Кольцо в стене

Вскоре, прослышав о наших гостях, в номер набилось еще человек пять из группы, металлург Александр врубил купленный накануне магнитофон с моей кассетой только входившего тогда, на заре перестройки, в моду «Наутилуса Помпилиуса», в ход пошли и вино, и водка, запасы «пшеничной», «сибирской», «лимонной» и простой «русской» таяли на глазах, кто-то приволок трехлитровую банку домашних соленых огурцов, благополучно миновавшую все таможни и погранконтроль… В разгар веселья Николай вытянул из своего чемодана оренбургский пуховый платок и со словами «ты накинь, дорогая, на плечи» тут же и накинул его на плечи Сальве. Кстати и грянули:

«В этот вьюжный, неласковый ве-е-чер, 
Когда снежная мгла вдоль доро-ог…».

Хотя даже к ночи заоконный термометр не опустился ниже 28 градусов.

Вскоре Коля уже танцевал с Сальвой под «Бриллиантовые дороги», Юсефа с Юнусом наши бойкие комсомольские красавицы тоже вытащили в круг, а я с блаженной улыбкой попивал вино и взирал на дружбу народов в наилучшем, на мой тогдашний взгляд, проявлении.

Следом за «Дорогами», и без того «помрачающими рассудок», Вячеслав Геннадьевич Бутусов затянул хит сезона – «Я хочу быть с тобой». Переводится песня на французский очень легко, текст за душу берет мертвой хваткой, так что грех было бы не добавить трагической романтики молодым сердцам, и я завыл в такт мелодии: «Je veux ‘etre avec toi»6, а наши новые друзья сосредоточенно внимали свердловским страданиям.

Тут подвижная психика Сальвы переместилась в противоположную от веселья сторону, и девушка, хлюпнув носиком, принялась рассказывать, что в семнадцать лет ее выдали замуж, не спрашивая согласия, причем жениха она увидела только на свадьбе, некрасивого и старого (тридцать пять лет, кошмар). Да, у них был богатый дом, муж баловал юную супругу, но ей оставались только чашки-ложки-поварешки, никакой светской жизни, а так хотелось сходить в кино, на пляж, погулять-поболтать с подружками… Словом, спустя три года такое семейное существование настолько опостылело девочке, что она кинулась в ноги отцу, умоляя помочь ей развестись. Дети, слава Аллаху, у новобрачных за это время не появились, поэтому отец поворчал, но развода, в конце концов, добился. Приличное состояние и депутатство в парламенте страны ему в этом, к счастью, не помешали.

Все это я честно переводил Николаю, нависавшему над нами широкоплечей глыбой. По мере продвижения рассказа Сальвы к финалу лицо его все больше мрачнело. В конце концов, он витиевато прошелся по поводу мужа и местных обычаев и потребовал, чтобы я перевел следующее:

– В Афгане я таких пачками клал.

– Что говорит Николай? – обеспокоилась Забава, утирая батистовым мушуаром заплаканные голубые глаза.

– Он говорит, что воевал в Афганистане, – дипломатично ответил я, опустив ненужный экстремизм. Честно говоря, мне казалось, что сам факт Колиного участия в войне с ее афганскими братьями по вере отпугнет от него девушку. Ближайшее будущее показало, что я плохо знал женскую психологию…

Снова была музыка, кажется, радио «Европа плюс Марракеш», расово близкие арабскому миру «Бони М», «Реки Вавилонские» – песня, текст которой меломаны могут найти в Библии, где он значится как псалом номер 136: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе». Все перепуталось в эти минуты в нашем номере – и еврейские тексты, и африканская музыка, и мусульманские обычаи, и арабская ночь, и русская водка. «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя», – наяривала Лиз Митчелл. Интернациональная банда потащила меня плясать в обнимку вульгарный вариант сиртаки, откуда–то появилось еще вино… Дальнейшее видится смазанным.

Часа в четыре утра кто–то, наконец, сообразил, что неплохо бы и поспать. Гости стали расходиться, и тут только я заметил отсутствие Сальвы с Николаем. Вышел в душную тьму и чуть не наткнулся на парочку, жадно до самозабвения целовавшуюся под сенью финиковой пальмы. Как говорится, нет нужды объяснять, что это были Сальва и

Коля

прожил все свои двадцать четыре года (за исключением 730 дней в х/б и кирзе) в маленькой деревеньке Красная Тура, до революции – Черная Тура. Почему новая власть, переименовав деревню, обошла идеологическим вниманием давший селу название главный водораздел губернии хребет Чернотурье, южные отроги Уральских гор, никому не ведомо. При последнем Императоре Всероссийском была деревня большой и богатой, хотя и лежала в стороне от торговых путей и ярмарочных мест. Растили чернотуринцы пшеничку твердых сортов, продавали всегда одному и тому же приуральскому купцу Хуснуллину, магометанину-миллионеру, а тот ее отправлял в Италию, где степное зерно земляки Энрико Карузо мололи в мучицу да готовили из нее свои знаменитые макароны. Тем и жила деревня, затерянная меж двух пологих, съеденных временем вершин – горы Гусиной, плоской, как табуретка, и горы Яман, повыше и поуже, смахивающей на длинноногий стульчик для годовалого ребенка. Пшеничных деньжат хватало на крепкие дома, скотину, шумные осенние свадьбы, щедрые пожертвования сельской церкви Успения Пресвятой Богородицы и даже на новомодные патефоны с пластинками – правда, итальянцу Карузо туринцы предпочитали Федора Ивановича Шаляпина. Небогато в Черной Туре жили только Пантелеймон Калязин и Федька Черепков. Первый – по причине беспробудного пьянства (он и золотую макаронную пшеничку на самогон пускал), а второй – от лени. Мог Федор целый день ходить из конца в конец деревни, толочься у подвод с мужиками, приехавшими на мельницу, торчать возле колодца с бабами, пускать с пацанятами по лужам кораблики-щепки… Но к работе душа у него не лежала. За дело он брался только когда прижимало – стена ли саманной избенки заваливалась, крыша ли дождь начинала просеивать. Федор единственный был в деревне, кто хлеб не растил, а перебивался огородом да рыбалкой, картошкой да коровой. Объяснял он свое почти полное безделье тем, что на японской войне его в ногу подранили, и теперь ему не то что вскопать или вспахать – наступить больно. Тут же и начинал прихрамывать. В деревне Федьку не любили. Толком никто не знал, почему, но относились к нему с опаской и как бы даже с брезгливостью. Говорили, будто жену бьет. Так и что – он один, что ли? А вот недолюбливали Федьку, и все тут.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *