Кольцо в стене

– А это, – махнул я рукой в сторону замка, нависшего над крепостной стеной, – Баб-эль-Хемис, Ворота Четверга, через них въезжают караваны в базарный день.

Парень кивнул снова.

– Площадь перед башней называется Джемаа-эль-Фна, там прямо из мисок и тазов продают всякие закуски, плов, мясо с пряностями, тут же заклинатели змей колдуют над своими обалделыми кобрами… – продолжал я помавать руками, но вдруг прервал сам себя: – Постой, постой, ведь тогда эта черная прямоугольная башня должна называться Кутубия, главный минарет Марракеша. Но ведь на ней нет полумесяца, это просто башня, хотя и очень высокая. Тогда это…

Я собрался повторить ее настоящее название и вновь поднял

руку

пронзила боль укола, и я остался один. Обшарил всю комнату, но ни в постели, ни рядом, ни на стенах, ни на потолке не нашел даже фруктовой мушки. Не то что клопа или комара.

Отодвинул ставню, распахнул алюминиевую раму. Йодистая влажность раннего морского утра обволокла лицо. Океан просыпался, заводил новый разговор с песчаным пляжем. Под окном жестко шуршали, словно нарезанные из плащовки, опахала кокосовых пальм, лениво посмеивались сенегальские вороны – более поджарые, чем российские, и с белыми, а не серыми, как у наших, перьями вокруг головы. Одна села на верхушку ближней пальмы и заглянула в меня мелкой бусинкой глаза. Мягко прокартавила:

– Ну как?

– Немного одиноко.

Она растопырила крылья, согнулась передо мной в легком извиняющемся реверансе и перескочила на баньян. Кстати, баньян – это не имя дерева, а его состояние: корни вылезают из земли наружу, дерево похоже на больного-астматика, который, задыхаясь, поднимается над постелью на руках, колесом выгибая грудь, хватая ртом недоступный его легким воздух. В этом баньяне я без труда узнал

фикус

рос в кадке у дедушки и бабушки в деревне Долиновка. Он был выше меня, пятилетнего, и казался частью неведомого мне тогда тропического леса. Темные большие листья виделись тяжелыми лицами африканцев, спящих в тени посреди жаркого дня. Наверное, похожие мысли фикус будил и в моем деде, потому что он имел явную склонность к путешествиям. Мне запомнилось, как время от времени дед садился в свой старенький «Москвич» и уезжал в соседнюю деревню – Ждановку или Сенное, как мне казалось, без всякой цели, а то и просто гонял по пыльным степным дорогам, особенно когда принимал «фронтовые сто граммов». Возможно, это были отголоски его самого большого путешествия в жизни, совершенного во время войны. Мой дед дошел до Германии. Его дивизион взял остров Рюген, и он, лейтенант-артиллерист, развернул гаубицы в сторону материка, чтобы огнем через пролив поддержать наши войска, наступавшие на Берлин. Но тут война кончилась. Кейтель подписал акт о капитуляции под свинцовым, строгим и одновременно торжественным взглядом Жукова.

Дед, похоже, так никогда и не узнал, что благодаря путешествию в Страну Запада (на родину автора «Путешествия в Страну Востока») он вернулся туда, откуда вышел, туда, откуда тысячелетия то ли два, то ли полтора назад, а то и раньше, двинулись на юго-восток наши вероятные предки – руги? россомоны? русы?

В аэробусе по пути в Дакар мне попался номер «Фигаро», в котором была статья о столице славянского острова Рюгена – полумифическом городе Винета. Где-то в прибрежных водах нашлись ее развалины. Интересно, была ли в Винете высокая башня? А если да, то не из черного ли камня сложили ее мои далекие предки, чей генетический код я несу в каждой клетке

тела

французских отпускников и деятелей ЮНЕСКО еще не поджаривались на невидимом вертеле под солнечным огнем, когда я вышел на пляж. Мельчайшая водяная пыль, раздуваемая пульверизатором ветра, летела, перламутрово сверкая в свете не погашенного с вечера фонаря.

В розовато-серой предрассветной мути вырисовывались очертания острова Нгор. Он выныривал из океана совсем рядом, протяни только руку, но оставался недосягаемым, словно утопающий на глазах у ребенка. Виднелись крыши беленых домов, прикрытые плоскими кронами акаций. По плотному, резиновому песку полосы прибоя бочком-бочком, от греха подальше пробежал краб и нырнул в пену. Под ногами блестели выброшенные волнами водоросли, похожие на внутренности морских жителей, только что вспоровших друг другу животы в беспощадной битве за подводное жизненное пространство, которая, похоже, не стихает ни днем, ни ночью.

От острова к берегу скользила большая пирога, похожая на деревянный полумесяц. Можно было разглядеть десяток гребцов и еще одного человека, который стоял, держась за высокий и острый нос лодки. Минут десять спустя лодка воткнулась в упругий песок, словно нож в мармелад. Высокий и гибкий, как конформистски мыслящий тростник, иссиня-черный сенегалец спрыгнул на берег и на вполне доступном моему пониманию французском спросил, живут ли в этом отеле русские.

– По–моему, единственный здесь русский – это я.

– C‘est formidable!2 – театрально обрадовался житель острова Нгор, выказав более практическое, нежели книжное, знание французского. – Если ваше имя Николай Самарин, то я у цели! Меня зовут Муса (Moussa). Я привез вам привет от Фарида.
Похоже, меня догнала старая

история

моего знакомства с Фаридом началась с неразберихи, которая преследовала меня все две недели, что я провел с туристической группой в Марокко без малого два десятка лет назад. Среди двадцати пяти туристов из нашей Приуральской области, загрузившихся в «Шереметьеве‑2» в самолет на Касабланку, обнаружились два Николая Самарина – я и мой ровесник, молодой комбайнер из Калмантаевского района, бригадир КМК – комсомольско-молодежной бригады (тогда это было модно, и газеты чуть что писали: «…подобрались боевитые ребята, сколотили КМК»). Нас путали везде и постоянно. Сначала это было весело, после – не более чем забавно, а когда в Марракеше для меня не нашлось места в отеле, поскольку портье, заранее получивший список нашей группы, решил, что одна фамилия в нем напечатана дважды просто по ошибке, мне окончательно расхотелось улыбаться. Сейчас это казалось ерундой, мелочью, не стоящей даже усилий, чтобы вспоминать о ней. А тогда, пятнадцать лет назад, я сидел битых три часа в фойе, дожидаясь, пока съедет один из гостей и номер освободится. В конце концов, это случилось, меня торжественно поселили, чуть ли не на руках внесли в отдельные апартаменты на первом этаже и предложили бесплатно пользоваться абсолютно всем, что я найду в холодильнике. Когда кающаяся администрация схлынула, в полосе прибоя на песочного цвета ковре остался хромой и косоватый бой лет пятидесяти. Он улыбчиво топтался у двери, словно колыхаясь в прибрежных волнах, но, глядя на меня, в самом деле смотрел на мою дорожную сумку из кожзама (или кожимита – тоже звучит гордо) с надписью «СССР/USSR». Он нес ее от рецепции до номера. Десять метров. Он и никто другой. Он должен кормить семью. Вероятно, большую. Не умевший давать чаевые и не имевший на это денег (во времена СССР/USSR туристам, выезжавшим в капстраны, меняли всего сорок рублей), я полез в сумку и достал оттуда бутылку водки. Глаза вечного боя сошлись в одну точку, и мне стало понятно, что чаевые оказались царскими. Королевскими. Шахскими. Нашу жидкую валюту принимали даже здесь, в мусульманской стране. Бутылка исчезла в недрах потрепанной ливреи боя, а затем исчез и он сам. В холодильнике обнаружилась гроздь местных тепличных бананов и 0,7 красного сухого вина (как мне слишком поздно стало известно, единственного полезного алкогольного напитка), которое мы выпили

с Фаридом
мы виделись на прошлой неделе. Он сказал, что с удовольствием встретился бы с вами лично, но обстоятельства его работы…

Я не сразу отключился от воспоминаний, а когда понял, что сенегалец все это время продолжал говорить со мной, он уже вскочил в большой полумесяц, вытолкнув его из мармеладных берегов в кофейный (с молоком) пролив. Рулевой гаркнул гребцам, и они налегли на весла. С середины пролива Муса помахал мне. Я махнул в ответ и только тут обнаружил у себя в воздетой руке пакет. Нечто размером с книгу, не очень тяжелое, обернутое в газетный лист. Я смотрел на руку, которая так много успела за последний час: получить прививку неизвестного насекомого и спиртовую протирку, открыть окно, затем дверь и в итоге самостоятельно, независимо от меня взять сверток, нечто, чего я не ждал. Это не могло быть случайностью. Похоже, посылка-привет предназначалась мне, но имела прямое отношение и к моему однофамильцу, тёзке и даже больше – подопечному. Поскольку нас с Фаридом многое связывало с того самого

вечера

я дожидался на балконе под полосатым фестончатым тентом, напоминавшим такие же тенты-рудименты дореволюционной буржуйской торговли, что непонятным образом сохранились в Советском Союзе до моего детства, пришедшегося на годы первых пятилеток независимости Сенегала и Марокко. Поехать на экскурсию в пригород Марракеша, где построили виллы знаменитые французы И. Сен-Лоран, А. Делон, Ж.–П. Бельмондо и др., я отказался. Бывшие колонизаторы утешались обладанием хотя бы клочка земли своей экзотической колонии, утраченной в результате революции 1956, кажется, года, когда король Мухаммед V вернулся из мадагаскарского изгнания и изгнал поработителей, изгнавших его в мадагаскарское изгнание…

Мысли от жары путались, раздражение от трехчасового ожидания и вечный бой взбаламутили желчь. Я уже начал считать листья на пальмах (признак скрытой психопатии), как в затемненном поле моих солнцезащитных очков нарисовался высокий горбоносый араб лет тридцати. Был он в свободной белой рубашке, заправленной в такие же снежно-белые брюки, и в черных очках. Медленно, однако, вполне уверенно и даже по-хозяйски, шагал по дорожке, которая проходила мимо моего балкона на первом, напомню, этаже. На какой-то момент он оказался лицом к лицу со мной, и мы одновременно сдвинули очки на кончик носа, чтобы взглянуть поверх. Это получилось настолько синхронно, что мы оба невольно рассмеялись.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *