Кольцо в стене

Дела в зажиточной деревне переменились после того, как Императора Всероссийского, оказавшегося в одночасье Николашкой Кровавым, сперва попросили с престола, а после и вовсе жизни лишили вместе со всем семейством и присными. Жизнь разделилась на белые и красные дни. Наезжали казаки, обиженные новой властью, забирали провиант и, мрачные, пропадали в ночи. Утром по их следам приходил отряд красных, проводил митинг, забирал провиант, вроде как для голодающих где-то братьев-рабочих, и растворялся в ковылях…

Первый снег прикрыл застывшую комьями грязь большака, но сотни лошадиных копыт вбили снег в землю, обозначили в белой степи черный путь. Казачки прокатились через Туру в полдень, считай, без остановки, только напоили коней. Красные же появились на рассвете, а за ними следом прилетел по-настоящему зимний, пушистый и медленный снег. Первым на сером в яблоках жеребце в родную деревню въехал красный командир Василий Самарин. Тому четыре года с лишним мобилизовали его на германскую войну, и вот, наконец, вернулся он в Туру. Первым делом завернул к отцу. Мельник Никифор Михеич Самарин сыну обрадовался, но красной ленты на папахе не одобрил, потому как про безбожную власть и наслушался, и нагляделся на ее представителей. Да и старшие братья Лука с Ильей, вернувшиеся с войны еще весной 1917-го, как только смогли дезертировать, Ваське выговорили, что со сбродом якшается, который честных хлебопашцев обирает за ради каких-то путиловских рабочих, а те чего-то ни одного плуга взамен хлебушка еще не прислали.

– Ни черта вы, как я погляжу, в мировой революции не понимаете, – в сердцах махнул рукой помрачневший Василий, дверью хлопнул и пошел собирать митинг.

Народ потянулся на площадь перед церковью, всем охота было посмотреть на красавца Ваську, заделавшегося красным сотником. А как Василий говорить выучился – словно по писаному:

– Товарищи крестьяне! Пролетарии сельского труда! Сегодня, в день первой годовщины нашей социальной революции, совершенной народными вождями товарищами Лениным и Троцким, мы приветствуем вас от имени всех угнетенных масс планеты, которая уже раскалилася от народного гнева и несправедливости эксплуататоров, и довольно одной-разъединой искры, чтобы поджечь мировой пожар не только в братской Германии, как то уже случилось в братской Венгрии, но и по всему свету…

Василий еще долго толок в ступе угнетенные массы, пока народ не заскучал и не стал переговариваться промеж себя. Младший Самарин тогда возвысил голос и потребовал того, на что не покушались до него ни белые, ни красные:

– …Для дела мировой революции, товарищи, которая уже не за горами, нам сейчас нужны лошади в количестве пяти. Самые сознательные сельские пролетарии могут добровольно привести по коню с десятидворка. Тем помогут революции.

Услышав в ответ гробовую тишину, Василий решил взять угрозой:

– Иначе мне придется коней реквизировать согласно моих полномочий, указанных в мандате.

Про реквизицию и мандат туринцы ничего не поняли, но угрозу почувствовали. И тогда из толпы голос как бы женский (после все бабы отказывались) прокричал:

– У твово-то папани пять лошадей как раз и наберется для мирового пожару!

Изменившись лицом, Василий Самарин поискал в толпе кричавшую, да наткнулся глазами на отца. Никифор Михеич глядел сурово, но с надеждой, что сын не совсем еще пропащий, одумается. Тогда и случилось то, о чем Василий не мог забыть до самой смерти, страсть как хотел исправить, да не мог.

– Для святого дела освобождения пролетариата я лошадей и у отца заберу! – выкрикнул он в ожидавшую ответа толпу.

Голос Никифора Самарина прозвучал спокойно и негромко:

– Одну, может, и дам. Но не боле.

Василий оглянулся на свою сотню, сформированную в губернском городе только неделю назад. Она в боях превратилась в полусотню – голодную, оборванную, израненную. Да еще и лошадей на всех не хватает. Он, Василий Самарин, – красный командир, он отвечает за людей, он обеспечивает здесь, в родных степях, победу мировой пролетарской революции, он должен преследовать белоказаков. И он своего добьется, как учил отец.

А отец стоял в трех шагах от него и сокрушенно качал головой: где, мол, Васька, твоя совесть?

Полусотня за спиной молчаливо требовала немедленного действия, и красный командир Василий Самарин потянулся за маузером. Рукой недрогнувшей достал из кобуры, прицелился отцу в грудь и спросил:

– Значит, гражданин Самарин, станете противиться реквизиции со стороны советской власти?

– Мне, Вася, эта твоя власть ни к чему. Меня отродясь никто не угнетал, и я никого. Мне заместо батраков сыновей родных хватало, – отец говорил медленно и даже тихо, словно печаль больно сдавила ему грудь, оказавшуюся под прицелом родного сына. – Бабка твоя меня родила в тот год, как царь крепость отменил, так что я – человек с первого своего вздоха свободный. Что есть у меня, все я сам заработал, да вы, сынки, помогали. И вот тебе мое слово: одну лошадь бери, твоя она, да езжай подобру-поздорову.

Сквозь обложные фиолетовые тучи пробился из-за горы Яман солнечный луч, ударил толпе по затылкам, а полусотне и ее командиру по глазам. Тень отца бросилась под ноги сыну. Никто не понял, почему в снежной вате, лениво летевшей с небес, треснула какая-то щепка, почему грузный Никифор Михеич встал перед Василием на колени, а после тяжело повалился на бок да так и остался лежать. Глухую минуту спустя уже заголосили бабы, а мужики ахнули и двинулись на красных. И если бы не трехлинейки, уткнувшиеся им в грудь, смяли бы и растоптали чужаков вместе с Васькой.

А тот вскочил на своего серого в яблоках и срывающимся голосом заорал:

– Революция не потерпит, чтоб ей поперек!.. Хоть кто!.. И с каждым так!.. Отныне приказываю именовать село в честь революционной годовщины Красной Турой… Церкву закрыть, чтоб без дурмана… Организовать комитет бедноты, председателем назначаю Федора Черепкова как беднейшего.

И всаживал, и вбивал шпоры коню в бока, и танцевал, и кружился волчком серый в яблоках, словно его бесы грызли.

Федор из-за спин локтями разгреб себе дорогу, пролез к Василию, вертевшемуся с конем, как ярмарочная карусель, и завопил:

– Слушаюсь, ваше красно благородие! Рад стараться!

Подошедший из церкви на выстрел и крики престарелый настоятель прихода отец Симеон в ужасе глядел на бесовскую пляску коня со всадником, на тело, засыпаемое снегом, на застывшую толпу:

– Каиново семя. Хамово отродье. Проклят Василий. Проклят во веки веков. И в род и в род, – только и смог сказать дрожащим

голосом

пули, свистящей у виска, долго и с чувством огромной убежденности, словно советский диктор, чирикал воробей под окном номера, скакал по фикусному листу, взмахивал крыльями. «Не иначе, перед дамой распинается». И точно: минут через десять он взлетел вместе с не видимой мною до того самочкой и упорхнул в сторону бассейна, продолжая что-то начирикивать ей. Видать, убедил не до конца.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *