Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч шишигам сказки сказывал

СТАЛ филином и полетел. Днём поспит в дупле, ай на ветке, где потемнее, а ночью опять летит. В одну ночь стокыль пролетал, как в два дня и две ночи на лошади. Вот однысь еле добрался до лесу до зари. Филину солнце глаза жгёт – не полетаешь. Прицеливается, где нежить, уголок потемнее. Зыскал один такой, токыль туда – а темь уходит. Он дальше искает, нашёл, а она зараз и убёгла, ровно кто увёл. Дометюкал: хозяин, знать, лесной водит. Сожмурился, стал  через закрытые глаза оглядываться, как его дед Пугач научивал, есиль захочется шишигов повидеть. И вот усмотрил – сидит, стал быть, на пню старичок чудовой: бела борода по самы по колена, чёрна шляпа на голове, молвит он по-сердитому: «А ну, птаха чужая, вытрёхивайся с мово лесу, ежли не хочешь в рабство повсегда!»

«Дак я не птица, хозяюшко, я человек. Прости, что без твово дозволения, допусти в твоем лесу соспать маненько, а то больно я излетался».

Говорит лесной: «Ну, дак обратись, а то невеже пред хозяином рядиться да прятаться».

Обратился он. Поглядел лесной да и спытывает: «А не ты ли тот казак, что про меня сказки сбрёшные сказывал по кабакам?»

«Я, батюшка, винуюсь».

«Я же тебя задавлю, подхвостница, судок солёный!»

«Помилывай, хозяюшко! Заслужу чем хошь!»

«Да к чему ты годный? Токыль брехать да веселуху хлыстать! Ладно, иди со мной! У меня сегодня гости дорогие – водяной-братушка да домовой-сватушка. Им ты тоже досаду сделал. Ежли скажешь нам такех сказок, что всем нам покажутся, то мы тебе прежни твои сказки простим. Иди тогда с Богом. А ежли не угодишь – сам причинный».

Пришли к лесному в дом. Снаружи – дом обныкновенный из бревён, а как внутрь вошли — там два старика сидят. У одного борода зелена, ровно речна трава, шкура лягушечья, башка востра да лыса, а между пальцами – перепонки.

Другой – ростом низенький, а в плечах  больше, чем высотой от полу, весь в волосах, уши торчком, ноги коротки, руки длинны.

Им борсуки  на задних лапах служат, грибы да ягоды подают. Быки да лягушки песнями веселят. Выпундрили буркулы на живого человека:

«Ет что ишо за диво? Откуль явился?»

Хозяин говорит:

«Ето казак Емеля. Он про нас бывалыча сказывал необычны сказки, людей утешивал. Теперь хочет и нас горемычных позабавить».

«Ну, не замай забавит. Бай, казуня!»

Напомнился он сказок, какех знал повеселее да чтобы шишигам не в досаду, засказывал.

А они сидят, и водяной-от кажен раз смеётся, а с ним  то леший, то домовой, а другой бирючится.

Вот домовой и говорит: «Ну, казачок, надоть уже давить тебя, долго уж  больно баешь».

И расправляет длинны лапищи да к нему потягивает.

Пожалился тут казачок:

«Вот, не на добро я родился! И царём не стал, и рубыль беспереводный не помог, и крылья-перья не помогли, и не дожил до большой милости щучьего царя! А смерть мне, видать, не двойная, а и вся тройная настаёт!»

Тут домовой с лешим со смеху засмеялись: «Глянь чего! Царь! Емелю на царство! Вот уж всех тогда насмешит сказками на царствии своём!» – а водяной призадумался.

Емельян Иваныч изготовился уж было смертужину принимать, а водяной-от и говорит ему: «Скажи-кося, Емелюшка, а с Дону ли ты?»

«Так точно, батюшка, с Дону».

«А с Зимовейской ли станицы родом?»

«С неё с матушки».

«А мнук ли ты Мишани Пугача?»

«Его самого прирождённый мнук и есть».

«Тогда погодите его, братцы, давить», – говорит  он другем шишигам. – «У етого казачка большая перед моей семьёй заслуга – он мово брата родного однова спас от верной смерти. Да ишо на Крищень! Ежли бы не отпустил его в тот день, то ему бы уже ни за что не возродиться, сами понимаете. Выходит, его Емеля не один раз, а повеки вызволил, стал быть многократно. И по веки мы все Емелины многократные должники. Так что, глупую досаду за пьяные баски и несмысленность мы ему можем извинить! Тем паче, что сами же ети байки друг про дружку Мишане посказывали. Мы, небось, ему запрета их пересказывать не клали».

«Раз так дело повертается, то уж, понятно, отпустим, да ишо и подарствуем»,  – соглашаются шишиги.

Говорит домовой:

«Вот тебе колечко. Етим колечком сможешь отомкнуть любую замычку, любую дверь, любые ворота. Токыль приложи, где заперто – отопрётся».

За ним и лесной дед сказал:

«Вот тебе, Емеля, шляпа», – и шляпу с себя снимает. – «Наденешь её – кем хошь тебя другие люди увидят, ай вовсе-совсем не увидят тебя. Токыль помни, что ето не так, как ты филином летать можешь по-правдому. От шляпы одна видимость, глазам замстение. А есиль докий кто на тебя поглядит, то сметюкает, что ты ряженый».

Дал и водяной подарок:

«На-кось кружку. Ею скокыль ни черпай – не будет переводу никакому питью ни там, откуль зачерпнёшь, ни там, во что перельёшь. А когда будет нужно тебе помощи от нас, придумаешь, небось, и сам, как нас позвать. Чем сможем, подсобим. Ну а теперь иди, царь-государь, в добрый час, занимай свой престол!»

Ну и пошёл он далее. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *