь мои предки, крест-накрест зачеркнули разрушители. На моей малой родине я видел торжество Второго закона термодинамики, энтропию в чистом виде.

Как и в последний приезд, я сразу пошел к дедову дому, поднялся на четыре скрипучие ступеньки, присел, скинув перчаткой снег с крылечка. Здесь меня, четырехлетнего, настигал наш воинственный петух, кидался мне на голову и норовил клюнуть. Но когда его от греха пустили на лапшу, я не мог уместить в сознании мысль, что страшную птицу зарубили из-за меня. Тем летом возле крыльца, в корыте из разрезанной вдоль покрышки от трактора «Беларусь» белые утки с яростным кряканьем терзали в воде ботву, а Пети-то уже не было. Злого кочета, который, чего доброго, мог бы и глаз мне выклевать, не существовало больше. И от этого, наверное, первый раз в жизни мне было невыносимо, непоправимо горько. Ту же горечь я ощутил со всей силой там, в Чечне, стоя над телом Фарида…

В ясном зимнем воздухе прямо передо мной, между горой Яман и горой Гусиной, поднималась дорога, ведущая на ту сторону невысокого хребта. В конце лета и осенью по ней ездят грузовики с зерном, а сейчас колея едва чернеет на заснеженном склоне…

Сзади скрипнула дверь. В проеме стояла русоволосая женщина лет тридцати в ветхой, когда-то нарядной кроличьей шубейке, фланелевом халате и резиновых галошах:

– Вы что тут, мужчина?

– Я тут жил.

– А теперь мы живем. Беженцы мы с Кавказа. Переселенцы то есть. Три дома заняли.

– Вы не представляете, как хорошо, что вы здесь поселились. Честное слово, я правда очень рад! Может быть, скоро тоже поселюсь рядом.

На печальном, словно усталом, но от этого не потерявшем спокойной красоты лице женщины появилась тихая улыбка:

– Приезжайте, будем ждать…

Солнце клонилось к закату, когда я перевалил через хребет. На другом его склоне мне открылось у подножия большое село. Глазами я отыскал улицу Гаврилова и дом номер девять. Все мне было видно: во дворе играли в снежки две шустрые девчонки – Галка и Валька, у калитки возле стареньких синих «Жигулей» возился их отец Коля Самарин, в палисадничке его жена Надя гуляла с сыном Никитой, держа его за крохотную ручку. С темнеющего неба полетели на крыши Красной Туры редкие снежинки. Самарины поглядели на снеговые тучи и всем семейством скрылись в теплом доме.

Я стоял в самом центре той картинки, что получил от Мусы-Фарида в Дакаре, на берегу Атлантического океана. Справа от меня – гора Гусиная, плоская, как табуретка, слева – гора Яман, повыше и поуже, похожая на высокий детский стульчик. Хребет Чернотурье, черные башни, черные горы, черные межи… Прямо передо мной – не потерявшая прежней красоты и величия церковь Успения Пресвятой Богородицы. Точнее то, что от нее осталось. Прямоугольная башня на картинке изображала поваленную Гришкой Самариным колокольню, которую я никогда не видел, потому и узнать не мог. Ну и ночь – вот она, обступает со всех сторон, и надо торопиться.

Ручки-кольца церковных врат были намертво замотаны стальной проволокой, но в стене сбоку имелся небольшой пролом, куда, наверное, лазили мальчишки. С трудом я протиснулся в него. Внутри церкви оказалось пусто и гулко. Из-под ног взметались пыль да полова. Теперь тут уже и зерно не хранили. Сверху, со стены, печально и строго смотрела Богоматерь с маленьким сыном на руках. Фреска хоть и висела кое-где отмокшими лохмотьями, и осыпалась местами, но в целом сохранилась неплохо. Занялся бы кто реставрацией, пока не поздно…

Вход на колокольню был заложен кирпичом. В побеленную кладку ниши вмурована толстая железная петля с таким же кольцом. Я взялся за потемневшую бронзу кольца, и она ответила мне теплом, словно подогревалась изнутри. По наитию я несколько раз повернул кольцо против часовой стрелки до упора и потянул на себя. Кладка легко, словно держалась на смазанных петлях, сдвинулась с места. Открылась крохотная каморка под лестницей, которая когда-то вела наверх, в небо, к колоколам. Теперь небо темнело в проломах перекрытий.

Задвинув кладку за собой, я, еле удерживаясь от желания упасть и заснуть, наскоро устроил себе лежбище из найденных здесь же, в каморке, трухлявых досок, из спального мешка, одеяла и всего остального, что подарили мне хранители. Замотал детским шарфиком лицо. Застегнул до подбородка молнию спальника. Сил бороться со сном не осталось, и я отправился, наконец, на вполне заслуженный отдых…

Последнее, что виделось сквозь слипающиеся веки, – снег, густыми хлопьями летящий с черного неба мне в лицо. Если он не прекратится, то к утру меня засыплет совсем, и никто не узна-а-ет, где могилка моя… Сил не оставалось даже улыбнуться.

Мне не было страшно. Скорее радостно и блаженно. Я верил, что все будет хорошо, что однажды я проснусь хранителем второго срока, найду своего нового подопечного, и все повторится. А потом – еще и еще раз. Я верил.

А тому, кто верит, доказательства не нужны.

И я погрузился в сон.

Дакар – Оренбург
2000–2003

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *