Пугачевские сказы

как Емеля царем стал

ШЕЛ ОН по земле, летел по небу и добрался до самого до Яика. Пришёл опять к Ерёминой Курице, говорит:

«Ну, Степанушко, созывай всех, а то позамешкался я маненько. Не ускорил к концу багрения, дак начнём опосле плавни. А то вонедак и до нового багрения не соберёмся!»

В один день собрались все казаки с ружьями, с саблями, а казак Лысов пушку приволок, а Чика – знамя да учёного парнишку Ваню Почиталина.

Он умел поважнее любого писаря выводить на любой лад словеса грамотные.

Кричат все:

«Послужить желаем государю Петру Фёдоровичу!»

А государь и отвечает:

«Молодцы, что такое у вас усердие. Жалываю вас землями и лугами, и Яиком от верху до низу! А Лысову быть полковником, а Чике – первым  енаралом за их почин, а Ванюша Почиталин будет думным дьяком! Служите – и вам будут чины и честь!»

Казаки, понятно, до чинов охочи, не кажен день, чать, в старом времени чинов охапки раздавали.

«Веди, говорят, нас, царь-батюшка, на всех твоих врагов-неприятелей, командывай нами, как твоей милости захочется!»

Он и говорит:

«Чтобы государственный порядок был, нужно манифест издать. Садись, Почиталин, пиши манифест, как я казачкам обещал, да чиновникам, есиль мне служить не захотят, чтобы из крепостей уйти, оружие посдавать и насупроть меня, чтобы не служить, а не то – мой меч, их головы с плеч!»

Написал Почиталин манифест – всем показался манифест. Отвезли его в Яицкий городок, стали ждать, как ответят им. Почти все казаки тут к ним пристали да царёву войску ворота открыли, в город впустили. У старшины Мартемьяна Бородина ответ на манифест был короткий – он распоря ноздрю в Олинбурх убёг да всё семейство с собой увёз. А от чиновников так и не дождались ответа: они в крепости заперлись.

Оставили походного атамана Овчинникова со станицею казаков в осаде Яицкую крепость держать, а сами пошли, и все фарфосы да крепости поближности забрали, и великое множество и казаков и даже солдат к царю прислонилось.

Собрали круг, стали рассуждать, как им дальше пойти. Сидит царь-государь Пётр Фёдорович Емельян Иваныч, отца Филарета наставление  вспоминает и слушает, какая ему доля выйдет. Сам им так и сказал: вы здесь хозяева у себе на земле, а я у вас гость. Как решите, так и поведу вас, но уж тогда в том пути, который изберёте, я вашим хозяином буду.

Одни говорят, что надоть уйти от всех тутошных бед в Персию, как некрасовцы ушли, а другие им отвечают, что как, мыл, можно уходить, когда сам царь живой помазанный с ними здесь и просит их помочь ему на престол вернуться. Тоже с етим не поспоришь. А как воевать – есть два пути. Один путь пойдёт прямо на Казань да на Москву. Другой путь – на Олинбурх, а уж от него – на Волгу и потом уже на Москву, а другие сказали, что и не ходить можно ни на Москву, ни на Питер, а забрать весь Урал – Камень его тогда звали – да Сибирь, и будет ето поболе Руси. А там Русь и сама, скыди, на коленях приползёт, потому что одна Москва сама по себе ничего и не может, без однех яицких казаков да осетров через год собачьей смертью погибнет. Подумали все, подумали – вышло, что Олинбурх беспременно  брать первым делом и с землицей ровнять надобно: мало того, что в нём всё зло казакам собрано, ишо и опасно его, поворотимши на Москву,  позади себя оставлять. А за то, что государь етот злой вертеп уничтожит, к нему и  башкиры, и киргизы придут: им, чать, тоже Олинбурх досадил, а нонича в нём главные кровопивцы сидят, в штаны бурят – старшина Мартемьян Бородин да губернатор Ринсдорп. Вот и повесить их вместе на одной рели – и государству польза, и народу радость.

Такех было больше голосов – порядили идти на Олинбурх. По пути все крепости взяли. Редко каке с боем: им почитай везде ворота открывали.

Казаки да солдаты присягу принимали, командиров прогоняли, есиль не хотели присягать, а когда супротивность оказывали, такех и вешали. Но Емельян Иваныч науку отца Филарета запамятовал и лишний раз смертоубийства не приказывал делать, токыль когда сами люди так судили –  не останавливал, знал, что уже тут суд Божий. Ну друге крепости, знамо, приходилось боем брать, да потом сметюкал государь, что своим колдовским колечком он и ворота крепостные открывать может. Так и щёлкал крепости ровно орешки – без лишней пальбы да крови.

Начальников сажал новых, где надо, дальше шёл со своей армеюшкой. А набралась армеюшка вдесятеро больше, чем из Яика вышла. И калмыки пристали к государю-енпиратору, и от башкиров большой отряд ожидался.

Приезжал и киргизский хан Нурали, чебурахнулся, как положено, говорит:

«Мы дети степей, джигиты, твоей царской милости всегда служить рады!»

Барана подарил, а служить не остался, уехал обратно в степь. Таков, знай, у джигитов обычай заведён. Ну и без них войско прибавлялось мужиками да солдатами; им, небось, тоже бояре да чиновники – гнёт смертный, а тут царь милостивый от етого гнёту обвольку делает.

Вот дошли до Илека. Тамошный казак Иван Творогов поднял всю станицу, атамана связали, ворота открыли, государя-енпиратора хлебом-солью встретили. Приводит Творогов свово атамана на царский суд и говорит, он, скыдь, вор и обидчик. А не оттого, что он по-правдому такой был, а оттого, что хотел давно уже Творогов сам атаманом быть, а назначили не его. И настоял, что надо его повесить. И сам под рели подвёл, и петлю ему надел, и бочку из-под ног выбил.

Емельян Иваныч  тогда ему и говорит: «Будь, Творогов в Илеке атаманом!»

А Творогов уже по-другому придумал. Важнее показалось ему  при царе остаться. Но чтобы и в Илеке своей пользы не упустить, сказал он так:

«Прикажи, батюшка, с тобой пойти! А в Илеке посади атаманом брата мово Левонтья».

«Что ж, быть по-твоему. Вижу, ты казак верный да старательный – послужи мне!»

Сам подумал: «Говорил мне дедынька перед смертью про какого-то Ивана, да не договорил. Не то к худу етот Иван должен мне выйти, не то к добру. Поглядеть – вокруг меня добрые Иваны. Возьми хошь Чику, хошь Почиталина. Есиль так, то и Творогов должен быть к добру».

Токыль не знал того, что Творогов – человек лукавый и коварный, со всяким мытом. При царе служить шёл, а с брательником так сговорил, чтобы все указы да манифесты от царицы  сберегать в войсковой избе, и есиль начнут царицины войска преобладать, то рассылать ети указы и в одно с правительством петь.

А ишо прислал к Емельяну Иванычу богомаза:

«Надоть, говорит, вашего величества облик написать да повесить в избе».

Богомаз замазал царицу на патрете в войсковой избе да поверх написал Емельяна Иваныча обличье и приписочку сделал: «Пётр Третий Государь Всерасейский».

Поглядел государь и говорит:

«Молодец живописец, молодец и ты, Творогов. Будешь главным судьёй в моей походной канцелярии».

А у Творогова умысел с етим патретом был такой, чтобы, когда случится, что объявят царя самоназванцем, да начнут искать, то и предъявить облик сыщикам да сказать, мы скыдь, его разбойника напечатлели на холстине, чтобы легче было словить!

Такой был, что за одно всем угодить умел, етот Творогов!

Приводит он тут ишо одного человечка, говорит:

«У нас тут набеглый солдат прислонился, тебе служить хочет, да больно грамотный. Возьми его думным дьяком».

«Ну, не замай приведут».

Пришёл етот учёный солдат, государь его спытывает:

«Откуль явился солдубец? Кто таков?»

«Зовусь Адрияном Карницыным, служил в Олинбурхе. Вёз я, батюшка, письмо от губернатора Ринсдорпа, не своей храбростью вёз, по приказу. Тут меня и словили. А теперь я от того приказу свободный. Велишь – буду тебе служить. Не велишь – дак повесь на осине, ай на кол посади, ай в воду!»

«А ты грамоте, говорят, разумеешь?»

«Умею, царь-батюшка, и по-русски, и по-немецки».

«Ну, напиши тогда губернатору немецким языком мой именной указ, чтобы меня встречал да не супротивничал. Чать, ему, немцу, будет по-немецки понятней!»

Написал солдат указ, Емельян Иваныч послушал. Знамо, не понял ничего, но сделал вид, бытта ему больно  показался указ, да и говорит:

«Молодец! Будешь в моей канцелярии первым думным дьяком, а Почиталин, стал быть, вторым при тебе».

Ванюше Почиталину досадно стало: он и государя дольше знал, и первый манифест ему писал, и сам казак, а тут – солдат какой-то обошёл его! Ну промолчал на етот раз. Указ, какой солдат Адриян  писал, повезли перед войском поскорее в Олинбурх, в обход всех крепостей. А уже войско идёт по линии, крепости прибирает, государю-енпиратору к присяге солдат да казаков приводит. Первые были у них крепости на пути – Рассыпная да Нижняя Озёрная. В Рассыпную указ кориться да принимать государя  писал Адриян, а в Нижнюю Озёрную – Почиталин.

Когда к Рассыпной  подошли, там уже указ, солдатом писанный, прочитали.  Казаки доразу решили к государю-енпиратору склониться, коменданта связали да сами же и повесили: он чиновник был злой, зверь, а не человек. Ворота открыли. Понятно, солдату за такой полезный указ – всякое благодарствие.

А в Нижней Озёрной почиталинский указ попал прямо к майору-коменданту. Он его не послушался, другем читать не стал, робел, знать, что и его прямо тут повесят. Назюзился от робы да от горя – пошёл из пушек по государеву войску бить. Ну, конечно, ни в кого не попал, захватили крепость, майора в бою убили. Государь Почиталина не похвалил, а Творогов ишо и подъялдыкнул: «Что, Ванейка! Неважны пишешь грамоты! По солдатовым, небось, указам хлеб-солью встречают, а по твоим – пушками».

От того времени Почиталин имел на Адрияна досаду. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *