Кольцо в стене

А в это время другой чернокожий человек по имени Кофи Аннан сидел в президиуме, глядел на выступавшего печальными глазами и, наверное, грустно думал обо всем этом, не пуская, впрочем, свои мысли генсека ООН дальше тяжкого вздоха: «Africa mother…».5

Сидевший с ним рядом белокожий человек по имени Джеймс Вулфенсон довольно бодро смотрел в зал и, вероятно, думал про себя свою думку президента Всемирного банка: «Отсрочку получите, а прощение долгов – нет. СССР развалился, и больше вы нас шантажировать переходом под руку Москвы не сможете».

За обедом я вспомнил о пакете и замер с вилкой в руке. Что же в нем может быть? Обдумать версии не успел – я заметил, что бодрый белокожий человек из президиума, набрав в свою тарелку всего понемногу со шведского стола, спрашивает разрешения сесть за мой столик. От его мнения и настроения зависела экономика двух третей планеты, а он стоял надо мной в просительной позе. Этакий демократичный высокооплачиваемый чиновник, наемный хранитель мировой копилки. Седоватый и полноватый. Наверно, страдает одышкой. Не любит охоту. Но не вегетарианец, мясо ест – в тарелке у него ждал своей последней минуты стейк размером с коврик для компьютерной мыши, формой напоминавший очертания Африки.

– Нет, – сказал я, от которого в мире не зависело практически ничего. – Здесь занято. Occupied.

Вечером, вернувшись в гостиницу, я развязал шпагат, развернул газету, которая оказалась местной «Сюд котидьен», и увидел небольшую картинку в широком резном багете, черном с золотом: на фоне густо-темно-синего, вероятно, ночного неба над двумя почти черными пологими вершинами – одной низкой и плоской, а второй повыше и поуже – возвышалась прямоугольная черная башня. На обороте была приклеена бумажка с надписью на французском: «Воину Николаю». Да, посылка в самом деле пришла от Фарида и предназначалась мне, теперь сомнений не

было

еще жарко, когда ранние южные сумерки сползли с разошедшихся по швам зеленых бескозырок-восьмиклинок финиковых пальм, сквозь длинные дыры глядело быстро темнеющее небо с непривычно съехавшими вбок созвездиями, и я пошел на ужин, а после к бассейну. Наши уже плескались там, время от времени теребя переводчика Володю. Он объяснял им: почем пиво в полосатой палатке, как сказать «мне без пены», что такое «семь уп» (вон на баночке написано), почему здесь на пальмах не растут ананасы, надо ли платить за шезлонги, чего хочет этот мужик и т.д., etc. Когда возле Володи, сидевшего на бортике, в конце концов, образовалась очередь, он на полуслове смутно ухмыльнулся в сторону, сполз в бассейн и долго не показывался на поверхности. Самые нетерпеливые и сообразительные вспомнили, кто еще в группе знает французский, и начали искать глазами меня. Я, уже успев пару раз окунуться в прозрачно-голубую, словно арийские глаза, воду, быстро развернул шезлонг спиной к обществу. Не тут-то было. Из африканской ночи, расписанный эпилептическими отблесками подсвеченного бассейна, явился мой тезка-однофамилец Николай Самарин, комбайнер из Калмантаевского района. Парень он был спокойный и дружелюбный, только мрачноватость и неулыбчивость делали его неприступным. Но сейчас он был на себя не похож – живее обыкновенного, в глазах хоть и неуклюжие, но бесенята. Явно что-то его взволновало. Впрочем, он сам все тут же и рассказал, будто даже мелко дрожа от волнения всем своим крупным мускулистым телом:

– Слышь, земляк, тут дело одно… Такое, в общем, дело… Пива хочешь? Нет? Ну ладно, потом… Короче, видишь, вон у того края за столиком двое местных? Молодые, ага. А с ними – видишь? Видишь, да?..

Коля запал на марокканку. Этого ну никак нельзя было ожидать от советского гражданина, приехавшего по линии бюро международного молодежного туризма «Спутник» хоть и в развивающуюся, но капиталистическую страну. Мало того – исламскую и монархическую. Увы, это случилось.

За столиком на противоположном краю бассейна сидела девушка. Таких замечаешь сразу. Они могут одеться в кипяченое старье из секонд хэнда, могут молчать, пока остальные тормошат вас разговорами, могут не поднимать глаз от чашки с выпитым кофе, которого там, стало быть, нет, и нечего туда смотреть… Вам от них довольно малого: одного поворота головы, одного жеста, одного взгляда, и вы навсегда прикованы к этому произведению природы. Или папы с мамой. Но вы совершенно уверены, что в момент, когда они творили, рядом пролетал, как минимум, ангел.

У нее было овальное, совершенно европейское лицо, разве что чуть смуглее, чем у бледнолицых сестер с севера, едва вьющиеся волосы до плеч, маленький носик и голубые глаза. Одета в совсем обычные для нас шорты и маечку. Встретил бы на улице в Приуральске – решил, что наша. Ну, может, есть немного татарской или башкирской крови. Однако описание внешности ничего не объяснит, если сумму этих слагаемых не помножить на нечто нематериальное – обаяние. Откуда оно берется, в чем живет? И в милой улыбке, и в робком испытующем взгляде, и в плавном движении руки, и в царственном повороте головы. И ты вдруг понимаешь, что испытываешь восхищение: неужели мне дано право находиться рядом?..

Вскоре, минут через пять, мы с Колей узнали, что девушке двадцать три года, живет она в Касабланке, сюда приехала отдыхать с братьями Юсефом и Юнусом («Иосиф и Иона», – мысленно перевел я их библейские имена). Конечно, как подобает на Востоке, мы сначала познакомились с братьями, те предложили присесть, а потом уж Николай, изнывая от нетерпения, спросил, как зовут их сестру. Он не отрывал от нее глаз ни на секунду, даже приличий ради, на которые ему, похоже, было плевать, а на братьев реагировал поворотами головы в их сторону градуса на два-три, кивками да лапидарными «ага».

– Сальва, – бойко представилась девушка и добавила, смущенно и весело одновременно, что ее имя означает в переводе с арабского на французский «distraction».

Я было замялся с переводом, потому что по-русски это звучит как «развлечение» или… Ну конечно!

– Сальва значит «забава»! – объявил я Коле. – В русских былинах есть такой персонаж – Забава Путятишна. Помнишь?

– Хрена се, – озадаченно пробормотал тезка. – Ну ладно, Сильва так Сильва.

– Сальва, Коля.

– Ты спроси, они водку пьют?

Николай Самарин-Калмантаевский решительно брал быка за рога. Я спросил, не будут ли братья возражать, если мы пригласим их к себе – вместе с сестрой, конечно. Музыку послушать, поболтать. Они легко согласились. Отдельно, когда Коля и Сальва начали общение на невербальном уровне, жестикулируя и рисуя что-то пальцами на столешнице, я спросил у Юнуса, который в свои двадцать оказался здесь главным над семнадцатилетним братом и старшей сестрой, не оскорбит ли их, если мы в качестве угощения предложим наш национальный напиток. За малостью обменных денег каждый член группы тащил из дому не меньше трех бутылок водяры – на ченч или как рашн сувенир. Никакие увещевания и угрозы в областном «Спутнике» на тему «водка и комсомолец несовместимы» на группу не повлияли. Всем было известно множество примеров, доказывавших обратное…

Юнус заверил, что напиток не оскорбит, и уже через полчаса постучал в дверь номера, где был назначен сбор. В этой комнате расположился Николай с бородатым сталеваром Сашей, накануне отъезда в Марокко сломавшим руку и умело скрывавшим гипс до самой посадки самолета в аэропорту имени Мухаммеда V, чтобы не оставили дома как нуждающегося в постоянном наблюдении врача. Юнус протянул пластиковый пакет, в котором оказалась литровая бутылка опять же местного, но розового вина, финики и, конечно же, знакомые с детства апельсины, меченые ностальгическими черными ромбиками с желтой надписью «Maroc». Из-за спины арабского Ионы выглядывали прекрасный Иосиф (симпатичный, в самом деле, парнишка) и Забава, которую, кажется, переполнял еле сдерживаемый восторг ожидания радости и веселья. Интересно, у арабов имена дают сразу или немного погодя, когда характер ребенка хоть немного проявится? Как бы то ни было, родители Сальвы с именем дочери не ошиблись.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *